На пик по вертикали

Юго-восточный гребень

27887 футов

19:54

Небо уже успело полностью окраситься в чëрный, рассыпались звезды по каждому миллиметру, мерцая по очереди. К удивлению, Чимин в этот раз вовсе не волнуется о проходе этой устрашающей пытки, которая высасывает из него всю силу. Весь страх и тревога перед Южно-восточным хребтом окончательно отходит на второй план, когда на кону стоит их собственная жизнь.       Как только буря стихает, они без лишних раздумий выдвигаются и хотят догнать отряд как можно побыстрее. Благо кислорода достаточно, чтобы передвигаться смирно, без какой-либо паники насчёт воздуха.       И всё-таки Чимину кажется, что они что-то упускают. Вот только он не понимает, что именно… В душе просыпается странное беспокойство, словно надвигается нечто неведомое и необъяснимое. Испуганно озираясь по сторонам, Чимин пытается обнаружить причину страха, но в итоге ничего не находит. Казалось, время застыло вокруг. Исчезают привычные звуки горы — больше не остаётся скрежета снега под ногами, свиста ветра в ушах, шарканья одежды, лишь одни и те же повторяющиеся хриплые вздохи. Тишина — безликая и мрачная — повисла в пространстве. И только громкие, частые удары сердца гулом отзываются в ушах.       Они идут в полном молчании, так как сил, чтобы говорить не хватает. Если честно, то и Юнги и Чимину проделывать каждый шаг кажется адским мучением. Каждый новый несёт нечитаемые усталость и боль, поражая все чувствительные точки конечностей. Они понимают, что весь ужас не происходит во время метели, а после — когда начинаются удары заморозков. Помимо их налобных фонарей, вблизи не видно другого света, которая могла бы помочь с ориентацией во времени.       Бесконечная тропа, что словно не имеет какой-то грани, мучает не хуже, чем физическая усталость. Да и рассеянные мысли, что кружатся в разуме Чимина, никак не улучшают его самочувствие. А скорее наоборот — заставляет плутать в лабиринте образов и надежд.       Из цепких оков лабиринта размышлений Чимина выводит слишком громкий и неожиданный раскат грома, а после злую тьму неба рассекает пучок тончайших молний. Но, благо, Юнги хоть успевает крепко схватить Чимина за рюкзак до того, как нога Пака соскользнет со склона.       Чимин чувствует, как его сердце в первые три секунды не подаёт признаки жизни, а затем стучит так, словно готово вот-вот взорваться и выскочить наружу.       В следующую секунду они оказываются в объятиях друг друга, и снежная буря поднимается за считанные секунды: ветер завывает под капюшонами, наметая сугробы и ослепляя.       Юнги в разъярëнном состоянии сквозь зубы ругается и пытается унять в себе неизведанные ранее чувства, стараясь больше концентрировать на дальнейшие действия.       Такое в его жизни происходит впервые.       Не было времени говорить или даже думать. Юнги, отцепив их с Чимином верёвки, направляется к востоку в поиске надёжной «стены», которая поможет им пережить эту дикую ночь. В том, что ночь будет безумной и длинной, Юнги абсолютно уверен.       Никто не знает, сколько ушло времени на поиски, которые всё еще продолжаются с адскими мучениями. Попасть в снежную бурю в ночное время — это самая ужасная вещь в жизни, с которой Юнги пришлось столкнуться. Уровень видимости ближе к нулю, а чёрная мгла становится наиболее сложнейшей проблемой на данный момент.       Шаг за шагом, Юнги чувствует ноющую боль в мышцах, словно его избили толпой. Болят мышцы, суставы, передвигаться стоит немалых усилий, но надо двигаться и выполнить намеченное.       Как только Мин замечает хоть какую-ту ограду в форме камня, он сразу же падает на снег, желая только сомкнуть глаза и переждать это время. Мин уверен, что это событие войдёт в тысячелетие.       Юнги располагается рядом с любимым, который устал не меньше, чем сам инструктор. Откладывая огромный рюкзак в сторону, Пак теснее жмëтся к нему, пытаясь согреть обоих.       Честно, Чимин не испытывает никакого страха и паники, да и не задумывался о таких чувствах, которые могут в любой момент заселиться в его душу. Рядом с Чимином Мин Юнги — его герой, который слегка пглаживает его предплечье — в чем-то большом он не нуждается.       — Чувствуешь себя плохо? — интересуется Чимин, все никак не в силах унять беспокойство за самочувствие Юнги.       — Немного подустал, — решает честно признаться Юнги, стягивает кислородную маску с лица. — Хочу немного поспать перед тем, как стихнет метель, — бормочет устало.       — Всё в скором времени наладится, любимый, — тихо проговаривает Пак, словно успокаивая старшего и вселяя в него надежду.       Хотя это Юнги должен проговаривать те слова и полностью обеспечить своего снежного принца безопасностью. Но, к сожалению, Мин так обессилел, что даже не имеет возможности ответить своему мальчику. И это злит. Но от услышанного сладкого «любимый», он чувствует, как его ярость гаснет, а вместо нее в груди рождается нечто приятное, необъяснимое.       — Малыш, люблю тебя, — сонно произносит инструктор, чувствуя как его веки тяжелеют. И услышав в ответ непонятное бурчание, с легкой душой позволяет сну забрать его к себе.

***

Базовый лагерь

20:34

      Сокджин, что находится на грани безумия, лежит на кожаном диване под огромной дозы успокоительного, долго таращась в никуда. Даже после двухчасовой истерики, слёзы не перестают литься водопадом. Одна за другой. Одна за другой. Под опухшими глазами видно тёмные круги, лицо кажется бледным и усталым.       — Джейкей только что сообщил, что добрался до четвертого лагеря, — тихо произносит доктор Ким, входя в палатку.       Очень ярко чувствуется тяжёлый оттенок горечи, тоски и печали. Ким старается хладнокровно относиться ко всему этому. Не выходит. От слова совсем. Подойдя ко столу, он наливает себе стакан воды, чтобы избавиться от комка в горле и немного успокоиться. Болезненную тишину разбавляют только громкие глотки Тэхёна и редкие всхлипы распределителя.       — Команды благополучно прибыли в лагерь раньше на полтора часа, чем сам Джейкей, все живы и здоровы, — доктор Ким едва слышно проговаривает, получая в ответ безмолвие Сокджина.       Порыв ветра ощущается ярко, и по звукам понятно, что слегка моросит дождь, словно оплакивая уход инструктора Кима. Прямо как Сокджин, что разбит на тысячу кусочков. Капли дождя без конца падают на землю, словно пытаясь покаяться перед распределителем, что лежит, как тряпичная кукла, не реагируя ни на что.       — А Юнги? — звучит сломанный голос поломанного человека.       — На гребне, — отвечает Тэхён, покусывая нижнюю губу. — О… О инструкторе Киме я умолчал, — неожиданно заикается, присаживаясь за компьютером — нужно на время заменить распределителя.       Навыки и уроки Сокджина многому научили Тэхёна в сфере метеорологии, погоды и в целом схемы, из которой все распределяется и наблюдается. Помимо команд, только спустившихся с горы, нужно было следить и за следующей командой и погодных условиях, пока заместитель Сокджина не прилетит в Непал.       Слухи о Намджуне уже успели распространиться, каждый был удивлен, опечален и разбит. Помимо тяжелой смерти инструктора Кима, все так же были в курсе и о разбитом состоянии Сокджина, у которого болит душа пуще всех прежних его мук.       Многие знают, в каких в отношениях были те двое: они были ближе чем какие-либо друзья, что способны понять друг друга без слов. Общие друзья так же чувствовали притяжение тех двоих, а некоторые из знакомых видели в них пару. Тэхён, открыв вкладку, изгибает брови, ибо он замечает, что в последующие дни погода изменилась до неузнаваемости: до этого синоптика отображала благополучные цвета, а штормовых циклонов не было. Но на данный момент доктор Ким ничего их этих положительных факторов не смог заметить. Все идёт наперекосяк.       — Отмени сходку тринадцатого и пятнадцатого мая, — сзади доносится голос Сокджина. Доктор Ким оборачивается в его сторону, сталкиваясь с чужим взглядом. — Сообщи инструкторам.

***

Юго-восточный гребень

27887 футов

11 мая 1996 год

04:46

— 23 С

      — Малыш, вставай, нам пора, — негромко говорит Юнги, как обычно оставляя короткий поцелуй на холодной щеке.       Мин тихо скулит, виновно смотрит на своего парня, мучается, что его Чимин вынужден страдать от холода только из-за него. Навязчивые мысли целиком пожирают изнутри, и Юнги чувствует сильнейшую вину перед Паком, у которого подрагивают ресницы.       Отлепив веки друг от друга, Чимин смутно разглядывает человеческий силуэт, склонившейся над ним. «Юнги…» — пронеслось у него в голове, словно иного человека быть может. Полностью придя в себя, он замечает глубокую морщину на лбу Юнги, который уже принял сидячее положение.       Лицо у него искажено угрюмой гримасой, а губы сжаты. Чимин тянет руку в перчатке Юнги, чтобы перенастроить его внимание на себя. Он частично понимает, в чём заключаются все его невзгоды, и таким образом лишь хочет, чтобы Юнги не ушёл в себя слишком глубоко.       Оба парня знают, что ситуация не из самых лучших, но остаётся неизбежной. Но порой нужно проходить такие тяжёлые испытания на пути к гармонии и счастью. Чимин старается не зацикливаться на холоде, который проникает до самых костей, и не думать о страшных исходах событий, какие могут произойти когда угодно.       — Как самочувствие? Сильно холодно? — с неким волнением спрашивает Юнги, присаживаясь рядом с Чимином.       — Не холодно, — врëт он во избежание проблем и переживаний. Холод проникает сквозь ботинки, пальцы ног замерзают так, что даже болят. Чимин активно начинает двигать ими, стараясь восстановить циркуляцию крови. — С тобой мне не холодно, — проговаривает Пак, льнет в объятия к Юнги.       Главный инструктор на секунду улыбается и обратно надевает кислородную маску. В голову отдает слабая боль, от мгновения спокойствия глаза закрываются сами собой, и поневоле его одолевает сонливость. Юнги хмурится, с трудом прогоняя дремоту, ибо окошко проспать он не намерен.       — Малыш, не засыпай, — хрипло тянет Юнги, наблюдая за задремавшим Чимином в его руках. Встряхнув головой, Мин аккуратно дёргает парня, чтобы тот наконец-то проснулся. — Вставай золотце, нам в путь.       — Сейчас, — кивает Пак, подтягиваясь руками.       Они подкрепляются последними порциями сэндвичей и прохладным чаем, которому уже больше суток. Как только в желудок поступает еда, они чувствуют себя намного бодрее и сильнее, желая поскорее отправиться в путь.       — Будешь? — Юнги показывает свой сэндвич, заметив голодный взгляд парня. Чимин отрицательно вертит головой, отводя взгляд. — Поешь, — требует от него Юнги, протягивая свою порцию. Чимин смотрит на него удивленно и отрицательно хмыкает. — Малыш, поешь, я не так уж проголодался, — настаивает Мин, и Чимин замечает его тяжёлый взгляд в свою сторону, что заставляет подчиниться и забрать из рук этот сэндвич.       Юнги улыбается напоследок и встаёт, принимаясь копошиться в рюкзаке. Чимин с трудом откусывает кусок хлеба, чувствуя себя неловко. Он знает — Юнги соврал о том, что не голоден. Ведь Чимин по одному его взгляду понимает, насколько тот хочет подкрепиться.       Смотря в темноту, Чимин мысленно подбадривает себя тем, что осталось совсем немного. Нужно преодолеть каких-то 700 футов, и они успеют дойти и до Балкона. Хочется как можно скорее вернуться в базовый лагерь и, наконец, почувствовать себя свободным.       — Малыш, мы можем выдвигаться? — внезапно спрашивает Юнги, который видимо уже подготовил всё нужное для спуска.       — Да, я тоже готов, — кивает он головой, собирая в свой рюкзак вещи и мусор.       Уже в пятнадцать минут шестого они двигаются с места, медленно спускаясь по склону. Юнги, как всегда, идет позади Чимина, крепко прикрепив его к себе. В начале пути Чимин чувствовал себя не очень-то хорошо. Каждый шаг замёрзших ног приносит дискомфорт, но благодаря активным движениям и походам, через пятнадцать минут у него ноги согрелись и стало намного удобнее передвигаться.       Но больше всего было нелегко справляться одному с веревками для самого Юнги, который каждые десять минут приостанавливается, чтобы отвязать и закрепить снова веревку. Он настойчиво игнорирует все попытки помочь от Чимина, предпочитая заняться таким ответственным делом самостоятельно.

6:24

      Яркие лучи солнца золотят гребень скалы, и Чимин улыбается, заметив первые лучи, что дарят новую надежду для них. Восход для Чимина является чем-то великим и могущественным. Каждый восход становится началом чего-то хорошего, благополучного и удачного. Каждое новое восхождение Солнца — это напоминание о том, что нужно жить полной жизнью. Поэтому сейчас вместе с рассветом Чиминов дух тоже поднимается. Как и снежный ветер на их пути.       Но хорошо, что ветер несильный, да и это вовсе не мешает ни движению, ни видимости. Только вот шаг за шагом Юнги начинает отставать от гиперактивного Чимина, каждый раз делая передышку.       — Юнги, может, всё же нам стоит отдохнуть? — через некоторое время спрашивает Чимин, подходя к Юнги, который замер на месте.       — Всё в порядке, не волнуйся, — отмахивается Юнги, что дышит как-то странно.       — Нужно сделать паузу. Мы не в том положении, чтобы тратить все силы, — отвечает Чимин.       — До Балкона осталось всего ничего. Как доберемся туда, мы обязательно сделаем перерыв. Ещё и ветер усиливается, — проговаривает главный инструктор, положив руки в перчатках на плечи Чимина. — Давай ещё чуть-чуть спустимся? — настойчиво просит он, а Чимин понимает, что не может ему отказать.       Он не хотя кивает Юнги, пытаясь унять внутри странное чувство. Да у него у самого все тело ноет, но отчасти Мин прав — ветер ощутимо разыгрывается.

Балкон («The Balcony»)

27559 футов

07:19

      Как только они доходят до нужного места, Юнги сразу же валится на снег, желая только одного — немного поспать и набраться сил. Чувство уязвимости и ноющая боль в мышцах покидать не собираются. Несётся дрожь по телу, становится совсем холодно.       Чимин ложится рядом, опираясь о камень у бока Юнги, укладывает голову на его плечо. Боль в ступнях перетекает в икры, заставляя ощутить сведенные мышцы. Им нужен этот отдых. Ради их же блага стоит продлить перерыв на полтора часа.

***

Базовый лагерь

7:33

+ 6 С

      — Приём, это Сокджин, — вернувшись на базу, он сразу же принимается включать рацию и поймать эфир. Заснуть не получилось, так же как и прийти в себя и наконец-то собраться с шумящими в ушах мыслями. Внутри всё ещё свежие раны кровоточат, обильно истекая Алой жидкостью.       Внезапно слышится шорох и звук ветра, на линии появляется Джейкей:       — Я на связи, — доносится холодный голос австралийца, что пропускает по коже табун мурашек.       — Вы как? Где находитесь?       — Через полчаса уже доберёмся до третьего лагеря. С нами… — выдохнул Джейкей. — С нами всё хорошо. Что-то известно про Юнги с Чимином?       — Нет, — Ким качает головой, устало протирая переносицу. — Последний раз выходили на связь к полуночи, а сейчас я не могу с ними связаться. Я-я даже не знаю что делать, и как быть… Я не понимаю, как связаться с ними…       — Хэй-хэй, потише Сокджин, — Джейкей принимается успокаивать своего коллегу, у которого голос становится всё более надрывным, распределитель уже на грани. — Сейчас не время, чтобы нам сдаваться, ты слышишь? Они уже вторые сутки находятся на горе, просто давай попытаемся думать… о лучшем, — последние слова он едва выговаривает, изо всех сил сдерживая комок в горле и подступившие слёзы.       Говорить всё это не составляет труда, хотя на деле сам Джейкей не понимает, как дальше быть. Все три команды смотрят только на него, ожидая приказа и оглашения дальнейшего плана. Несмотря на то, что с каждым спуском становилось все легче, австралиец чувствует некую тяжесть на душе, она не по силам для него одного.       Никто из альпинистов не знает о смерти инструктора Кима, что усложняет всю ситуацию. Да и Хосок с Кэри не задают вопросов после возвращение на Балкон. Все ведут себя так, словно ничего странного не произошло, хотя сам Джейкей подозревает — некоторые альпинисты всё же в курсе недавних событий.        И Джейкею нужно шагать дальше, не оглядываясь, даже если тяжёлая ноша тянет к земле его плечи.

***

Балкон («The Balcony»)

27559 футов

09:54

— 16 С

      Чимин просыпается от обезвоживания, скорее желая сделать глоток воды. Всё тело онемело, вызывая колющие боли буквально в каждой клеточке. Всё же неудобная поза даёт о себе знать.       Если честно, он даже не заметил, как так быстро смог уснуть, игнорируя боль в ногах и холодную погоду. Но с каждым спуском ощущает, как температура воздуха поднимается, немного разогревая тело. Кто бы знал, что в просторах горы каждая цифра будет так значимо влиять на тебя, на твое здоровье, да и в целом на твою жизнь.       Прохладная вода становится спасателем от всех его невзгод и странных ощущений. Очищает его организм прочь от непонятных болей. Удовлетворенно промычав, он снова возвращает на лицо кислородную маску, хотя сильной напряженности, как на Юго-восточном гребне, он не чувствует.       Спуск хорошо влияет на человека. Когда ты медленно, но постепенно, выходишь из «Мёртвой зоны», это придаёт намного больше сил и мотивации. Да и о страхе речи идти не может.       Заметно отличаются и давления воздуха, и погода, а также уровень разряженности кислорода. Чимин буквально начинает чувствовать, как его круглосуточная головная боль потихоньку отступает, отчего становиться даже морально легче.       Напоследок взглянув на своего мирно спящего парня, Чимин не может сдержать грустную улыбку, смотря на красное, морщинистое лицо Юнги. Он является бесценным подарком в его жизни. Да и Пак все ещё поверить не способен, что Юнги теперь принадлежит.       Обратно укладываясь рядом с Мином, чувствует — его одолевает сильная тоска по своему парню и его прикосновениям. Несмотря на то, что Юнги был рядом всё это время, Чимин понимает, что он скучает по тактильному контакту между ними. Хотелось дотронуться к Юнги не через толстые перчатки, а кожей к коже, после полностью растворяясь в нём.       Дикое желание одолевает его, из-за чего Пак избавляется от своей правой перчатки и голыми руками проникает в чужую перчатку, сплетая их пальцы.       Тепло. Как же тепло. От его горячих рук всё тело разогревается, и Чимин сильнее прижимается к Юнги, большим пальцем поглаживая тыльную сторону ладони. Веки сами собой прикрываются, ощутив комфорт и спокойствие. Почему-то держась за его руки, Чимин всегда чувствует себя так свободно и легко, словно вольная птица, которая смогла наконец-то взлететь в небо.       Но это чувство спокойствия исчезает так же быстро как и появилось. Чимин резко распахивает глаза, подпрыгнув на месте, крепко сжимает чужую ладонь. Она оказывается горячей. Его ледяные ладони сейчас горят не хуже пламени.       Пак быстро высовывает руки, и дотрагивается до лица Мина, который всё так же мирно спит. Горячий, его лоб тоже горит.       — Юнги, любимый, просыпайся, — поглаживает он его по щеке, судорожно выговаривая слова. Не откликнувшись, Мин продолжает спать, ни на что не реагируя. — Родной мой, просыпайся, ты весь горишь, — его голос сильно дрожит, и Чимин вот-вот готов разрыдаться от того, что Юнги всё ещё продолжает лежать, не шевелясь.       Чимин резко приподнимается с места, вовсе не волнуясь о хлестнувшей боли в икрах, забирая рюкзак Юнги к себе. Открыв его, он начинает копошиться в карманах в надежде найти хоть что-то, что может помочь ему в данный момент.       Не найдя подходящую вещь, он спешно возвращается к Юнги, поглаживая его горячее лицо.       — Любимый, просыпайся, — умоляет он его, начиная трясти чужое тело, но результата от этого нет. Ничего не соображая, Чимин тянется к карману его куртки и, порывшись, находит рацию. Пак понимает, что его руки сильно дрожат только тогда, когда он судорожно начинает набирать номер эфира, ошибаясь по сто раз. Наконец, полностью набрав команду для связи с базой, он нажимает на нужную кнопку, спешно проговаривая:       — Приём, Сокджин, это Чимин. Юнги плохо.       Ни писка, ни звука не слышит. Никто ему не отвечает.       — Приём, главный инструктор находится в крайне плохом состоянии, отзовитесь прошу, — снова пытается он выйти на связь, но, как и прежде, ему никто не отвечает.       — Чёрт побери, — шипит он озлобленно, заметив, что рация не мигает синим цветом. Быстренько поднявшись, он возвращается к рюкзаку Юнги, в котором теперь сложно отыскать те самые нужные батарейки… Отмороженными пальцами, он едва движет ими, но старается как можно быстрее поменять батарейку на новую. Злость на себя превышает все границы и уровни, а с этим к нему приходят и слёзы ярости, страха и обиды.       Как только он нажимает на кнопку рации, она характерно шипит, тем самым радуя Чимина.       — Приём Сокджин, на связи Чимин, — пробует он снова, надеясь на самый лучший исход ситуации. — Вы меня слышите?       Безмолвная тишина.       Чимин ударяется в панику. Не зная, что делать в таких экстренных ситуации, он начинает жалеть, что ни разу не прислушивался ни к кому, кто говорил о первой медицинской помощи. Ему страшно. Страшно потерять Юнги таким глупым образом, страшно лишиться его из-за своей неграмотности.       Внутри всё трясётся и колет. Некоторое время он сидит, болезненно вслушиваясь в ощущения собственного тела, пока не понимает, что рация в его руках издает звуки:       — Чим…ин… ты меня слыш-шишь? — с помехами и заеданием слышится голос распределителя, что является на данный момент ангелом-хранителем. Чимин, услышав желанный голос Сокджина, подпрыгивает, притягивая ближе рацию.       — Слышу-слышу, — всхлипывает он, крепко сжимая рацию в руках. — Сокджин, помоги мне. Помоги мне спасти его, — умоляет Пак, каждый раз поглядывая на Юнги. — Я-я не знаю… Я просто хотел подержать его за руку и…       — Чимин, попытайся успокоиться, — просит его Сокджин.       — П-получилось, что я… Я не смогу ему…       — Чимин, слушай меня! — повышает Ким голос, заставляя того собраться с мыслями и угомонить нахлынувшие эмоции. — Вы сейчас где находитесь?       — На Балконе.       — Как там с погодой?       — Всë тихо, иногда ветер бывает, но это не страшно. Нет, — качает он головой перед тем, как вдохнуть поглубже.       — Что с ним произошло? — осторожно спрашивает распределитель Ким, пытаясь унять дрожь в теле, что автоматом готовит его к самым худшим новостям. Он до боли зажмуривает глаза, хватка его крепкая, словно вот-вот сломает рацию напополам.       — Температура. Юнги весь горит.       — Чёрт… — тревожно выдыхает Сокджин, качая головой. Тэхён, что сварил успокаивающий травяной чай для распределителя, забирает его из дрожащих рук рацию, принимаясь взять всю ситуацию в руки.       — Это Тэхён, Чимин. Юнги может мне сказать, что он чувствует на данный момент?       — Н-нет, — надрывно отвечает он, качая головой. — Юнги не просыпается, — проговаривает Чимин, измученно выдавливая слова. — Он весь горит. Пожалуйста, помоги мне, я не знаю, что делать, — он почти умоляет доктора Кима, разрываясь на две части.       — У вас есть термометр?       — Нету. Я обыскал весь рюкзак, но не нашёл. Да и не припомнится мне, что бы мы брали градусник с собой, — на выдохе молвит он, держа в руке маленькую коробочку.       «Дела плохи» — думает про себя доктор Ким перед тем, как выговорить:       — Какие симптомы у него наблюдаются помимо температуры? Как до этого он себя вёл? — спрашивает, поглядывая на Сокджина, что не отходит от него. — Кашель с кровью присутствовал?       — О Боже, нет, — Чимин испуганно качает головой, не желая думать о таких страшных вещах. — Я заметил слабость в его движениях и частую сонливость, — проговаривает он, не отводя взгляда от Юнги. — Хотя, это может быть от переизбытка активности…       — Лихорадка, — Тэхён резко перебивает Чимина. — Это вполне может быть лихорадка. — повторяет он, взволнованно блуждая туда-сюда по базе. — Посмотри, есть ли в аптечке парацетамол?       — Секунду, — быстро отвечает Чимин, повторно просматривая названия всех лекарств. Замерзшая рука вовсе отказывается работать. Кожа неприятно тянется, а рука совсем шершавая. — Нет, парацетамола нет.       — Цитрамон? Ацетилсалициловая кислота? Может быть, ибупрофен? — начинает тот перечислять разные препараты, пока Пак судорожно берется исследовать каждую пластинку и баночку лекарств.       — Нашёл! — восклицает он, крепко держа в руках пластинку ибупрофена словно боясь, что та может ускользнуть из его рук.       — Отлично, тогда заранее приготовь воду и лекарство рядом, а затем нажимом в челюсть открой его рот, проталкивая таблетку. Препарат начнёт действовать где-то через полчаса, — пошагово объясняет Ким, придерживаясь спокойного тона. — Самое главное — не поддавайся своим негативным эмоциям, старайся держать себя в руках. Если при тебе имеется… прими для своего же блага.       — В этом нет необходимости, — отвечает Пак с грустью в голосе. — Я держусь. Я стараюсь держать себя в руках.

***

Балкон («The Balcony»)

27559 футов

11:18

— 15 С

      — Малыш… — едва слышимо зовет его Юнги, чувствуя себя намного лучше, чем прежде, глазами ищет своего снежного принца.       До боли в глазных яблоках прямо на него падает свет Солнца, принося огромный дискомфорт, несмотря на то, что он всё это время находился в очках.       — Юнги, любимый, — внезапно в поле зрения главного инструктора появляется Чимин, нависая над ним. — Ты как? — Быстро избавившист от перчаток, Пак начинает осторожно поглаживать чужое бледное, словно фарфор, лицо, которое пока лишено румянца. — Я так переволновался, — признаётся он, выдыхая облегчённо, когда понимает, что температуры больше нет. — Я так переволновался… — твердит снова, прижимая его к себе.       — Прости, золотце, прости, что заставил тебя переживать, — искренне просит Мин, приподнимаясь. — Прости… — шепчет он перед тем, как оставить легкий успокоительный поцелуй на щеке парня.       После такого эмоционального часа, они решают немного передохнуть и позволить себе побыть в объятиях друг-друга, чтобы расслабиться.       Хотя Чимин частично во время этого отдыха не переставал проверять самочувствие Юнги и его температуру. Не отпускал его руки под спрятанные перчатками, поглаживая его кисти.       — Нам нужно выдвигаться, — через некоторое время ни с того, ни с сего Юнги резко заявляет об этом, начиная собирать свой рюкзак и готовить веревки в путь.       — Тебе нужно ещё немного передохнуть…       — Мы не можем просидеть так целую вечность, — перебивает его, проверяя свой кислородный баллон — осталось меньше половины.       — Нет, Юнги, — не унимается Пак, твёрдо проговаривая. Он становится впритык к Юнги, смотря в упор. — Мы никуда не идём.       — Не заставляй меня принимать крайние меры, — раздражённо проговаривает Юнги, максимально сдерживая вспыхнувшую ярость. — Я тут главный инструктор, и я решаю, как нам быть.       — Какие меры?! — скорчив лицо, Чимин чувствует, что по его телу растекается злость. — Значит, свою должность ты ставишь выше, чем наши отношения? Ты хочешь сказать, что моё мнение для тебя ничего не значит? — удивляется он, не веря своим ушам.       — Ты преувеличиваешь…       — Неужели? Ты даже вчера не смог учесть мое мнение, что не надо меня тащить наверх, на вершину, когда я чувствовал себя ужасно вымотанным. Именно из-за твоей глупой упертости мы попали в сильную бурю, из-за тебя страдаем тут! — повышает он голос, раня своими словами не хуже самого острого кинжала.       — Малыш… — скулит Юнги, пытаясь приобнять Чимина.       — Не трогай, не надо, — яростно отмахивается Пак, сделав пару шагов назад. — Я тоже устал, Юнги. Устал, мать твою! Ты думаешь, мне легко так ползать и с каждой секундой умирать? Я хочу как лучше для тебя, чтобы ты не умер, словно дичь, но ты же у нас эгоист, что только и умеет губить жизни! — плюется ядом, вовсе не соображая головой. За него говорит его острый язык и дикая злость…       Юнги неотрывно смотрит на него, застывая на месте как вкопанный. Да и через маску и очки невозможно понять, какое у него выражения лица.       — Выдвигаемся в путь через минут пять, — Мин выплёвывает фразу без колебаний, словно Чимин его гордость вовсе не задевает.       Как только Юнги без лишних слов отходит от него, чтобы прикрепить верёвки, Чимину доходят все его предыдущие слова, что обожгли Мина до плоти и костей. Всё, что он желал — это задеть инструктора для того, чтобы позаботиться о его самочувствии. Хотя сейчас Пак осознает, что только усугубил состояние Юнги и нанес ему глубокие раны…

27112 футов

12:15

      Всё то время, пока они спускаются, никто не смеет заговорить. Каждый из них старается больше зацикливаться на этих надоевших верёвках, стараясь вопреки осилить жгучую боль в груди.       В особенности Чимин. От нагнетающего стыда и вины в душе становится всё тяжелее. Больно не то, что передвигаться, но и просто дышать.       Это их первая сильная ссора за эти три два с половиной месяца. Пак места себе не находит, пока Юнги сзади плетëтся тише воды, ниже травы. Его мучают ужасные угрызения совести.       — Чимин, это мой лимит… — внезапно первым заговаривает Юнги таким же холодным тоном, что смахивает больше всего на какую-то формальность. И это ранит. Хотя, Чимин понимает, что во всём этом виноват только он сам.       Пак замедляет свои шаги, оборачиваясь назад к Юнги, который уже присаживается на снег и начинает копашиться в рюкзаке. Он неловко кивает, отводит взгляд, чтобы ненароком не встретиться с чужим. Чимин так боится увидеть в этих глазах разочарование…       — Выпей, — Чимин протягивает ему на половину пустую пластинку, пытаясь не смотреть на него.       — Спасибо, — инструктор принимает с его рук лекарство, непроизвольно коснувшись чужой руки, и глотает один кругляшок всухую перед тем, как немного вздремнуть.       Пак ложится следом рядом с ним, взглядом прожигая чужую спину. Становится холодно не от снега, а от отстранëнного Юнги…

***

Где-то между Балконом и

Лагерем № 4

27112 футов

12:55

      Боль в глазах. Юнги, очнувшись, первым делом чувствует жгучую боль в глазах. Болезненно задышав, он с трудом поднимает веки с маленькой надеждой, что это не то, что он смог себе надумать. До рези в глазах он всматривается в даль, пытаясь выхватить что-нибудь живое в неясных очертаниях под холмами. Юнги чувствует себя так, словно в них и правда гора песка.       — Пора собираться? — как-то сухо обращается к нему Чимин, нацепив на плечо свой рюкзак.       Юнги поднимается на ноги, покачнувшись, старается не обращать внимание на слезящиеся глаза. Пару раз поморгав, минуты три он пытается сфокусировать зрение и разогнать застилающую взор серую пелену. Не получается.       — Что-то не так? — Пак вздëргивает бровь, чувствуя чужой пристальный взгляд.       А Мин в это время не может разглядеть лицо своего парня под муторной пеленой. Всё теперь становится ясно — у него снежная слепота .

***

13:33

      Суровая метель всё также пытает их души, разбрасываясь своими ледяными шипами прямо в лица. Прошло уже полчаса с того момента, как Чимин с Юнги договорились о продолжении пути, коротко обмениваясь словами, но в итоге, Пак ждёт инструктора, что стоит возле верёвки, ничего не предпринимая. Действий больше нет.       Чимину изначально казалось, что он ведёт себя крайне растерянно из-за недавней ссоры, что потрясла их обоих. Но проведя уже достаточно времени в ожидании дальнейших действий главного инструктора, терпение Пака заканчивается.        Пак озлобленно фыркает, поднимается с места и направляется к Юнги оглядев разъяренным взглядом, он резко останавливается недалеко от Мина, что болезненно рычит и даже скулит, сильно сжав руками голову. По спине Чимина, что смотрит за этим, пробегает липкий холодок страха, и Пак слегка наклоняется к сидящему инструктору, тихо спрашивая:       — Что такое?       Его сиплый, взволнованный голос растворяется в шумной метели, и Пак даже сомневается в том, что тот его услышал.       — Глаза… — не человечески хрипит Юнги, мучаясь от ужасной боли. — Я ничего не вижу… — стонет он через сжатые зубы. И Чимин теряет краски с лица, пошатываясь.       Он мигом падает на колени, аккуратно обхватывая руками чужую голову, сильно прижимая к груди. Пак не сразу понимает, что дрожит, как осиновый лист, несильно всхлипывая. Ветер так же безрассудно нападает на него, швыряя в лицо крупные снежинки, и Чимин всё сильнее закрывает чужое лицо своим телом, оберегая от лишней боли.       — Всё наладится, всё наладится, — проговаривает Чимин, слегка отходя от него. Вытащив наконец аптечку со своего рюкзака, он оттуда забирает пластинку дексаметазона, параллельно цепляясь пальцами за термос, в котором был последний запас воды.       Быстренько избавившись от мешающих перчаток, он трясущимися руками помогает тому выпить таблетку противовоспалительного. И Юнги, наконец, убирает ладони от лица, чуть приобняв Чимина, который всё ещё продолжает прижимать его к себе.       Горячие слёзы беспрерывно стекают по щекам, обжигая лицо. Чимин сидит, не веря тому, что Мин ничего не видит. Больно осознавать это, но еще больнее — сидеть и не знать, как быть теперь.       — Малыш, спускайся без меня, — просит его Мин ослабшим голосом. — Не думай обо мне… я стану только обузой для тебя…       — Нет, нет! — резко перебивает его Чимин, судорожно качая головой, и так стискивает губы, будто старается изо всех сил, чтобы не развалиться на тысячи мелких кусков. — Не смей такое говорить, Юнги. Просто не смей. Я лучше умру с тобой, чем проживать все оставшиеся дни без тебя, — разбито произносит он, поглядывая на него через бушующую метель.       Казалось невероятно обидным замёрзнуть в этой забытой Богом и людьми глуши. Пережив все бедствия и испытания суровой горы, чертовски больно умирать в ста метрах от четвертого лагеря. Нарыдавшись вдоволь, Чимин вытирает лицо от влаги тыльной стороной ладони, которую очень тщательно вытер о куртку и осмотрелся вокруг: снежная вьюга встретила его без намека на ласку.       Он, напоследок посмотрев на совсем ослабшего Юнги, поднимается с места, аккуратно опускает его на снег. Почувствовав отсутствие Чимина, Мин про себя поблагодарил его за то, что он принял самое лучшее сейчас решение. С Юнги он далеко не ушёл бы.       Повыше подняв капюшон, Чимин укрывается от ветра, стараясь упрямо идти прямо против ветра. Пронизывающий северный ветер бросает мокрыми холодными каплями вперемешку с крупными хлопьями снега прямо в лицо, и растаяв, он стекает по подбородку вниз к шее холодными дорожками. Он старается не обращать на это ни малейшего внимания. Это ведь только ветер, это не страшно и не больно, даже не холодно, особенно, когда внутри есть намного более глубокие переживания, что не сравнятся даже с величиной этой горы.       Дойдя, наконец, до верёвки, Пак начинает как следует перетягивать и оттягивать верёвку, проверяя на стойкость перила, даже успевает осмотреть и страховку на надежность. Всё делает так, как ранее это делал Юнги, что старался как можно меньше принимать помощь от Чимина.       Если честно, Пак даже сам удивляется, насколько всё неплохо получается с первого раза, и это немного согревает его похолодевшую душу. Руки движутся сами собой, будто бы повинуясь неведомому, далёкому источнику мудрости.       Наконец справившись со всеми деталями, Чимин возвращается обратно к Юнги, который вовсе лежит неподвижно. Он принимается придерживать его и тащить прямо в сторону нужного склона.       Чимин лишь всей душой желает спасти своего же героя, который сейчас на грани между жизнью и смертью. Спасая Юнги, он не понимает, что становится спасателем своего спасителя.       Оказалось, что героями не рождаются, а становятся, когда осознают, что вообще есть это чувство, оказавшееся сильнее боязни опасности и смерти.       Пристегнув Юнги к страховке, Чимин выдвигается в путь, медленно спускаясь по склону. Несмотря на бурю, метель и мешающий снег, Пак упрямо шагает вниз, не обращая внимание на непогоду. Как ранее Юнги посчитал объем воздуха в баллоне, выяснилось, что, судя по показателю, они протянут только до утра. Да и последние запасы истрачены, несмотря на такой большую экономию пищи и воды. Всё-таки нет иных путей, кроме как идти прямо против воли судьбы, несмотря ни на что. Назад пути нет.       Позиция их остаётся такой же, как прежде: Чимин спереди, а Юнги сзади. Только вот единственный нюанс в том, что Паку приходится тащить инструктора за ноги, ибо Мин гаснет прямо на глазах.

***

Базовый лагерь

17000 футов

13:54

      Сокджин, что сидит за компьютером, полностью теряется во времени, глубоко вникая в свои отчеты и в бесконечные анализы. Иногда человек находится за компьютером и внешне кажется скучным, сидит, не поднимает глаз, сам в себе, держится особняком, но внутри него играет такая гамма чувств, такой диапазон переживаний, что понять и разделить это смогут единицы. Так сейчас и с ним.       В душе буря эмоций, ураган чувств, что тесно связано с Намджуном. Он не смог смириться с его смертью, с нею он не в состоянии согласиться. Слышится стук опустившегося стакана на стол, звук наливаемой воды, и распределитель залпом глотает холодную жидкость, запивая очередную таблетку успокоительного. Ещё чуть-чуть, и эти лекарства станут для него привычным рационом.       Внезапно печальную тишину прерывает доктор Ким, что буквально врывается в лагерь, тяжело дыша. От бега волосы выбились из-под бейсболки и растрепались. Он тяжело дышит, стараясь восстановить дыхание после спешки, и качает головой, то поднимая её вверх, то опуская вниз.       — Распределитель Ким… — попытался начать разговор. — Джейкей с командой вернулись.       — Уже?! — Сокджин вскакивает со своего кресла, недоумевая от услышанного. — Почему он меня заранее не предупредил? — начинает он суетливо копошиться, бросаясь в сторону выхода.       У главного входа людей довольно-таки много. Кроме вернувшихся альпинистов, толпятся и ребята из других команд, которые вышли, чтобы встретить первооткрывателей этого сезона с достойным шумом и поддержкой, поздравляя их с покорением самой высокой точки мира.       Сокджин, что уже стоит чуть поодаль от сыр-бора, терпеливо ждёт, пока внимание альпинистов доберëтся и до него. Сам того не замечая, он непроизвольно начинает глазами искать одного человека в этой толпе. Того, кто имел самую лучезарную улыбку и милую ямочку в левой щеке. Мужчину с темными глазами, сияющими ярче звёзд, они напрочь отгоняли все темные тучи с его души. Того, кто всегда казался самым угрюмым человеком, хотя являлся такой тёплой личностью, какую не сыскать на белом свете. Сокджин ищет Намджуна —парня, который заменял тысячу людей. Не отыскав, он чувствует огромную дыру в душе. Дыру, что даже сотней тысяч присутствующих не заполнить.       Подняв свой взор, Сокджин встречается с глазами Джейкеем, тот прямо на него. Они на секунду застывают на месте, боясь даже лишний раз сделать вдох, а потом падают в объятия друг друга и прижимаются с такой силой, что вот-вот земля под ними разверзнется от напряжения, и разразились бурными рыданиями. Они плачут вместе, разрываемые на части общим горем.       Джейкей, всё это время державшийся, как мог, сильно утыкается носом в грудь распределителя и содрогается в рыданиях, как и сам Сокджин. Он что-то неразборчиво шепчет и от бессилия падает на колени прямо в снег, тянет с собой Кима. Плачет, слизывая языком стекавшие на губы солёные слезы и не замечая, что все остальные плачут вместе с ним.       Это становитсв временем великой скорби для них обоих, для всех альпинистов и даже для самой горы, что стоит непоколебимо, похоронив бездыханное тело Намджуна под своим холодным покровом.       Боль утраты обрушивается без жалости, без предупреждения. Скорбь подобна набегающей волне. Она накатывает и закручивает в гигантском водовороте, грозя утащить на дно. Лёд никого не прощает, нет. Как и снег. И Хосок понимает, что он подобен суровым ледникам — себя он простить не может. Сказочный мир вокруг начинает медленно гаснуть, окуная его в пучину боли и вины. Дышать становится невыносимо, сосредоточиться на какой-либо мысли ещё тяжелее. Сердце ноет где-то глубоко внутри и стучит едва слышно, словно через силу. В груди давит так, что он не может выдохнуть. Слёзы продолжают катиться по мокрым распухшим щекам.       Инструктор Ким сдержал свое обещание — Хосок вернулся целым и невредимым.       А вот Хосок не смог, ведь поблагодарить Намджуна он всё-таки не успел…

***

Где-то между Балконом и

четвертым лагерем

26900 футов

13:54

      В это же время, Чимин так же старательно спускается, тащит Юнги за собой. Постепенно шагать становится всё тяжелее и тяжелее, запредельная усталость берёт своё… Горы становятся каким-то тяжёлым испытанием, поддерживающим безволие к движению.       Удерживать направление мешают снежная буря и слепящий ветер. Пак стонет, чувствуя, как крошится и рушится его воля. Колени дрожат, тело сотрясает в конвульсии. Он поспешно уходит в себя, призывая на помощь последние крохи силы и решимости. Он отобьëтся. Должен отбиться.       Всё же его разум побеждает, и Чимин останавливается на полпути, с трудом стоя на ногах. Снежный буран бушует с такой силой, что и минуты не проходит, как Юнги накрывает слоем снега.       «Подниматься нужно, — бьётся единственная мысль. — Подниматься живо да идти. Из последних сил»       Чимин и впрямь смог призвать все свои силы. Опираясь на правую руку, от натуги комкая в ладони снег, он чуть приподнимается. Ищет ступнями опору — да не выходит ничего. Ноги от холода он давно уже не чувствует. Их он ещё ночью перестал чувствовать. Вопреки всему этому, Пак искренне надеется, что не останется без одного пальца, как старикан Джек.       Из-за последних нагнетающих событий, Чимин только сейчас вспоминает своих коллег и друзей. Хотелось поскорее встретиться и поделиться своими эмоциями от сходки, как только он в здравии вернётся на базовый лагерь с Юнги. Если получится.       Ни страха, ни боли не ощущает, когда он думает о смерти. Своя же смерть ему не страшна и безболезненна, по сравнению с другими. Наверное, лучше потерять себя, нежели испытывать бесконечную скорбь по ушедшим родным.       Глаза не видят ничего, кроме проклятого белого снега. И Пак сдаётся. Закрывает их. Жмурится. Напоследок спешит подползти к Юнги, несмотря на то, что все тело сводит от боли.       Но ползти становится совсем трудно. Руки дрожат и, не выдерживая тяжести тела, подгибаются. Несколько раз он падает лицом в талый снег. Кажется, земля во много раз увеличивает силу притяжения. Невозможно больше преодолевать ее. Неудержимо хочется лечь и отдохнуть хоть немного, хоть на минуту. Но Чимин должен как можно быстрее дойти до четвёртого лагеря с Юнги, и этот долг на плече неистово толкает вперёд. И, превозмогая вязкую усталость в конечностях, он все ползёт и ползёт, падает, поднимается и снова ползёт, не ощущая ни боли, ни голода, ничего не видя и не слыша, кроме ветра.       Когда руки прекращают держать, он пробует ползти на локтях. Это очень неудобно. Тогда он ложится и, отталкиваясь от снега, намеревается катиться. Это уже что-то. Перекатываться с боку на бок легче, не требуется больших усилий. Только очень кружится голова, поминутно уплывает сознание и часто приходится останавливаться и садиться на снег, выжидая, пока прекратится круговое движение перед глазами снега, неба и скал.       Наконец дойдя до Юнги, он устало валится рядом с ним, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Смотрит затуманенным взглядом на обессиленное тело инструктора, что лежит сжимаясь всем телом.       Чимин медленно тянет руку в его сторону, аккуратно сплетая их пальцы воедино. Как же он любит его и как боится потерять. На лице рисуется легкая улыбка, когда Мин несильно сжимает его кукольные ладони, и этого достаточно, чтобы почувствовать поддержку от своего любимого.       Внезапно эту счастливую секунду обрывает сильный кашель Юнги, из-за чего тот начинает трястись всем телом. На автомате поднимаясь со своего места, Чимин немедленно укладывает лежащего Юнги к себе колени, слегка придерживая его за затылок.       — Приём, это Чимин, у нас тут неполадки, — вызывает по рации, всё также продолжая смотреть на Юнги. — Сокджин, пожалуйста, ответь… — тихо скулит, старается сдержать эмоции.       Его трясёт, как будто он наступил на оголённые электропровода босыми ногами. Он часто и глубоко дышит, лицо покрывается крупными каплями пота. Сильный страх захватывает контроль над всем телом, и он старается не сводить взгляд с Юнги, кого сгибает дрожью не хуже, чем его.       — Сокджин, на связи Чимин. Умоляю, откликнись. Моему Юнги становится всё хуже, ты должен помочь мне, — непрошенные слёзы скатываются по щекам вместе с потом. Внезапно он чувствует, как Мин сжал его очень сильно, безмолвно успокаивая его. Даже если у него не было возможности заметить те самые горькие слезы своего возлюбленного, он слышал негромкие всхлипы и сам сгорал изнутри.       — Чимин-а, я тут. Я с тобой… Расскажи, что случилось, — внезапно из эфира слышится дрожащий, запыхавшийся голос Сокджина, будто он после пробежки.       — Сокджин, пожалуйста спаси его, спаси моего мальчика от белой смерти. Он на моих глазах умирает, пожалуйста… — он жалобно начинает умолять распределителя, услышав тихое Юнгиево «я замерзаю».       — Что с ним?       — Ослеп… — всхлипывает Пак. — Он ничего не видит и ужасно ослаб. Ему срочно нужна экстренная служба, его нужно немедленно забрать, — он с болью проговаривает, сильнее сжимая рацию в руках. Тишина на той линии режет слух, треплет и без того потрëпанные нервы парня, заставляя того всё больше и больше умирать изнутри.       — Чёрт, — Ким, услышав новость, закрывает руками глаза и зажмуривается сам, стараясь не дать волю эмоциям. — Вы где? Успели дойти до четвертого лагеря?       — Нет, — качает он головой. — Нет, Сокджин. У меня сил не осталось… Я больше не способен тащить его дальше… — выдыхает он, поглаживая чужие руки через перчатки. — Но осталось немного, — Чимин поглядывает вниз, осматривая округу. — Меньше сорока метров. Помоги нам, пожалуйста. Спаси его. Самое главное — заберите его, я хоть даже если доползу, смогу дойти.       Сокджин от разрывающего голоса сам чуть ли не утопает в боли, вытирая непрошенные слёзы.       — Во время метели они не смогут вылететь… — через боль проговаривает распределитель. — Чимин, продержитесь ещё чуть-чуть, пока буря не стихнет до конца. Я обещаю, обещаю тебе, что обязательно вытащу вас оттуда. Только д-дай мне время, и я всё улажу, — Ким заикается, смотря на экран с синоптикой.       — Х-хорошо, хорошо, мы попытаемся. Мы продержимся, — отвечает Пак, кивая, и выходит из эфира. — Слышишь, любимый? Я дал обещание за нас двоих, теперь мы должны продержаться, пока Сокджин нам не отправит службу спасения, — надломленным голосом, осторожно наклоняется к Юнги, чтобы поцеловать его через капюшон.       — Малыш, оставь меня тут. Ты ещё успеешь дойти до лагеря. Ты ещё сможешь добраться туда…       — Нет, — Чимин сразу же перебивает его, испуганно вертит головой. — Нет-нет, я не оставлю тебя, — продолжает он, касаясь трясущимися ладонями лица инструктора. — Ты ведь знаешь, что я всегда буду рядом? — говорит с горечью, — Вдруг упадешь — подниму, случись так, что не смогу, — он проглатывает вязкую слюну через болезненный комок в горле, — то лягу рядом. И каким бы сломанным я ни был, я буду рядом. Всегда и навечно.       — Всегда и навечно… — Мин слабо улыбается, услышав свои же слова из уст Чимина.       — Не снимай, — рука Чимина останавливает чужие, что принимаются стягивать с себя очки.       — В них нет нужды, — отвечает инструктор, всё же снимая защиту для глаз. — Я и без них ослеп от твоей красоты.       — Дурачок, — через слёзы смеётся Пак, пальцем коснувшись бледного носа.       — Прости, прости за то, что из-за меня тебе пришлось страдать, — внезапно выдаёт Юнги. — Извини, что погубил тебе жизнь…       — Не смей… Не смей так говорить, Юнги, — захлёбывается он в слезах, крепко прижимая его к груди. Сказанные им слова режут где-то глубоко внутри острой болью. И Пак не прекращает качать головой, виня себя в том, что произошло утром. — Юнги, ты — лучшее, что произошло в моей жизни. Не смей, пожалуйста, не смей…       — Я так люблю тебя, — тихо произносит Мин, смотря на Чимина сквозь пелену, жалея только лишь об одном: он не сможет напоследок полюбоваться красотой своего принца перед смертью. Хочется запомнить очарование его коньячных глаз навеки. И его алые щёки тоже. А ещё создать с ним прекрасную семью и состариться вместе.       — Люблю, и я люблю, — наклонив голову, он прикасается лбом ко лбу, вдыхая его родной запах. Самый любимый.       — Опиши… опиши мне, что нас окружает, — просит Юнги, опаляя своим горячим дыхание губы Пака. Между ними расстояния почти не остаётся, но всё же оба так ненасытны и жадны. Жадны к прикосновениям.       И горы жадны, жадны к людям, что их любят. И горы жадны, что готовы сурово разлучать любовь…       — Идёт необычайно белый сказочный снег. Медленно, как в стеклянном шаре. Земли не видно — все пышно осыпано сверкающим, пушистым снегом. С западной стороны, за бушующей бурей стоят отроги горного хребта, а за моей спиной плавный склон, что когда-то мне казался более крутым, но сейчас, — Пак оборачивается назад, осматривая его, — рельеф кажется ровным.       Для Чимина, единственное, что здесь остаётся неизменным — это величие природы. Красота местных горных пейзажей по-прежнему непередаваема.       Если бы не эти ужасы, которые давно уже стали обыденностью, то Пак бы искренне мог заявить, что живёт в красивой сказке.       Но сказка уже давно закончилась. Холод, мороз и слёзы — вот всё, что сейчас представляет собой этот край.       Юнги, выдавив всю силу из себя, поднимается с места, и присев напротив Чимина, руками бережно касается его лица, утягивая в самый нежный поцелуй. Он целует, сминает самые сладкие губы на свете, а сам падает постепенно в бездну, умирая от своих же чувств. Их губы сливаются в долгом, чувственном и очень нежном поцелуе, оставляя обжигающее кисло-сладкое ощущение. В сердце инструктора противно ноет, боль укутывает все его сознание и душу, и мгла потихоньку возрастает.       Чимин, ощущая его запах, ставший родным, его колкую щетину на обветренном подбородке, целует губы протяжно, чувствуя его крепкие, загрубевшие руки у себя на плечах. Его колотит дрожь, но не от холода. Он словно умоляет согреть, также как и в ту прекрасную ночь, освещенной луной. И Юнги понимает.       Осознаёт, как это больно — переживать прощальный поцелуй.       Триста тридцать девятый поцелуй навеки останется болезненным, у которого не будет продолжения.       Они останутся у Вселенной в долгу.       Юнги первым разрывает поцелуй, и, не дав Чимину полностью сообразить, в следующую секунду со всей силой толкает его в грудь прямо на склон, на ногах Пак все же не держится.       От боли в глазах пляшут искры. А падение не заканчивается. Чимин катится куда-то вниз по наклонной плоскости. От страха и боли хочется орать дурным голосом, но дыхание еще не восстановилось после сильного удара Юнги. Нога цепляется за что-то, его разворачивает, и он головой вперед летит по склону. И с застывшими слезами в глазах, он теряет сознание.       Юнги сразу же валится на холодный снег и разрывается по частям, страдая от своих же поступков. И вдруг вся боль, душевные муки, терзания последних дней изливаются в душераздирающий крик. Юнги утрачивает самообладание. Страдание, ощущения предательства, тоски и гора вины теперь выходят со слезами. Вскоре его крики из воплей переходят в рыдания, а затем — в тихие всхлипывания. Разум медленно осознаёт реальность того, что произошло: он наконец помог Чимину избавиться от него. Помог Чимину продолжить свою жизнь. И теперь Юнги может оставаться тут до тех пор, пока…       Юнги останется навсегда. Останется со своей первой любовью.       — Сокджин на связи, приём, Чимин, ты меня слышишь? — откуда-то рядом доносится голос его коллеги, а сам инструктор больше не в состоянии двигаться, только частично содрогается от боли.       Чимин не должен сидеть рядом с ним и выжидать свою смерть в безлюдном месте. Юнги того не стоит. Он не достоин ни страданий, ни мук, которые он принёс младшему. Не стоит тех слез, которые тот пролил за все это время. Юнги не стоит Чимина.

***

Базовый лагерь

17000 футов

18:59

      — Приём, Лакпа, в срочном времени отправь на поиски своих ребят наверх, что находятся в четвертом лагере. Главный инструктор Мин с Чимином не выходят на связь уже пятый час, нужно поторопиться,— быстро и чётко проговаривает распределитель, как только улавливает с метеорологии, что снежная буря стихла.       Обреченно выдохнув, он кладет голову на стол, не желая думать о плохом. Не сейчас, только не сейчас. Негативу пока что места нет.       Надежда. Весь внутренний мир наполнен надеждой, которая не желает угаснуть так быстро. Сокджин чувствует. Знает, что они в порядке. Если его интуиция явно кричит об этом, то ему осталось только надеяться на самый лучший исход событий.       — Тэхён-а, ты здесь?       — Да, — отвечает доктор Ким, откладывая стопку бумаг в сторону. — С вами всё хорошо? — он становится позади распределителя, что сидит безвольно в своем кожаном кресле.       — Не найдется ли в твоей аптечке другое успокоительное? Эти уже меня не берут.       — Найдется,— отвечает Ким, удалившись ко столу. Сокджин что-то не внятное мычит ему, все так же продолжая валяться на рабочем столе.       Он не понимает, что овладело им: апатия или слабость. Хотя один другому не помешает. Ожидания ответов становятся такой мукой, что даже в начале распределитель не заметил, как непроизвольно начал грызть ногти. Такую привычку ранее он не имел.       — Всё готово, — подходит Ким через долгие пятнадцать минут, и Сокджин оборачивается назад, не понимая суть его слов.       Как только он поднимает голову со стола, в нос бьет пряный запах рамёна. И только тогда понимает, насколько сильно он проголодался.       Всё это время распределитель ни разу не питался, исключительно пичкая себя лошадиными дозами успокоительного. И Тэхён это при себя подмечал. За два дня он успел сильно исхудать, кожа обтягивала череп, и челюсть выпирала вперед. Руки были покрыты трещинами, наверное, от перепадов температуры. Единственное, что у него активно прогрессирует — это черные круги под глазами и депрессивное расстройство.       — Поешьте, распределитель Ким, — Тэхён протягивает ему свежеприготовленный суп.       — Спасибо, — отвечает Сокджин. — Спасибо за всю оказанную тобой помощь нам. В особенности мне, — тихая благодарность повисает между двумя мужчинами, и Тэхён замирает на секунду, не сводя взгляда с распределителя, что уже принялся есть суп. От благодарности в душе что-то кольнуло до приятности, ведь он никак не ожидал услышать эти слова. — Суп восхитительный. Вкуснее я никогда в жизни не питался.       — Я просто делаю то, что в моих полномочиях, — смущенно проговаривает он. — А насчёт супа… я вообще ничего не делал, просто свалил все специи и сварил. Большего ума не надо, любой бы справился.       — Тэхён, тебе нужно научиться благосклонно принимать похвалу, а не оправдываться каждый раз, — более собрано произносит Ким, смотря на него. — Просто кивай и улыбайся, тем более похвала заслуженная, правда, очень вкусно.       Идиллию парней обрывает наглый и бестактный Лакпа, который пулей влетает в лагерь, заставляя тех двоих пошатнуться. Непривычно неспокойный и запыхавшийся шерпа, что замирает у дверного проема, тяжело дышит, неотрывно глядит на Сокджина и еле выдаёт:       — Недалеко от лагеря нашелся альпинист в без сознании. Он лежал один. Маркус и его экипаж уже готовы к взлёту. Все ждут твоей подписи.

***

Непал, Катманду

Больница «Sumeru hospital»

12 мая, 1996 год

10:22

      Бывает, что нам холоднее всего не в разгар зимы и даже не в высоте около восьми тысяч метров на Эвересте — когда изо рта вылетает пар, ноги немеют от холода, а пальцы мерзнут и деревенеют. Бывает, что нам холоднее всего в теплом здании, где нет одного единственного человека.       За дверью слышны неразборчивые голоса снующих туда-сюда людей. Звук то нарастает, то стихает — словно волна накатывает на берег.       Ноздри впитывают легкий запах антисептика, смешанного со сладковатым духом стерильности. Так и есть, Чимин в больнице.       Поначалу Чимин ничего не видел — его веки были еще тяжёлыми после снотворного. Однако он чувствовал, что рядом кто-то есть. Он постарался дышать спокойнее и напряг слух. Но чья-то обжигающая ладонь легла на его руку.       — Приве-е-ет, — кто-то ласково протянул, пока Чимин пытался открыть глаза, но из-за снотворного это давалось тяжелее обычного. Как только он сильно зажмурился, его глаза разом перестали блуждать. Он встретился со взглядом распределителя Кима, который всё так же робко держал его за руки, неотрывно глядя на парня. Он был в небрежно накинутом на плечи медицинском халате, что оттенял его заострённые черты лица. — Мы скучали, — ласковым голосом произносит Сокджин, слегка поглаживая его волосы. Сзади появились Кэри с Хосоком так же в белоснежных халатах. Увидев их живыми и полными сил, Чимин слегка улыбнулся.       Повернуться к ним головой не даёт бандаж на шее, что крепко фиксирует поврежденную шею после последнего инцидента. Как говорит Сокджин, к счастью, всё обошлось не очень серьёзным сотрясением мозга и растяжением мышц и сухожилий шеи, которое нарушает их целостность.       Чимин быстро глазами пробегается по палате, ища определенного человека в рядах своих друзей.       Ребята, что сразу поняли, кого Чимин ищет, переглядываются с болью во взгляде, и Сокджин, качнув головой, вынуждает Пака посмотреть на него.       Кто же знал, что столкнуться с разбитыми глазами Чимина будет намного труднее, чем свыкнуться с тяжелой судьбой. Глаза парня блуждали, зрачки дрожали, словно каждый жил своей жизнью, в глубине которых вспыхивали золотые огни надежды и горе.       Ким, последний раз взглянув на ребят, руками залезает во внутренний карман пиджака, вытаскивая одну важнейшую вещь, которую нашел в рюкзаке Пака.       Чимин в неведении забирает с его рук белую нашивку, где черным шитьем стояла надпись:       Мин Юнги — главный инструктор по страхованию жизней.       А внизу мелким шрифтом нашита:       «Любовь — это сила, которая может сдвинуть горы».       Чимин держал в руках нашивку, что стала памятником героизма и горькой потери. В своих руках он держал мемориал своей любви. Своего героя.       По несколько раз проводил пальцем по его имени, и будучи, видимо, не в силах сдержать себя, стал содрогаться в рыданиях, сжимаясь клубочком.       — Прости, прости меня Чимин, — Сокджин произнёс это в слезах, притянув к себе, заставил Пака уткнуться в грудь. Чимин судорожно его обнял и разревелся ещё сильнее.       — Он меня предал… Мой Юнги меня предал, — бормотал он сквозь рыдания, и Сокджин почувствовал, как его рёв отдаётся вибрацией в его груди.       — Юнги тебя спас, — качает головой распределитель, поглаживая влажные волосы от пота.       Казалось, Паково сердце умерло гораздо раньше тела. Жизнь его ушла из него. Он рыдал от боли — обоюдной нескончаемой боли из-за разлуки. Сердце обливалось кровью, и душа ныла от страдания. Он продолжал выть где-то в глубине самого себя. Боль утраты становилась невыносимой из-за невозможности вернуть любимого человека.       — Он меня оставил… Бросил… — Чимин продолжал вопить, задыхаться от слёз и боли, что пронзала его полуживое сердце. Он не понимает. Чимин искренне не понимает, почему его спасли, почему его предательски отняли у Юнги, у его любимого, у его смысла жизни. От его радости, что подарил ему миллион чувств и любви.       Пак сжался всем телом, припечатываясь сильнее к распределителю, бормоча только об одном: его Юнги предал его. Каждый проходящая минута только нагнетала скорбь, потому что отдаляла его от Юнги и приносила привкус вечности, которую ему предстояло прожить без него. Вновь и вновь он забывал, ровно на одно биение сердца, что Юнги ушёл навсегда и больше не подставит ему плечо. Больше не осыплет его лицо утренними поцелуями, больше не будет согревать его руки своими ледяными. Больше не будет любви.       В это же время Хосок, что стоял неподалеку от Чимина, выходит из палаты вместе с Кэри, не выдерживая удушающей боли в груди, желая немного остудить свой пыль и горе.       В третий раз у скорбящего Хосока не осталось не только слов, но и слёз. Он не плакал, не мог больше. Свои слёзы он выплакал, когда умер старикан Джек, когда на Южной вершине остался инструктор Ким… их не осталось.       Но сердце так же продолжало изнывать, не имея сил смотреть на друга, который прямо перед ним внутренне умирал. Хосок чувствовал сожаление. Дикое сожаление…

***

      Чимин рыдает до тех пор, пока не отключается прямо в объятиях Сокджина, под его успокаивающими поглаживаниями, в то время как пришедшая медсестра вкалывает ему дозу успокоительного.       Бережно укрыв Чимина одеялом, Сокджин последний раз смотрит на разбитого, покрасневшего от истерики парня и покидает палату.       Вина и обман душат его, и в тихих коридорах больницы слышатся быстрые шаги Сокджина, которые удаляются прямо в сторону отделения реанимации.