Его-не-его муж

      Когда отец забрал Мо Сюаньюя учиться искусству заклинателей, он был самым обычным мальчиком. Не очень взрослым, идеальным для начала развития золотого ядра – так сказали Учителя, специально нанятые для его обучения. Пусть от Госпожи Цзинь скрывалось, чей он сын, все вокруг, казалось, отлично понимали, что к чему и почему.       Но Мо Сюаньюй не замечал за другими особого отношения к себе. И правда, быть особого отношения и не могло – у Цзинь Гуаньшаня есть сын от Госпожи, и именно он займёт место Главы клана в будущем. А за бастардами принято лишь приглядывать, и то не за всеми – только теми, что важны.       

***

      В девять лет, в последние годы войны, он формирует Золотое Ядро. Оно слабое, едва-едва способное развиться во что-то хорошее. Так говорят Учителя. Они ругаются, что Мо Сюаньюй поспешил, что сформировал его слишком рано, даже если на это ушли годы. Что если бы он создал его позже, то и было бы оно сильнее. Это так странно. Разве теперь у него не становится просто больше времени, чтобы развить его и сделать сильным?       

***

      Ему одиннадцать, когда наследника клана убивает Старейшина Илин, тёмный заклинатель и проклятие всего мира заклинательства. На него всё равно не обращают внимания – к этому времени отец признал другого бастарда, а у прошлого наследника остался сын.       Мо Сюаньюй не обращал на происходящее внимания. Политика его интересовала куда меньше красивого мальчика, добавленного в их класс пару дней назад. Мо Сюаньюй загорелся желанием подружиться с ним, и тут же принялся исполнять свой план.       

***

      Ему всё ещё одиннадцать. Старейшина Илин мёртв, в ордене устраивают богатое празднество, а ученикам выдают двойное пособие, отправляя гулять на ярмарке. Мо Сюаньюй предлагает своему новому другу пойти вместе.       На ярмарке они встречают много нарядных дам. Смотря на их макияж, Мо Сюаньюй вспоминает алые губы мамы и её нарядные платья. Он покупает целый набор косметики, убедившись у продавца, что она качественная.       – Зачем тебе всё это? – его друг смотрит на покупки с сомнением, пока Мо Сюаньюй убирает их в мешочек.       – Подарю их матушке, когда навещу её в следующий раз. Она очень красивая, когда рисует на лице, – он улыбается, поправляя волосы и прикладывая руку к щеке, вспоминая нежные касания матери. Мечтательно вздыхает, вспоминая её добрый голос. – Такая красивая. Хотел бы я вырасти таким же.       Они забредают на очень нарядную улицу украшенную красными фонарями. Гуляют, с восторгом рассматривая самых красивых дам, каких только доводилось увидеть в их пока ещё не избалованной впечатлениями жизни. Если попадаются на глаза мужчинам, те начинают посмеиваться и шутить, но, говоря честно, ни один из них точно шуток этих не понимают.       В стороне толпа начинает кричать и хлопать. Заинтересованные, они торопятся к ним, желая тоже посмотреть, что так обрадовало наблюдающих.       В кругу мужчин стоят две девушки. Их наряды – струи водопадов, переливающихся всевозможными бликами и соцветиями, их волосы – невероятное буйство воображения, держащееся на парочке шпилек да тиар. Их лица – сошедшие с небес божества, что даровали смертным возможность посмотреть на лик абсолютного идеала.       Мо Сюаньюй смотрел на них словно завороженный. В жизни он не видел дев прекрасней этих, и готов проститься с духом здесь и сейчас – зачем жить в мире, если не для того, чтобы смотреть на красоту? А ничего красивее этого он, к сожалению, уже не увидит, и он знает это, просто наблюдая, как приподнимаются уголки ярко накрашенных губ, как опускаются в смущении густые ресницы.       Мужчины голосят и кидают им деньги. Просят о чём-то, что проходит мимо ушей Мо Сюаньюя. Ничто не могло в этот момент отвлечь его внимания. На переферии какая-то старушка собирает с земли каждую брошенную бумажку, каждую монетку. Отмахивается, что-то крича девам. Одна из них, подобная распустившемуся на заре бутону, в смущении скрывается за веером, подавая руку. Вторая с такой нежностью берёт протянутую руку, будто сделана она из фарфора, и наклоняется. На ладони первой остаётся след от помады, а толпа гудит ещё громче, бушует, подобно океану. Кто-то бросает в дам звенящий, огромный кошель, даже на вид тяжёлый. Старая дама тут же подхватывает его, раскрывает. Глаза её становятся больше блюдец, когда она лебезит перед кинувшим, а после поворачивается к дамам, гаркая сделать то, чего просят.       Глаза Мо Сюаньюя распахиваются, губы размыкаются в поражённом вздохе, а кулаки сжимают мешочек с подарком для матери. Уста двух богинь смыкаются, лёгкие, как лепестки, в своих прикосновениях, но цепкие, как липкая бумага. Они не расстаются двуг с дружкой, жмутся в объятиях, мычат, лаская слух пением небес.       Вот она, какая – красота...       ***       Мо Сюаньюю двенадцать, когда он целует своего друга. Ему всё ещё двенадцать, когда друг отталкивает его и убегает, и не проходит и часа, как все узнают, что произошло.       – Мо Сюаньюй – обрезанный рукав! – кричат старшие мальчики, и он не знает, как на это ответить. Не понимает, что сделал не так и чем заслужил их гнев.       – Фу! Мы с ним живём в одной комнате!       – Отвратительный, ты и на меня так смотрел?       – Признавайся, поэтому ты ходил со мной в баню?       – Что? – голос срывается, глаза слезятся. Он качает головой, пытаясь оправдаться, но собственный язык не слушается. Его толкают на землю, и Мо Сюаньюй не может ничего сделать, смотря растерянно, неверяще. – Нет... Нет же, я... Я никогда...       Его не успевают ударить. Занёсшего ногу для удара мальчика отталкивает шисюн, что наблюдал за происходящим со стороны. Он же разгоняет остальных и подаёт руку Мо Сюаньюю, улыбаясь с вниманием, которого Сюаньюй, как ему скромно кажется, не заслуживает.       ***       С тех пор слухи не останавливаются.       – Я видел, как он покупает женские штучки! Помаду и румяна, и пудру.       – И я, я тоже! И как он на шлюх смотрит, с такой завистью!       – Да вы совсем дураки, обсуждать такое? Он сумасшедший, вот он кто! И перестаньте уже говорить о нём!       Шисюн старался помочь ему. Говорил не обращать внимания, не слушать. Отводил гулять, и они долго-долго ходили вдвоём по рынку, по главной улице, иногда вместе тренировались. Шисюн так добр к нему!       ***       Злые слёзы обжигают глаза, когда Мо Сюаньюй вбегает в выделенную уже лично ему комнату. Никто не хотел продолжать якшаться с обрезанным рукавом. Отец, презрительно скривившись, пожаловал ему личную спальню. Маленькую, как несколько шкафов, тёмную и больше похожую на каморку для тренировочных мечей, чем на комнату.       Забегая, он оступается и падает. Проскальзывает прямо к сундуку, который поспешно открывает. Так и не сумев посетить матушку за всё прошедшее время, он скопил гору подарков, которые желал ей подарить.       Раз они все считают его сумасшедшим, то почему бы ему не соответствовать? Почему бы не быть им? Пусть если говорят, то говорят по делу!       Достав маленькое бронзовое зеркальце и оперев его о крышку сундука, он наносит белила на лицо. Получается криво, остаётся так много дырок, что ему приходится замазывать их отдельно, толстым, внушительным слоем. Довольный результатом, он достаёт следующее: что-то розовое, не для губ, и он предполагает, что это предназначено для глаз. Недолго думая, он как можно выразительнее обводит веки, стараясь сделать так же красиво, как было у прекрасных дам на улице красных фонарей. Розовый почти достигает бровей, когда он вспоминает про нижнее веко и поспешно красит и его.       Отложив кисточку, Мо Сюаньюй внимательно рассматривает себя в зеркало. Слезы всё ещё щиплют, но он может с этим справиться, может перетерпеть. Важнее результат.       Стащив мешающуюся ленту уже потрёпанного хвоста, он поправляет волосы. Крутит головой, хлюпая носом и несмело улыбаясь. Чувствуя себя красивым, не самим собой, а кем-то совсем чужим, другим. Таким, таким хорошеньким, прямо как сестрицы с рынка, как шимэй и шицзе. И, определённо, намного красивее, чем его шиди и шисюны.       ***       Ему тринадцать, и шисюн сказал, что ему очень идут украшения. Мо Сюаньюй, искренне находящий себя невероятно красивым в зеркалах и отражениях, радуется этому, как ребёнок.       Когда другие адепты видят его в форме из чуть более нежных тканей, с узорами, которые совсем не обязательны униформе ученика, они бросаются грязью и называют его сумасшедшим.       Когда он впервые получает в подарок от шисюн серьги, он протыкает уши прямо ими. И смотрит, как завороженный, на алые капельки крови, стекающие ему на ладонь из-за неаккуратной работы.       Возможно, другие не совсем не правы. Возможно, он не только обрезанный рукав, но и по-настоящему сумасшедший.       ***       Ему тринадцать, и учитель нашёл его рыдающим в объятиях другого человека. Губы доброго и внимательного шисюна тянут кожу, зубы оставляют болезненные вмятины, руки блуждают поверх нижних одежд, сжимают до синяков, дёргают и тянут. Он глухо умоляет прекратить, замерев от испуга и не смея даже оттолкнуть от себя самого близкого человека, что у него был. Боясь это сделать. Боясь потерять единственного, кто относился к нему по-доброму.       Учитель помогает ему и тайно ведёт к отцу. Тот с перекошенным в отвращении лицом отмахивается, приказывая разобраться самостоятельно. Но их не успевают отвести назад: из тени выходит новый наследник отца, что-то шепчет ему. Отец задумчиво трет подбородок, после чего кивает, расплываясь в ухмылке.       – Ты, – он указывает на шисюна, и сердце Мо Сюаньюя замирает. – Изгнан из секты. Нам не нужны такие мерзкие внешние ученики. Я позабочусь о том, чтобы ни одна другая секта тебя больше не приняла.       Нет! Нет, только не это. Мо Сюаньюй икает, заходясь в рыданиях, и бросается вперёд, падая на колени.       – Не надо! Не прогоняйте его, прошу! Прошу, глава, не поступайте так, – слёзы неконтролируемыми ручьями текут по его лицу. Уродуют макияж, превращая его в героя ужаснейшей из драм, что ему доводилось видеть на празднествах. Делая ещё хуже, чем было, когда он позволял себе лишь тихие всхлипы, мольбы и редкие, жирные слезы в руках шисюна. – Я... Я не стою того, чтобы прогонять его, глава. Прошу, смените своё решение.       В явной растерянности Цзинь Гуаньшань повернулся к сыну, а Цзинь Гуаньяо уже опускался около Мо Сюаньюя, отмахиваясь от учителя и адепта знаками «решение не изменится» и «вы свободны». Когда же их оставили втроём, он с нежностью взялся за плечи брата, помогая ему выпрямиться.       – А-Сюань, о чём ты говоришь? Этот человек чуть не совершил над тобой деяние, за которое его можно лишить головы. Разве можно оставить его в нашем славном ордене? – великодушные, ласковые глаза брата вынудили Мо Сюаньюя покачать головой. – Вот видишь, ты и сам всё прекрасно понимаешь. Если бы он совершил такое с кем-то из секты – тогда, возможно, мы бы смягчились. Отослали бы его на край наших земель и не позволили бы более ступать в столицу, вот и всё. Но ты, – он провёл по щеке Сюаньюя, словно не испытывая отвращения ни к его слезам, ни к отпечаткам белил на своей коже. – Ты часть клана. Мой драгоценный младший брат. И отец никогда не позволит причинить тебе боль.       – Верно-верно, – Цзинь Гуаньшань поднялся со своего места, расплываясь в маслянистой улыбке. Вот только Мо Сюаньюй её не видел. Он смотрел лишь на своего брата, что относился к нему с таким терпением и вниманием, когда сам Мо Сюаньюй предстал перед ним хуже последнего отброса. И вновь словно бы небесный чиновник спустился к нему – в этот раз для того, чтобы одарить лучами своего понимания и расположения, и Мо Сюаньюй подумал, что это ничуть не хуже красоты, что показали ему прошлые богини. – В самом деле, давно пора признать тебя официально, не так ли? Как там твои успехи на занятиях? А, впрочем, не важно. Конечно, не важно, это же никак не изменит того, кто ты есть. Мой сын, хах.       Цзинь Гуаньшань с тем же успехом мог говорить со стеной, и получил бы столько же внимания. Ни одно его признание, слово или обещание уже не могли сравниться с вниманием дорогого брата, и Мо Сюаньюй несмело кивнул, шатаясь и падая вперёд – прямо в приветствующие его объятия.       ***       Госпожа Цзинь была в ярости от решения мужа. Она кричала, бросалась вещами и обвинениями, не оставила без упоминания и мать Мо Сюаньюя, а после запретила мальчишке брать фамилию их семьи. На том Глава клана и согласился, внося Мо Сюаньюя в семейный реестр и отправляя об этом официальное сообщение другим кланам, как того требовали не столько приличия, сколько план его гениального нового наследника.       Мо Сюаньюя перевели в новые комнаты. Они были просторными, в семейном крыле, с кучей вещей, которых до этого у него не было. Цзинь Гуаньяо, его замечательный новый брат, подарил ему набор косметики, отец – невероятной красоты расшитые богатыми узорами наряды. В расписании стало меньше тренировок с ненавистными ему собратьями-адептами, больше культуры, этики, письма и истории. Младший господин Не, с которым он познакомился через пару месяцев на официальном приёме, прислал ему книги о ритуалах, печатях и массивах. Новая жизнь, в которую Мо Сюаньюя окунули с головой, была прекрасной, и он искренне наслаждался каждым днём, не слыша, как паутина сплетен замыкается за его спиной.       ***       Ему четырнадцать, и матушку опускают в землю. Гроб тяжёлый, такой большой, что в нём поместилось бы два Сюаньюя. Одежды матери дорогие, роскошные, заказанные братцем-Гуаньяо при получении известия о её смерти.       Дрожь пробирается глубоко в конечности Мо Сюаньюя, смешивается с кровью, перекачивается в сердце, заполняет нервные окончания. Он едва может держать что-то, когда бросает горсть земли в яму. Ноги едва не поскальзываются, но он корит себя за то, что не упал. Что не прыгнул туда, к ней, на глубину земли. Не обнял в последний раз. Не сказал, как любит, как ценит, как хотел навестить, но времени всё никак не оставалось. Как откладывал для неё подарки, целый сундук, заполненный так, что закрыть его уже невозможно.       Слёзы стекают по лицу, бледному без белил. По щекам, красным совсем не от румян. Ресницы смыкаются, он жмурится, сжимая кулаки, но тут же не выдерживает – валится на землю, заходясь в громком крике, рыдания рвутся из глубин души, и он кричит и кричит, бьёт землю, царапает и камни, раздирает пальцы в кровь. Кричит, утыкаясь лицом в ладони, и сжимает, тянет, оставляя яркие алые полосы на лице, смешивая кровь и грязь. Ведь он бастард, да? Незаконнорождённый ублюдок, что даже не смог навестить матушку, не узнал, как тяжело она болела последние годы. Как скрывала от сына, не упомянула ни в одном письме, как ей плохо, как ноют кости, как сжимается грудь и с трудом вырывается дыхание.       Он ублюдок, и грязь уже течёт по его венам, вместе с отношением, непростительным, несыновьем. Так сделает ли хуже самая настоящая грязь, если добавить её в эту ядовитую смесь? Или даже она побрезгует смешиваться с таким отвратительным существом, как он?       Дыхание сбивается, перед глазами картинка краснеет, кровь вырывается из его цицяо. Кто-то хватает его плечи, тянет и тащит в сторону, но он не знает, кто. Не знает, потому что кричит, смотря в небо, кричит и смеётся, смеётся над своей ужасной личностью, над тварью, которой он является. Над монстром, который не смог уберечь даже самого близкого, самого дорогого ему человека.       ***       Мо Сюаньюю четырнадцать, и Ханьгуан-Цзюня освободили от заключения в Облачных Глубинах. Так говорят слухи – о том, что он был заключён и отбывал наказание – но как сказал брат, официально это не признаётся. Это просто что-то, что знают все, а так оно или нет по документам решать только ордену Гусу Лань.       Его не интересует Ханьгуан-Цзюнь. Как герой войны, он крут, но Мо Сюаньюй был юн в те годы и не познал всех ужасов происходящего, чтобы знать, насколько все было плохо. Он знал про Старейшину Илин – все о нём знают, его душу всё ещё пытаются найти – и Ханьгуан-Цзюня, знал о Саньду Шэншоу, о великой Аннигиляции Солнца. Но всё, что его волновало – то, каким героем в этой истории был его брат, как он поступал и каким героем вышел из войны. Остальное его не трогало.       И теперь, слыша об освобождении Ханьгуан-Цзюня, он лишь хмыкает, не обращая внимания и утыкаясь в лист. Пишет что-то – сам уже не знает, что. Потеря матушки сказалась на нём куда тяжелее, чем предполагали целители. Тычки и обидные выкрики окружающих совсем ему не помогали.       Итак, игнорируя новую сплетню мира заклинателей, он продолжил что-то вырисовывать на странице.       ***       – В следующем году ты выйдешь замуж, – новость обескураживает. Чертыхнувшись, Мо Сюаньюй проливает чай на ладони, и шипит, опустив чашку. Цзинь Гуаньяо тут же подаёт ему полотенце, и Мо Сюаньюй неловко улыбается в благодарность, но тут же осоловело качает головой.       – Нет, нет, подожди. Ты не можешь быть серьёзен. Кому бы вообще был нужен такой муж, как я? – и, ещё немного обработав его слова, Мо Сюаньюй таки подскочил, отступая на пару шагов. – Замуж?!       – Да. Когда тебе исполнится пятнадцать, ты выйдешь замуж за Ханьгуан-Цзюня, – смягчая голос и стараясь выглядеть как можно мягче, Цзинь Гуаньяо подозвал брата назад к столу. Вытер пролитый чай и налил новый, подавая чашу Мо Сюаньюю. – Отец принял решение породниться с кланом Лань. Так как я наследник, я не могу перейти в их клан, как минимум пока Цзинь Жулань не повзрослеет. А так как Ханьгуан-Цзюнь внёс значительный вклад в ход войны, став ключевой фигурой нескольких битв, мы не можем оскорбить его предложением перейти к нам. Отец вспомнил, что твои... Интересы относятся к мужчинам. Не стоит волноваться, это простой политический брак.       Видя, что слова его совсем не успокаивают, а даже наоборот - только сильнее напрягают, Гуаньяо вздохнул.       – Ханьгуан-Цзюнь хороший человек. Он помогает людям, не смотрит на их положение, одинаков в своём отношении к людям самых разных сословий. Он сильный и благородный человек. Ты будешь в безопасности под его защитой.       Заверения брата совсем не помогли. Тем не менее видя, что он уверен в своих словах, Мо Сюаньюй кивнул. Если Цзинь Гуаньяо говорит всё это, значит, это правда. Он так поддерживает Мо Сюаньюя последние недели... Разве может теперь Мо Сюаньюй отказать ему? И отказать отцу – человеку, которого мама так любила?       – Хорошо, – он тяжело сглатывает комок в горле, запивая его чаем и заставляя звуки собираться в настоящие слова. – Я... Понимаю. Спасибо, что рассказал мне сейчас.       – Конечно. Я бы сделал это в любом случае, А-Сюань. Я забочусь о тебе.       Он улыбается, сжимая чай. И правда, как он мог даже подумать о том, чтобы отказать?       

***

      В день своего пятнадцатилетия Мо Сюаньюй сидит в алом за богатым праздничным столом. Несмотря на то, что принимающая сторона – Гусу, именно Цзини организовали празднество. Почему так, Мо Сюаньюй не знает. Лишь пользуется возможностью попрощаться с знакомыми стенами и родной сектой, кланом, в который его официально приняли.       – Вот же не повезло Ханьгуан-Цзюню, – шепчутся голоса.       – Да-да, надо же, теперь за сумасшедшего отвечать!       – Я слышал, это из-за него Ло-шисюна выгнали. Мо Сюаньюй соблазнил его, а после обвинил в чём только можно!       – Да, да, я тоже слышал! О том, что он и учитель Чо...       – И я! Я тоже видел! Не поверите! – голос выскакивает, будто борясь за внимание. – Он был... Он был...       – Ну? Ну, говори же!       – С ослом!       На этом группу кто-то шикает, распугивает, но это не смывает их слов, никак не делает слухи тише. Мо Сюаньюй сглатывает, слыша всю эту чепуху, и незаметно оглядывается на ныне мужа. Из-за плотной вуали он ничего не видит, и слёзы застилают глаза. Вот и всё. Теперь даже его супруг будет уверен, что он какой-то нечестивец, грязь да и только, не заслуживающая человечьего отношения.       Ситуация давит на него, и Мо Сюаньюй поднимает рукав, неаккуратно вытирая лицо. Ему не позволили накраситься для собственной свадьбы, несмотря на то, что в остальном его наряд женский. В какой-то мере он даже рад этому – на рукаве не остаётся ни белил, ни помады.       Их оставили в одной комнате. Конечно, как муж и... Муж, наверное, они и должны быть в одной комнате. Однако Мо Сюаньюй дрожит, испуганный, напряжённый и откровенно говоря неуверенный. Ему едва ли было известно, как «это» происходит на самом деле, и единственный чуть не случившийся у него опыт вызывает дрожь и желание забиться в углу прямо сейчас, не дожидаясь движений со стороны Ханьгуан-Цзюня.       Не смея, тем не менее, отказать, Мо Сюаньюй замер. Зажмурил глаза, сжал кулаки по бокам и превратил губы в бледную полоску, настолько крепко они сомкнулись. Он ждал. И ждал. И... Ждал?       – Ханьгуан-Цзюнь? – неуверенно приоткрыв глаза и вглядываясь в силуэты за вуалью, он неуверенно вертит головой. Замечает фигуру заклинателя недалеко от окна, сидящую. – Можно мне снять вуаль?       – Мгм, – звук едва слышный, но Мо Сюаньюй с благодарностью стягивает с головы и вуаль, и тяжелые украшения для волос. Уже темно, горят только пара свечей и палочка благовоний на окне, так что ему не приходится привыкать к свету.       Ханьгуан-Цзюнь... Взрослый. Сейчас ему двадцать четыре, как узнал Мо Сюаньюй незадолго до нынешнего дня. Девять лет разницы и без того большая преграда для отношений, но вдобавок к этому Ханьгуан-Цзюнь – герой войны, которая в основе своей началась во времена, когда ныне великий заклинатель был лишь на пару лет старше, чем Мо Сюаньюю сейчас. Он, если честно, всё ещё не понимает, какой прок от этой свадьбы. Помимо объединения кланов, конечном, но разве Яо-гэгэ уже не побратим Цзэу-Цзюня?       Так вот, Ханьгуан-Цзюнь сидит около окна в позе для медитации. У них были поклоны, никаких поцелуев или иного физического контакта – видимо, брак по расчёту допускает церемонию без этого. Поэтому Мо Сюаньюй видит его впервые, и готов признать, что он... Красивый. Мужественный. Благородных кровей, если можно так сказать. Невольно сердце Мо Сюаньюя пропускает пару ударов, а потом набирает темп, ударяясь о грудную клетку так, будто оно – запертая в маленькой клетке голубка.       Страх отошёл на второй план. Не пропал полностью, скорее просто... Поутих, перекрытый любопытством. Интересом. Желанием.       – Ханьгуан-Цзюнь? – он подошёл ближе к своему мужу, нервничая, надеясь, что всё ещё выглядит симпатично. Что понравится такому красивому мужчине и тот не пожалеет, что связал их судьбы тремя поклонами. – Могу я... Кхм... Помочь вам? То есть, снять все эти одежды, я имею ввиду.       Ханьгуан-Цзюнь, Второй Нефрит клана Лань, Лань Ванцзи, муж, открыл глаза. И они – они особенно прекрасны. Как текучий мёд, как расплавленное солнце, как драгоценный металл, как самые изысканные одеяния Цзинь, как богатый цветок пиона на снегу. Прекрасные и холодные. Они смерили Мо Сюаньюя непонятным, но неприятным взглядом, после чего мужчина вновь закрыл глаза.       – Мо Сюаньюй может подготовиться ко сну и ложиться.       – А, да, конечно, – оробев, он отступил на шаг. Закусил губу. Заводя руки назад и сжимая, царапая ногтями собственные локти. – А как же вы?... Не будете ложиться?       Ответа не последовало. Он даже не открыл более глаз, и, не зная, что он должен делать, Мо Сюаньюй отправился выполнять указания. Вымылся, переоделся в спальный халат и лёг спать.       

***

      Жить в Гусу Лань невозможно. Если сначала он искренне пытался, то очень скоро четыре – пока ещё четыре – тысячи правил начали на него давить. Не говори слишком громко, не говори слишком тихо, слишком много, торопливо. Не задавай глупых вопросов, не сотрясай воздух попусту, не сплетничай и не злословь. Не бегай, не ходи слишком медленно, не мешай пути других, не смотри под ноги, не будь груб – а смотреть только в глаза, видимо, грубо – не топчись, не подпрыгивай. Не говори за едой, не маши руками, не улыбайся без причины, не лукавь. Не спи дольше времени, соблюдай комендантский час, не говори за столом, ешь до конца – если ты не в лечебном корпусе, но там, как довольно скоро узнал Сюаньюй, правила в принципе другие.       Правил было слишком много. Они контролировали все аспекты жизни, не было ни единого движения, которое он мог бы сделать, не нарушив какого-нибудь правила. Неодобрительные взгляды других, шёпот – сумасшедший! – не сплетничай! – давили.       Он не выдержал. Всё накатило так внезапно. Во он просто шёл между павильонов, а вот уже обнимает колени сидя на корточках, и завывает, рыдает, уткнувшись в них лицом. Кричит, обливаясь слезами и соплями, пытаясь утереть, когда собственные мысли начинают давить: не будь громким, не мешай проходу, не будь слишком эмоционален!       Его находит кто-то из здешних учителей. Как оказалось, он близко к ученическим корпусам. Пришедший скоро лекарь дал ему жевательную траву, освежающую разум, и пусть это только отвлекло его, позволив утихнуть до икоты, но совершенно не помогло в самой сути своей.       Он просто не мог жить здесь. Именно это место, праведное, закрытое, строгое, давило на его разум, вгоняло в отчаяние, в расстройство разума. Ему хотелось уйти.       

***

      Ханьгуан-Цзюнь не прикасался к нему. На самом деле, ни разу они не соприкоснулись палец к пальцу с тех пор, как их руки связали лентой на свадебной церемонии. Казалось, Мо Сюаньюй не интересовал его не просто как муж, но и как человек, и как что-то живое вообще.       Мо Сюаньюй же наблюдал. У него было на это время. Ему не позволили продолжать учиться, сославшись на болезни разума и тревоги души. Ханьгуан-Цзюню же запретили покидать территорию клана без Мо Сюаньюя, ведь отныне муж – его ответственность. Зная, что некоторое время Ханьгуан-Цзюнь был в неком заточении, а также отметив его взаимоотношения со старшими членами ордена, Мо Сюаньюй наконец понял – свадьба была нужна старейшинам Лань для ограничения их достопочтенного Второго Нефрита. Мо Сюаньюй стал для него обузой, оковами и, по любимой иронии судьбы, предначертанным после поклонов небесам.       Так что нет, Сюаньюй не обижался на отношение к нему мужа. Он видел, понимал. Для Ханьгуан-Цзюня существует всего два человека... С половиной, наверное.       Первый – Лань Юань. Мальчик семи лет, с которым они всё время обедают. Малыш на удивление сознательный, чего и можно было ожидать от сына самого Ханьгуан-Цзюня. С ним Второй Нефрит нежен, как с последним цветком на любимой поляне, как с единственным, что осталось от его любви – ведь, несомненно, мать мальчика Ханьгуан-Цзюнь любил, это так очевидно в его сломленном, затравленном и отчаянном взгляде, проскальзывающем в самые неожиданные моменты.       Половина – Лань Сичень, его брат. Судя по тому, что слышал Мо Сюаньюй, раньше отношения нефритов были лучше. Но после что-то случилось, между окончанием войны и падением Старейшины Илин, и братья больше не были так близки.       (Их отношения улучшаются. Это болезненный и долгий процесс, но он видит, что улучшения есть).       И второй человек, что так важен Ханьгуан-Цзюню – мать Лань Юаня, Вэй Ин. Она, судя по всему, была небожителем, сошедшим к смертным. Мо Сюаньюй не мог представить простого человека, да даже Бессмертного заклинателя, который бы лучше небожителя соответствовал Второму Нефриту. Это должен быть человек тихого нрава, кроткий и добрый, морально сильный, но не столь настойчивый. Может быть, упрямый, но по-женски, так, как умеют только дамы. Всё с лаской и мягкостью, но набожностью, достойной возлюбленной Второго Нефрита. Единственный грех, что стоит за её спиной, и тот грехом не назвать – что подарила жизнь такому прекрасному мальчику, как Лань Юань, не будучи пред этим замужем за Ханьгуан-Цзюнем.       Как жаль, что эта прекрасная дева умерла. Каждую ночь Ханьгуан-Цзюнь покидает цзиньши, ставшей одинокой спальней-заточением Мо Сюаньюя, чтобы сыграть у водопада. Он ищет душу, не пропускает ни дня, не сдаётся, надеется. Мо Сюаньюй с болью в груди надеется, что его муж найдёт душу возлюбленной. Возможно, поговорив с ней в последний раз, этот добрый человек будет счастлив.       

***

      Позже Мо Сюаньюй узнал, что Вэй Ин – имя от рождения самого Старейшины Илин. Мужчины.       Тем не менее, матери Лань Юаня. Он в этом уверен. Просто... Сам Лань Юань, кажется, этого не помнит. А Мо Сюаньюй не желает знать, как это случилось.       

***

      Мо Сюаньюю семнадцать, и Ханьгуан-Цзюня отпустили на миссию, когда Второй Нефрит позвал с собой мужа. Давно устав – чувствуя себя просто ужасно, на самом деле – от стен этого белого клана, Мо Сюаньюй не задумываясь согласился.       Они были в отряде с учениками. Старшие ребятки, они лишь на пару-тройку лет отставали от возраста Мо Сюаньюя. И были, честно говоря, очень красивыми. Даже без макияжа.       (Краситься запрещено. Он очень давно не притрагивался к своему ящичку с белилами и помадой, с румянами и духами).       Уяснив, что он не интересен собственному мужу, Мо Сюаньюй... Осмелел. Или отчаялся. Он на самом деле даже не хотел ничего такого, он был бы рад даже простому общению с кем-то своего или почти своего возраста. Его всё время окружали слишком взрослые люди. Лань Юаню запретили его навещать, посчитав, что это будет дурным влиянием, а помимо Ханьгуан-Цзюня только лекари разговаривали с ним – и то только по делу, никогда просто так.       – Просто поговорю, просто поговорю, – бормотал он себе под нос, появившаяся привычка озвучивать мысли, чтобы хоть чём-то заполнить тишину. Он подошёл к одному из учеников, чувствуя, как от волнения потеют ладони, а ноги трусятся. – Привет! Эм, кхм, то есть, привет, да, – голос сорвался, и он принялся прокашливаться, чтобы вернуться к обычному тону. – Что... Что ты делаешь?       Адепт – его лицо казалось каким-то даже простым на фоне куда более симпатичных сородичей – прищурился, с подозрением посмотрев на него, но не прогнал. Кивнул на флаг, который устанавливал.       – Расставляю ловушку. Здесь мы будем ловить духа.       – Духа? Флагами?       – Да. Их изобрёл сам Старейшина Илин, они приманивают тёмных существ, как сладости мух.       – Я не знал, что можно приманить кого-то так просто.       – Раньше никто не знал. Сейчас по подобию этих флагов разрабатывают другие ловушки, но ничего более эффективного пока не придумали.       – Ух ты! Они такие хорошие? Могу я посмотреть?       Он потянулся к флагу раньше, чем ему ответили. Адепт, заметив движение, резко выбросил руку в сторону, пытаясь его остановить, но только сбил его координацию, и Мо Сюаньюй невольно повалился на адепта, с шумом падая с ним на землю и нависая сверху.       – А-ах, ой, – он вскрикнул, ощутив, как ударило ему по коленям, но тут же выпрямился. Сидя на бёдрах юноши, он потянулся к нему, беспокоясь. – Прости, прости! Ты ударился? Я не хотел, честно!       Он осторожно берёт его за щёку, наклоняясь ближе и чуть поворачивая голову ученика, пытаясь разглядеть, не вскочила ли у того шишка от удара. В это же время в стороне раздался крик:       – Что ты делаешь!? Немедленно отойди от него! – другие ученики смотрели на них, распахнув глаза, и Мо Сюаньюй резко выпрямился. Осознал, какую картину они представляют, и дёрнул руками, поднимая их в знак защиты.       – Нет, нет, это не то, о чём вы подумали! – но, спеша, он случайно подцепил пальцами полы ханьфу ученика, и то раскрылось вместе с нижними одеяниями, открывая всем вид на его торс. Неловкий, взволнованный и уже откровенно говоря испуганный, Мо Сюаньюй с визгом отскочил он него, бледнея и краснея, выглядя лихорадочно, когда его глаза скакали по телу юноши от его головы до груди, от груди до бёдер, на которых он только что сидел.       Когда парой мгновений позже прибыл Ханьгуан-Цзюнь, картина была, мягко говоря, провокационной. Смерив всех взглядом, он поднял с земли мужа, чуть отводя его за спину, и глубоко поклонился пострадавшему ученику. Тот от шока и сам не мог вымолвить ни слова, ни объяснить ситуации, которая и правда была совсем не такой, какой казалась.       Ханьгуан-Цзюнь отвёл его в гостиницу, откуда Мо Сюаньюй не выходил до самого конца миссии. Еду ему приносил сам муж, воду – слуги, но так спешили, что о разговоре и думать можно забыть. Да и сам Сюаньюй уже не так рвался выходить, понимая, что теперь слухи будут только сильнее. У него больше нет надежды на то, что когда-нибудь будет лучше. Люди продолжат шептаться, что он сумасшедший, извращенец и вообще ужасный человек.       Мысли съедали его, тишина давила на уши. Ногти впивались в собственную кожу, он ходил из стороны в сторону и бормотал всякие глупости под нос. Шептал всё, что приходило в голову, накручивая себя по бесконечной спирали. Когда же он остановился – осознал себя лежащим на полу, с кровью, струящейся из носа. Отклонение ци, настолько незначительное, настолько же и неопасное. Он слишком слаб как заклинатель, чтобы это подвергло его опасности.       Собравшись, он привёл себя в порядок и никому о случившемся не сообщил.       

***

      После полученных отчётов Старейшины запретили Мо Сюаньюю покидать цзиньши – ради безопасности адептов – а Ханьгуан-Цзюню, соответственно, покидать Облачные Глубины – ведь в первую очередь именно Второй Нефрит должен заботиться о сумасшедшем муже.       Но Мо Сюаньюю уже всё равно. Он собирает вещи, закидывает цянкуни в рукава, и в темноте ночи осторожно, неторопливо покидает Облачные Глубины. Прячется по кустам от стражи, без труда скрывая слабое ядро в своей груди, и с позволения нефрита на поясе покидает территорию, не потревожив ни одной сигнал тревоги.       

***

      Его возвращают на следующее же утро. Он никак не мог подумать, что стража в Цайи узнаёт его, и что решит самолично удостовериться, что ему позволили гулять по городу в одиночку. Спустя долгий путь вверх по лестнице он был вновь заключён в цзинши, с тем лишь изменением, что более у него не было нефритового пропуска.       Зато было письмо в рукаве. И новый старый знакомый.       

***

      Изредка Ханьгуан-Цзюнь появлялся в их доме. Еду приносили слуги, за горечавками снаружи следил садовник, самого Мо Сюаньюя время от времени посещали лекари. В общем, в помощи мужа он не нуждался ни в какой из сфер обслуживания, а общение у них совсем не задалось.       Тем не менее, в особенно тёмные ночи он приходит. Меняет одежду, оставляет меч и гуцинь в ящике под запирающей печатью, и ложиться спать в отделении от Мо Сюаньюя. Никогда не предлагая разделить кровать, никогда не позволяя прикоснуться к себе, даже намекнуть на касание.       Мо Сюаньюй, кстати, уже и не думает об этом. Благодаря письмам друга, благодаря весенним книжкам, что тот иногда добавляет к другим сообщениям, он более чем счастливо проводит время наедине с собой. «Это не так плохо» – думается ему. – «Зато есть хоть что-то, чего мне не могут запретить».       С другой стороны, ему становится жаль Ханьгуан-Цзюня. Тот продолжает играть призыв каждую ночь, не пропуская ни дня, не теряя надежды. По слухам, между ним и Старейшиной Илин была настоящая вражда, ненависть. Но, смотря на него, на потухший взгляд и на проблески надежды каждый раз, когда какой-то дух заговаривает с ним, Мо Сюаньюй понимает, что эти слухи так же ошибочны, как многие россказни о самом Сюаньюе.              Ханьгуан-Цзюнь никогда не ругал его. Иногда смирял взглядом, раз или два беззвучно вздохнул, но ни разу не сказал грубого слова, не поднял руки, сам не применял к нему наказаний. Все ограничения, какие есть у Мо Сюаньюя сейчас – дело рук старейшин, и даже сам Сюаньюй это понимает.       Он сам берётся за кисть и пишет другу.       Он хочет узнать, как может сделать Ханьгуан-Цзюня счастливым.       

***

      Мо Сюаньюю двадцать один, когда Ханьгуан-Цзюнь застаёт его за использованием тёмной энергии. В его глазах отражается боль, словно он видит перед собой не Мо Сюаньюя – и, как предполагает сам Мо Сюаньюй, так оно и есть.       – Ханьгуан-Цзюнь... – он испуганно сминает все записи, едва накопленная в руке энергия тут же тухнет, а сердце пускается вскачь. Он знал, что такое может произойти. Что однажды муж решит отдохнуть в их общем доме в тот же вечер, в какой он решит попрактиковаться.       – Не надо, – голос его мужа, его взрослого, уже тридцатилетнего мужа надрывается, как у слабого подростка. Но именно таковым он сейчас видится Мо Сюаньюю. Подростком, который всё ещё не знает, как реагировать на конкретно эту ситуацию, как не испортить, не сделать хуже. Как защитить. – Пожалуйста. Не надо.       – Прошу прощения, Ханьгуан-Цзюнь, – он не может обещать прекратить. И не обещает. Лишь убирает свои записи, после как следует встречая мужа. Они в молчании пьют чай, обжигающий горло. В молчании же Мо Сюаньюй слушает песнь очищения, сыгранную без единой фальшивой ноты даже дрожащими руками.       В молчании они ложатся по разные стороны спальной зоны, и в молчании же Мо Сюаньюй уверяется в своём желании. Ханьгуан-Цзюнь нуждается в этом. И Мо Сюаньюя... Нет. Кого угодно будет недостаточно, чтобы залатать эту дыру в груди.       Подходит только он.       

***

      Три года спустя Мо Сюаньюй наконец разобрался, что необходимо для проведения ритуала. Он достаточно научился контролировать энергию, чтобы провернуть своё дело, и гордится этим, даже когда грусть за свою собственную жизнь съедает его изнутри.       Пошёл тринадцатый год после падения Старейшины Илин. Голоса всё ещё не затихли, люди всё ещё помнят. Он вернётся не в мирное время, и трудности встретят их непременно. И всё же... Всё же...       Вдвоём им будет куда легче.       Вечером он уговорил Ханьгуан-Цзюня устроить ужин с Лань Сычжуем. Он так давно не видел этого мальчика. Сын Старейшины прекрасный человек.       С уходом дуэта отца и сына, с прощанием, о котором они не подозревают, он оборачивается к своему драгоценному ящичку. Тот запылился, внутри сплелась паутина. Мо Сюаньюй достаёт белила и румяна, садится перед зеркалом и впервые за много лет повторяет тот же макияж, что был ему дорог когда-то давно. Теперь, зная лучше, видя больше, он горько смеётся с того, как выглядит, но тепло, расплывающееся внутри, счастье, приходящее с любимым занятием, стоят того, чтобы выглядеть нелепо. В конце концов, будет забавно подарить другому тело в его самом любимом облачении.       Он покидает цзинши, ищет место, не значащее так много для Ханьгуан-Цзюня. Не наполненное столькими годами одиночества. Беседка в отдалении кажется подходящей. Идеальной. Он видит звёзды, когда поднимает взгляд, а луна освещает белый мрамор, помогая ему рисовать без проблем.       Ранить себя больнее, чем обычно. Раньше он делал это скорее неосознанно, неряшливо, используя собственные ногти и зубы, попадающие под руку предметы. Сейчас в его руках какой-то осколок... Чего-то. Острого ему обычно не дают.       – Сделай Ханьгуан-Цзюня счастливым, – шепчет он своё желание.       В следующее мгновение его сознание растворяется в темноте.       

***

      Кто придумал солнце?