Его-не-его муж

      Заточение сказывается на его здоровье больше, чем раны от воспитательного кнута, больше, чем рассчитывали на то даже старейшины, назначая заключение на столь долгий для человека его возраста срок. Не холод стен, не глубокое чувство одиночества съедали его изнутри, ухудшая состояние. Это были мысли, острыми иглами вонзавшиеся в его сознание и не позволяющие даже думать о чём-то, кроме потери его драгоценного возлюбленного.              Истощение, вызванное малым количеством еды, ничто в сравнении с этим. Редкие встречи с Лань Юанем, только усиливающие ощущение изоляции от остального мира, мало трогали его душу. Виноватый, но упрямый взгляд брата, уверенного в правильности своих поступков, не бьёт по нему, но вызывает жгучее отвращение к единокровным родственникам.              Отсутствие Вэй Ина рядом уничтожает его изнутри, поглощает мышцы и силы, вытягивает жизнь из малоэмоционального взгляда. Боль не утихает, и «Расспрос» играется им ежечасно, как единственное, чем он может и хочет занять своё время в этом заточении.              Потерявший смысл жизни, не знающий, какая судьба постигла его родственную душу, Лань Ванцзи скорбел, скованный правилами и жестоким приговором старейшин. Его тело страдало в бренном мире, душа не находила покоя в духовном, куда отправлялась с каждой сыгранной нотой.              

***

             Время течёт мимо него, события сменяются, люди растут – едва ли, однако, что-то трогает каменное сердце Второго Нефрита. Подобно скале, о которую разрезаются надвое волны, он стоит непоколебимым, противясь силе времени, смене времён года, сгорающим благовониям. Его часы – растущий Лань Юань, его минуты – песни, не получившие ответа, его пробуждения – случайные духи, тем не менее отвечающие «не знаем» или «никогда не встречали» на его вопросы о душе некоего Старейшины Илин, Вэй Усяня, Вэй Ина.              Он сильно потерял в весе в годы заточения. Обеспокоенный, Лань Сичэнь убедил лекарей в необходимости сменить ему питание на время выздоровления. Брат хлопотал вокруг, как беспокойный мотылёк, что не может сесть на пламя, боясь сгореть, но не смеет покинуть его и заботится, чтобы смертоносные огоньки не потухли. Лань Ванцзи был бы рад сказать, что никогда не погубил бы Лань Сичэня, но лгать запрещено. Когда Вэй Ин вернётся, ничто и никто не смогут встать между ними. Какая бы ни была опасность, кто бы ни встал во главе новой осады – больше Ханьгуан-Цзюнь не будет сдерживаться одними лишь ранениями. Враги падут, и его душа сможет жить в этом мире, пусть даже ни одного заклинателя больше не будет на этом свете, кроме них двоих. Если никто не решится раскрыть глаза и понять, какой добрый человек Вэй Ин, то это будет сугубо выбором самих глупцов.              Что-то нарушает его покой на четвёртый год без Вэй Усяня. Это не А-Юань – способный мальчик, их с Вэй Ином сын не доставляет никаких проблем и постепенно проявляет себя как будущая гордость клана. Это и не Лань Цижэнь, и не старейшины, хотя в каком-то смысле именно их стоит винить в этом колебании его спокойной, по-новому строящейся жизни. Он вернулся с охоты и как раз закончил играть, когда волнение приходит в лице Лань Сичэня, беспокойство врывается новостями, что несёт брат.              – Через несколько месяцев между тобой и сыном Цзинь Гуаньшаня, Мо Сюаньюем, пройдёт свадебная церемония. Мне жаль, Ванцзи.              Он не ведёт и бровью, лишь останавливая лёгкими прикосновениями колебания струн. Брат, однако, продолжает.              – Это моя вина. Гуаньяо и я обсуждали вас недавно, мы заговорили о младших братьях, когда расписывали веера и вспомнили о Не-Сюне. Гуаньяо рассказал о недавно признанном Главой клана Цзинь адепте, Мо Сюаньюе. Тогда же он спросил, как ты поживаешь, и предположил, что мы могли бы породнить вас. Я не думал об этом, Ванцзи, я бы никогда не посмел согласиться на такое от твоего лица. Однако Гуаньяо, видимо, рассказал о нашем разговоре Главе клана Цзинь. Я уверен, он не думал, что всё так обернётся... – Лань Сичэнь замолк, возможно, обдумывая, не нарушил ли он правил, не является ли что-то из его предположений сплетней. Лань Ванцзи молчал. Он не желал – не видел смысла – выдавать наказания или обрывать брата. Ему не было интересно, как это произошло, и пусть правила запрещают додумывать или предполагать о людях плохое, но он и сам догадывался, кто ответственен за остальным. – Цзинь Гуаньшань прислал официальное предложение о брачном союзе. Совет принял решение, что этот союз будет выгоден для нас, и послали своё согласие. Мне жаль, Ванцзи.              Сичэнь оставался стоять там, словно ожидая ответа. Луна скорее меняла положение в небе, чем Ванцзи свою позу, и с первыми лучами солнца, пропустив комендантский час и проведя всю ночь вне покоев, Лань Сичэнь оставил его – возможно, чтобы исполнить наказание, положенное за все нарушения, сделанные им в эти часы. Ванцзи оставался на месте, с уходом брата начиная щипать струны, вновь приступая к «Расспросу». Мысли миражом проносились перед глазами, изображение неизвестного, облачённого в красные одежды и отдавшего три поклона вместе с ним, Лань Ванцзи, вызывали подергивание брови. Не отвращение, нет – отвержение завладело всем его существом, от ушей до кончиков пят. Был только один человек, с которым он желал бы сделать это, но он...              «Расспрос» стихает, не получив ответа ни одной души, и пальцы сминают идеально ровные тканьи ханьфу. Другого человека нет с ним сейчас, даже в бестелесном состоянии. Не с кем совершить побег, а даже если бы он сделал это в одиночку – некому будет защитить А-Юаня, которого он не мог бы взять с собой, вновь лишить клана и имени.              В конце концов, это будет лишь политический союз. Он мог стерпеть это, не изменив своему возлюбленному. На тот момент, когда сердце ещё кровоточило, а разум даже годы спустя не смирился с потерей самого важного для него человека, у Лань Ванцзи не было сил противостоять старейшинам.              Проводя дни за ночными охотами и поисками души Вэй Ина, Лань Чжань не нашёл ни минуты, ни желания узнать больше о своём будущем муже. Единственное приготовление к свадьбе, в котором он помог – снятие мерок на свадебные одежды, которые должны были скрыть его худобу, медленно и не очень успешно лечимую. После этого ни старейшины, ни брат или дядя не просили его о помощи, безмолвно понимая, что тема эта его не интересует так же, как не интересует жених.              А-Юань, с другой стороны, едва ли понимал, что происходит. Наблюдая со стороны за оживлением в секте и волнениями в клане, за совместным обедом он начал задавать вопросы – пользуясь благословением отца, позволяющего говорить во время еды, если они находятся в цзинши.              – А-Дье выходит замуж?              – Мгм, – несмотря на правила, Лань Ванцзи не находил нарушением те краткие ответы, которые когда-то смешили и раздражали Вэй Усяня, но которые, казалось, тот был рад получать от него. А-Юань тоже светился от счастья, получая пусть краткие, но ответы от отца.              – Поэтому все так волнуются? Они готовятся к свадьбе А-Дье?              – Мгм.              – Это будет большое событие? Будет праздник с вкусной едой? А-Дье кажется очень важным, его называют Ханьгуан-Цзюнем, а не братом Главы Клана, значит, свадьба А-Дье должна быть важной.              – Мгм.              – А-Дье, получается, у меня появится Баба? Она будет счастлива А-Юаню? А-Юаню можно называть жену А-Дье Бабой?              В этот момент, словно превратившийся в лёд, заточавший его столько лет, Лань Ванцзи замер. Медленно он опустил палочки, складывая руки на коленях. Убедившись, что не нарушит правила – фактически, он не ест сейчас, как сказал бы об этом Вэй Ин – Лань Чжань внимательно посмотрел на сына.              – А-Дье выходит замуж, А-Юань. Муж этого Ванцзи сын Главы клана Цзинь. Наш брак не заключён из любви, и А-Юань не должен называть мужа А-Дье Бабой, – потом, чуть помедлив, не желая этого говорить и раздумывая, стоит ли, Ванцзи всё же продолжил. – Если А-Юань полюбит мужа этого Ванцзи, и если муж согласится, А-Юань может называть его «Баба».              – Но А-Дье выглядит так, будто не хочет, чтобы я так называл его будущего мужа, – как всегда любознательный, его сын слегка наклонил голову. Его умные глаза и светлый ум вызывали светлую тоску в сердце Лань Ванцзи.              – Мысли А-Дье по этому поводу не важны. А-Юань вправе сам решить этот вопрос.              – Но я хотел бы узнать, почему А-Дье так выглядит, когда говорит об этом, – оперевшись о стол руками, А-Юань наклоняется ближе к отцу, вглядываясь в его непроницаемое лицо, тяжело читаемое для большинства взрослых, но отчего-то легкопонимаемое его сыном. – Это потому что у А-Юаня уже был Баба? И А-Дье по нему скучает?              – Да, – нет ни кома в горле, ни слез на глазах, но тяжесть наполняет голос Ванцзи при ответе. – Потому что у тебя твой Баба был прекрасным, светлым человеком. И он не был бы против, если бы ты назвал Бабой другого, если бы другой любил тебя, и ты – его.              – Вот как, – прикладывая руки к щекам и кладя локти на стол, А-Юань посмотрел куда-то в потолок. Затем, улыбнувшись ярко, как солнце, как дитя, он особенно громко ответил: – Хорошо! Тогда муж А-Дье будет Фуцин!(отец)              – Если он тебе позволит, – и, вновь взяв палочки, Лань Ванцзи больше не отвечал на вопросы. К счастью, удовлетворив своё любопытство, А-Юань перестал их задавать, вместо этого начав рассказывать о прошедшем дне и своём друге, чьи выходки вынуждают учителей каждый день назначать ему наказания.              Может быть, знай Лань Ванцзи о женихе чуть больше, он бы ответил иначе. Возможно, полностью запретил бы А-Юаню с ним общаться, пока не убедился бы лично, что юноша безопасен для его сына. Как бы то ни было, минувшего не воротить, а его сын так ни разу и не назвал Мо Сюаньюя Фуцином.              (Спустя годы он назовёт его «Баба». Спустя годы тоска отпустит сердце Лань Ванцзи, и он будет называть мужем Вэй Ина, хотя внешне человек перед ним навеки останется «сумасшедшим» Мо Сюаньюем)              

***

             Прошло ещё какое-то время – долгое, долгое время, если спросить Ванцзи, и каждый день, проведённый им без света его души, кажется вечностью – когда настал день свадьбы. Красные одежды натирали кожу, всё его существо было против алого, когда у него есть все основания не сменять цвета ханьфу с белого. Он несёт траур столько, сколько себя помнит, и если людей, покинувших его, стало больше, то это только более уважительная причина не менять одежд.              Тогда же Лань Ванцзи впервые встречает своего будущего мужа. Низкий, по-юношески худой, «дрыщавый», как это описывается у подростков, и с ужасной репутацией. Подслушивать запрещено, и всё же они не в Гусу, а распускающие сплетни люди даже не пытаются шептать. Итак, зная, что слухи – яд, разлагающий общество, Ханьгуан-Цзюнь позволяет себе пропускать любые оскорбления или похвалы в сторону своего жениха мимо ушей, вместо этого делая собственные выводы. Мальчик утирает лицо, залезая руками под вуаль до того, как это будет разрешено. Его явно расстраивает услышанное, а также не хватает знаний или воспитанности в некоторых областях. Он тихий, не сказавший почти ни слова самому Ханьгуан-Цзюню за время церемонии и ужина, но Ванцзи видел, как юноша разговаривал со своим братом во время приёма поздравлений.              Будет ложью сказать, что Лань Ванцзи не заметил реакции Мо Сюаньюя, когда юноша смог рассмотреть его. Сидя в стороне от него, держа глаза закрытыми, а ци медленно проходящей через узкие места в его меридианах, Лань Ванцзи чувствовал, как загорается взгляд, обращённый на него, как начинает запинаться и смущаться обладатель голоса, вопрошающий к нему. Как ошеломлён младший, когда ему было сказано ложиться, но когда никакого общепринятого продолжения свадебной ночи не последовало.              Лань Ванцзи не лишён мужской силы, и с уровнем его золотого ядра, с его силой и славным именем никто бы не посмел такого предположить. Пусть против правил возвышать себя над остальными, был тот уровень понимания собственной важности, который усваивали даже в Гусу Лань, и нет смысла скрывать, каким влиянием обладает Ханьгуан-Цзюнь. О нём, герое войны и нынче обретающем известность и среди обычных людей заклинателе, не посмел бы кривлять языка даже испорченный с рождения Цзинь Гуанъшань. Слишком тяжело наговорить на человека, известного своей праведностью, даже если тот провёл в заточении за неизвестный грех три года. Именно потому когда за всю ночь специально отведённые для этой работы люди не услышали ни единого стона, пошли слухи не о слабости одного из супругов, а о нравственности Лань Ванцзи, не тронувшего слишком юного супруга и не испачкавшего себя осмеянным обрезанным рукавом.              Через три дня празднований, устроенных Цзинями и почти не поддерживаемых Ланями, делегация Лань вернулась в Облачные Глубины. Из-за слабого ядра мужа Лань Ванцзи взял его на свой меч для полёта, не рискуя возможностью его падения с такой высоты. Мо Сюаньюй дрожал в его руках весь полёт, вцепившись в руку Лань Ванцзи намертво – скорее боясь, что одна лишь рука на предплечье не сможет удержать его, чем трепеща от близости супруга. Когда же пришла пора забираться по ступеням, у начала которых они спешились и убрали мечи, Мо Сюаньюй показал себя хилым, слабо подготовленным к нагрузкам заклинателем, и Лань Ванцзи, придерживающий юношу за локоть с середины и до конца пути, запомнил этот факт, думая позднее попросить дядю взять мужа на занятия следующего года. Он мог только предполагать, что подросток так же слаб, как Не Хуайсан в эти же годы, или что он переволновался и от того силы покинули его – как было с некоторыми внешними адептами, выжившими в инциденте с Бездонным омутом, но внезапно попадавшими на колени во время обратной дороги в Глубины.              Расположив Мо Сюаньюя в цзинши, указав, где теперь хранятся его вещи, привезённые сюда в дни празднования, Лань Ванцзи покинул дом, чтобы вернуться к исполнению «Расспроса».              

***

             Первый месяц им запретили покидать Облачные глубины. Как объяснили своё решение старейшины, всё для того, чтобы дать Мо Сюаньюю привыкнуть к новому месту. В то же время Лань Ванцзи услышал от брата подробности о жизни и характере своего мужа.              Мо Сюаньюй пару лет назад лишился матери, бывшей дочерью одного богача по фамилии Мо, с которой Гуаньшань возлёг, завершив ночную охоту в той местности. Из-за своего положения дамы из знатной семьи женщина не была забыта Главой Ордена, потому её ребёнка пригласили учиться заклинательству, но не на правах сына Главы – в то время он оставался непризнанным бастардом. Позднее, с лёгкой подачи Цзинь Гуаньяо, увидевшего в Мо Сюаньюе себя из прошлого, мальчика добавили в семейный реестр, но отказались назвать имя или дать фамилию семьи. Тогда же остальным кланам пришло официальное заявление о пополнении основной ветви Цзинь, но праздника, как во время признания Гуаньяо, устроено не было. Мальчик был неугоден мадам Цзинь и ничем не отличился, чтобы его отец счёл торжество необходимым.              В молодом возрасте выяснилось, что мальчик – обрезанный рукав. Именно это обстоятельство натолкнуло Гуаньяо на разговор с Сиченем, а после и на появившееся предложение помолвки. Примерно в те же годы пошёл слух, что юноша сумасшедший, но ни разу, как удостоверили в этом старейшин Гусу, лекари не подтверждали этих злостных слухов. Собственно говоря – не обвиняя и ни в коем случае не нарушая правила ни мыслью, ни делом, Лань Ванцзи только предполагал – так оно и или нет старейшин не волновало, и вполне вероятно, что они даже надеялись, что так оно и есть. Лань Ванцзи пока что не замечал отклонений в поведении подростка, кроме общего напряжения и боязливой робости.              Прошло, однако же, два года – которые они так и не покидали Глубин – когда стало окончательно ясно, что окружение и общая обстановка в Облачном пределе ухудшает состояние души и разума Мо Сюаньюя. Реагируя почти панически, вздрагивая каждый раз, когда ему указывали на нарушение того или иного правила, мальчик стал всё чаще попадаться обитателям Гусу ревущим на каменных дорожках. «Срывы», как пояснили врачи, происходят из-за непривычки к резкой смене темпа жизни, и это нормально.              – В отличии от приглашённых учеников, господин Мо понимает, что проведёт здесь всю жизнь, Ханьгуан-Цзюнь. Это обстоятельство давит на него сильнее, чем год обучения на адептов, и некоторое время он может не справляться с тревогой. Это ни в коем случае не опасное состояние, нужно просто немного подождать, и господин Мо поправится.              Пока же он не поправлялся, Лань Ванцзи, чьей ответственностью был мальчик, должен был оставаться рядом. Сложив Бичень, он приносил мальчику обеды и играл успокаивающие дух мелодии, а ночами не беспокоил, покидая цзинши для продолжения поисков души Вэй Ина.              То время не казалось ему тяжёлым. На самом деле, оно чем-то напоминало короткие недели болезней А-Юаня, когда Лань Ванцзи оставался у кровати сына днём и ночью, следя за его состоянием и выхаживая ребёнка так же тщательно, как когда-то давно, когда боролся с лихорадкой мальчика, невзирая на собственные кровоточащие следы от кнута. Итак, забота о подростке не была для него бременем, и когда Лань Ванцзи показалось, что тому стало легче, он предложил Мо Сюаньюю отправиться на ночную охоту с учениками, к которым, как планировал Лань Ванцзи, Мо Сюаньюй присоединится на занятиях со следующей весной. За это время он не показывал ни агрессии, ни неповиновения, и если охота пройдёт хорошо, Лань Ванцзи надеялся убедить дядю в пользе продолжения обучения для его мужа. Ведь не могут они правда желать, чтобы у Ханьгуан-Цзюня был слабый, ни на что не годный муж.              

***

             Перед миссией Лань Ванцзи пообедал с братом. Это было напряжённое, звенящее от тишины время, равное двум палочкам благовоний. Несмотря на то, что это был его брат, Лань Ванцзи всё ещё не мог простить его.              Душа Вэй Ина всё ещё не ответила ему.              

***

             Отказываясь делать выводы по тому, что он увидел – Вэй Усянь научил его этому – Лань Ванцзи вызвал пострадавшего ученика и выслушал его точку зрения, а после проверил его отчёт о прошедшей миссии. Какой бы скандальной не казалась сцена, в которой юноши оказались по вине Мо Сюаньюя, это всё же было чередой случайностей, вызванных нервным поведением его мужа. Он не домогался до ученика, наоборот, интересовался, что тот делает и как работает флаг, приманивающий духов. Его взяли с собой, разрешив понаблюдать за лёгкой ночной охотой, и он занимался именно этим: наблюдал и пытался учиться. Когда ученики задают вопросы, на них нужно отвечать. Когда они что-то предполагают, нужно объяснять, почему они могут быть не правы или что следует доработать.              (Если бы в годы их ученичества дядя рассказал Вэй Ину о влиянии тёмной энергии, а не накричал на него, был бы Вэй Ин жив?)              Слово за слово, шаг через шаг, и вот уже своими нервными размахиваниями Мо Сюаньюй выставил себя в неприглядном свете. Тем не менее, Лань Ванцзи извинился перед ним, когда узнал ситуацию              – Не было нужды так запирать тебя в гостинице. Этот Лань приносит свои извинения, что тогда не выслушал сторону Мо Сюаньюя, – кланяясь низко, так, как того заслуживает неверно осуждённый, Лань Ванцзи всё же не стал говорить, что недоразумение решено и имя Мо Сюаньюя очищено. Это было не так.              Опираясь на отчеты других учеников, сначала описавших, как событие выглядело в их глазах, а потом уточняющих, что оба участника называют это случайностью, старейшины запретили Мо Сюаньюю без нужды покидать цзинши. Об обучении с другими учениками, о котором хотел попросить дядю Лань Ванцзи, больше не могло быть и речи.              

***

             Ночью, в то же время, пока Ванцзи был занят «Расспросом», Мо Сюаньюй сбежал. Он ушёл из цзинши, на что раньше не решался или даже не думал, что это возможно. Незнамо как он проскользнул мимо дозора, с ловкостью, которой не ожидали от его болезного мужа, перескакивая все препятствия. Возможно, о его исчезновении не узнали бы до самого завтрака, если бы жители деревни не привели его обратно, тащя за собой без всякого почтения, как будто это нашкодивший мальчишка, обрисовавший их лавку, а не муж известного и могущественного заклинателя.              У Мо Сюаньюя забрали нефритовый жетон, лишив возможности покинуть Облачные Глубины. Позже в тот же вечер, сидя у дверей цзинши, оставаясь снаружи, Лань Ванцзи был готов услышать шёпот, бормотания, истеричные всхлипывания и неразборчивый голос. Припадки, то и дело случающиеся у юноши, говорившие о том, как ухудшается его состояние, не были для Лань Ванцзи секретом. Он знал о них со времён той миссии, но не знал, как может помочь. Он не лекарь, а целители Лань отказывались видеть, как ухудшается состояние его мужа. Тогда, опасаясь своим предложением вызвать то же отторжение, что когда-то получил от своего друга, Лань Ванцзи начал играть отчищение души за пределами цзинши, около входа, перед тем, как уйти играть «Расспрос».              ...он не делал этого каждый день. В отличие от «Расспроса», Лань Ванцзи не мог найти в себе того же беспокойства для Мо Сюаньюя, какое заставляет его играть для Вэй Ина. Но в такие дни, как этот, он играл. Знал, что это необходимо. Знал, что иначе однажды его семья потеряет ещё одного, может, не такого дорогого члена, но всё ещё одного из них. Кого-то, кто был под его опекой, и Лань Ванцзи не справился, не смог его защитить.              Однако истерии не было. Ни её, ни обычной истерики, ни даже мало-мальского беспокойства – и именно это беспокоило Лань Ванцзи. Что бы ни случилось в городе, а Мо Сюаньюй не выглядел расстроенным. На самом деле, он будто ожил, и предвкушение чего-то бурлило в венах юноши, такое отчётливое, что окружающие могли ощутить это на себе.              Через некоторое время Лань Ванцзи узнал, что мальчик завёл переписку с Не Хуайсаном. Доверяя старому другу своего возлюбленного, Лань Ванцзи отпустил своё волнение, уверенный, что мальчик справится теперь, имея друга. Итак, нарушая запрет старейшин и ничуть об этом не жалея, Лань Ванцзи начал покидать Облачные Глубины. Он путешествовал, помогая простому народу, и лишь изредка навещал родной орден, чтобы проверить сына и мужа. А-Юань показывал великолепные результаты для своего возраста. Вэй Ин гордился бы их сыном, если бы увидел его сейчас. И даже если бы А-Юань не справлялся с учёбой, большое сердце Вэй Ина отдало бы ему всю любовь, что в нём хранится.              Мо Сюаньюй... Выглядит лучше. Не смирённее, скорее расслабленно. Лань Ванцзи знает о коллекции весенних книг, и вздыхает, но не предпринимает попыток отобрать запрещенную литературу. Он на самом деле рад знать, что его музыка больше не требуется для спокойствия души Мо Сюаньюя, и без волнений продолжает покидать его для спасения других.              

***

             Спустя десять лет со смерти Вэй Ина, в день, когда А-Юань получил вежливое имя – немного раньше, чем принято – Лань Ванцзи застал Мо Сюаньюя за использованием тёмной энергии. Волосы собраны не в пучок, как обычно, а высокий хвост, одежда вымазана в киновари. На мгновение перед Ванцзи встаёт образ другого: гения, чья улыбка озаряет мир светом, и чьи умные глаза вечно наполнены желанием сотворить что-то, что определённо вызовет у кого-нибудь проблемы. Он видит самого любимого человека, и вместе с тем – картину того, как он пал, поглощённый армией заклинателей, не желавших его слушать.              Губы его возлюбленного шевелятся, и звук, издаваемый ими, разбивает иллюзию, оставляя за собой лишь испуганные глаза его мужа.              – Ханьгуан-Цзюнь...              – Не надо, – не узнавая собственный голос, молит Лань Ванцзи. – Пожалуйста. Не надо.              Вечер проходит словно мимо него. В висках стучит. Пальцы немеют, щипая струны гуциня. Фантомный смех кружит за его спиной, на периферии то и дело мелькают чёрные одежды и кончики распущенных волос. Он не видит и не слышит никого, кроме него. И он не может найти в себе сил потребовать, чтобы такого больше не повторилось. Не после того, что его просьбы принесли в прошлом.              

***

             Он знает, что Мо Сюаньюй не прекратил. Знает, ощущает остатки тёмной энергии в воздухе каждый раз, когда возвращается в цзинши. Мальчик лишь стал внимательнее с киноварью, а волосы теперь всегда в низком хвосте, перехваченные лентой Лань. Будто супруг понял его, будто не хочет напоминать о том, кем не является. Ванцзи не забывает играть песнь отчищения, проглатывая правила и не позволяя старейшинам узнать, что происходит в его доме. И всё же... Всё же он почти не появляется там. Его выходы в мир становятся всё дольше, его имя звучит всё важнее, люди, простые и заклинатели, знают, что он там, где хаос. Там, где он нужен и может помочь.              – Ханьгуан-Цзюнь, – во время очередного его возвращения на одну ночь Мо Сюаньюй ловит его за рукав. Это необычно, и не то, что было необходимо. Лань Ванцзи всё равно остановился бы, позови муж его. – Можем... Можем мы пообедать все вместе? С вами и с Лань Сычжуем?              – Мгм. Я передам ему твоё приглашение.              Во время обеда мальчик ведёт себя... На самом деле, так же, как и всегда. Он меланхоличен, в какой-то мере наполнен грустью, словно окутывающей его плотным коконом. Смотрит на А-Юаня с гордостью взрослого, наблюдавшего за взрослением своего дитя, хотя на самом деле не так часто встречал сына Лань Ванцзи. Это могло бы напрягать, вспоминая прошлые слухи, но Лань Ванцзи знает лучше. Он и на себе ловит эти странные взгляды, но не столько трогательные, сколько полные надежды на... Что-то. Позже, когда при прощании он желает им обоим удачи, Лань Ванцзи не решается покинуть Облачные глубины, и всё же не остаётся в тот день в цзинши. Он знает этот взгляд. И пусть совесть съедает его изнутри, живот скручивает, а лёгкие скрипят, но Лань Ванцзи не собирается мешать Мо Сюаньюю, и не скажет о своих предположениях никому, кто мог бы помешать.              Играя той ночью «Расспрос», он ожидал, что к утру станет вдовцом.              

***

             С рассветом, прикосновением останавливая вибрации струн, Лань Ванцзи медленно поднялся, убирая гуцинь за спину. Несмотря на то, что он не стал мешать тому, что произошло – души были слишком взволнованы ночью, чтобы обманывать себя мыслью, что ничего не случилось – Ванцзи не собирался позволять посторонним стать вестниками столь трагичной новости. Необходимо было вернуться к мужу и удостовериться, что он получит соответствующие его положению проводы. Хотя бы в конце его пути Мо Сюаньюй заслуживает хорошего отношения, даже если Лань Ванцзи придётся вновь выступить против старейшин, чтобы этого добиться.              (И не ужасно ли, что он заранее предполагает о них худшее? Не ужасно ли, что у него нет сомнений по этому поводу?)              Лань Ванцзи прибывает к цзинши через несколько часов после официального подъема. Лишь смотря на проход в дом, ярко освещённый утренними лучами, он понимает, как задержался в этот раз за игрой.              – Ханьгуан-Цзюнь? – обернувшись, он встречается с двумя парами круглых, удивлённых глаз. В Гусу уже слишком привыкли к тому, что по возвращении Второй Нефрит не остаётся в глубинах более, чем на одну ночь.              В руках Лань Сычжуя поднос с завтраком, Лань Цзинъи же выглядывает у него чуть из-за плеча. Он нарушил правила, говоря слишком громко, пока они подходили к цзинши, и опасался, что отвечающий за наказания Нефрит его слышал. Так оно и было бы, если бы более тяжёлые мысли не отвлекали Лань Ванцзи от окружения.              – Лань Сычжуй, Лань Цзинъи, – он едва заметно качнул головой в приветствии, и оба мальчика тут же поклонились, вырвавшись из транса.              – Ханьгуан-Цзюнь. Мы принесли завтрак для Мо Сюаньюя, – Лань Сычжуй слегка приподнял поднос, на котором дымились три чашки рисового отвара и паровые булочки. Смягчив тон, его сын пояснил: – Вчера он показался мне грустным. Я подумал, что господину Мо будет приятно позавтракать в компании.              – Мгм. Подождите здесь, – Лань Ванцзи мог различить в комке чувств, наполнивших его, гордость за поступок сына и грусть, что тому придётся стать одним из первых, кто узнает о трагичных событиях ночи. На долю юноши уже выпало слишком много, чтобы добавлять потерю пусть не близкого, но знакомого.              Он вошёл в цзинши тихо, целиком обращаясь в чувства. Воздух чист от привкусов металла, не улавливалось и сладковатого запаха, что появляется на двадцатой палочке благовония после смерти. Находя это благоприятными признаками, Ванцзи вошёл за шторку, отделяющую гостевую часть от спальной.              Внутри пусто. Возможно, его догадки оказались ложными и Мо Сюаньюй на самом деле прощался, потому что придумал, как сбежать. Если так, необходимо его найти – тот едва ли получал какие-либо средства. Лань Ванцзи мог притвориться, что никогда не встречал его, после того, как передаст ему кошелёк.              – Лань Сычжуй, Лань Цзинъи, – позвал он, выходя из дома. – Господин Мо может быть сейчас где-то на территории ордена. Найдите его.              – Да, Ханьгуан-Цзюнь! – мальчики выглядят взволнованными и немного сбитыми с толку, но тут же разрешённым быстрым шагом спешат отправиться на поиски, тихо переговариваясь между собой. Лань Ванцзи провожает их взглядом, после чего концентрируется на цзинши, задумавшись. Возможно, Мо Сюаньюя поймала стража. Тогда тот должен быть в доме с горечавками – у стражи, слуг и даже старейшин есть некий страх перед цзинши, будто, переступая порог владений Второго Нефрита, они навлекают на себя родовое проклятие. То были последствия его защиты Вэй Ина, и это не было чем-то, что его тревожило. Решив, что проверить не будет лишним, он направился в нужном направлении, но на полпути столкнулся с братом. Разговор, от которого он не посмел уйти, затянулся на некоторое время. Лань Сичень хотел, чтобы он в ближайшее время сводил адептов в деревню Мо, где в последнее время стали жаловаться на духов. Так как это родина его мужа, Сичень предполагал, что старейшины позволят ему взять с собой Мо Сюаньюя.              – Прогулка за пределы ордена будет полезна для молодого господина Мо. Мне... Очень жаль, что он сейчас вынужден жить... – «как мама» остаётся невысказанным между ними не столько из-за неловкости, сколько из-за торопящегося к ним слуги, выглядящего взволнованным.              – Глава Клана, Ханьгуан-Цзюнь! – быстро кланяясь, он выпрямляется, бледный и обильно потеющий. – Там... Там... Мо Сюаньюй, он... – глаза его то и дело бегали на Второго Нефрита, казалось, из-за частых отсутствий Лань Ванцзи стал здесь персоной загадочной, о которой помнили только строгость и холодность, и обычные люди боялись чем-то насолить ему.              – Не волнуйся, – своим мягким, добрым тоном постарался успокоить человека Лань Сичень. – Что случилось с Мо Сюаньюем? Расскажи с самого начала, пожалуйста.              – Да, Глава Клана! Мо Сюаньюй... – и он вновь запнулся, боязливо взглянув на второго Нефрита, после чего опустил глаза в ноги, низко кланяясь. – Господин Мо попытался пройти через барьер, Глава Клана. Учитель Лань был свидетелем и назначил Господину Мо наказание, после которого его вернули в покои. Но Господин Мо опять сбежал, и охрана ворот не смогла его сдержать.              – Как он прошёл барьер? – от тона Второго Нефрита слуга снова задрожал, склоняясь ещё ниже. Колени его дрожали, словно готовые подогнуться.              – Г-Господин Мо приставал к ученику Лань. П-предполагаю, он у-украл его нефритовый пропуск, – проблеял мужчина, и Лань Сичень, сжалившись, отпустил его, поблагодарив за новость. Лишь когда они снова остались одни, Сичень встревоженно посмотрел на него.              – Мне жаль, что это доставляет тебе столько хлопот, Ванцзи. Думаю... Я всё равно уговорю Старейшин отпустить вас на миссию в деревню Мо. Если господин Мо вернётся в целости, такая прогулка поможет успокоить его дух.              – Спасибо, брат. Я найду его, – чувствуя, как усталость охватывает болью его виски, Лань Ванцзи попрощался с Лань Сиченем и отправился на поиски. Его первоначальные планы не изменились. Брат прав в том, что дух Мо Сюаньюя требует свободы. Лань Чжань лишь позаботится, чтобы муж смог прожить хорошо, а не бороться за каждую ложку риса.              Путь до Цайи, где предположительно должна была состояться первая остановка Мо Сюаньюя – как было в прошлый его побег – не занял много времени. Учитывая слабое здоровье супруга, Лань Ванцзи предполагал, что появился там раньше Сюаньюя, и стал ждать. Лишь после полудня он начал расспрашивать купцов, не боявшихся с ним заговорить, не видели ли они здесь Мо Сюаньюя. На втором десятке отрицаний сомнение закралось в его душу: не решил ли муж, основываясь на прошлом опыте, обойти Цайи? И всё же Лань Чжань не покидает города до самого вечера, когда фонари загораются, а люди толпами наполняют улицы, желая отдохнуть после долгого рабочего дня.              Когда людей стало слишком много, а белые мантии среди них были на каждом десятом человеке, Лань Ванцзи хотел сменить тактику. Он уже подошёл к зданию, с крыши которого смог бы рассмотреть бóльшую часть торговой улицы, когда до его слуха донеслась игра на флейте. Чуткий музыкальный слух с первых нот узнал мелодию, известную только трём людям. Двум.              Завороженный, он шёл на звук, и толпа расходилась перед ним, словно вокруг появился барьер, не позволяющий находиться слишком близко. Зрение сконцентрировалось, узкая спина, вокруг которой живо дергался высокий хвост, стала всем его миром. Белая лента в волосах окрасилась в алый, одежды Гусу преобразились в чёрные, принадлежащие самому исключительному человеку в его жизни. Губы, которых он не видел, оторвались от флейты, глаза, смотрящие не на него, блуждали по столикам уличного бара. Незнакомое, обжигающее чувство собственничества обожгло его грудь, и Лань Ванцзи вмиг оказался рядом, притягивая фигуру к своей груди, заглядывая в большие, ставшие невероятно знакомыми глаза.              – Лань Чжань! – голос не тот, он всё тот же, который встречал Ханьгуан-Цзюня в цзинши эти девять лет, но интонации изменились. Не было никого, кто звал бы его так в этом новом, пустом мире, и существовал только один человек, который обращался к нему с искренними чувствами в тоне.              Однако сердце его обжигает боль, когда знакомый незнакомец прокашливается, исправляясь. Обида, незнакомая, не имеющая права обращаться на его возлюбленного, заставляет руки на талии другого сжаться сильнее.              – Лань Чжань.              – А?              – Муж может звать меня Лань Чжань.              Шок, страх, недоверие и потрясение сменяются чередой ярких красок на ставшем прекрасным лице. Знакомая душа, трепетная, дрожащая, как замёрзшая иволга, находится в его руках, и Лань Чжань не может думать больше ни о чем, кроме желания навсегда оставить её рядом. Не привязать, не держать в клетке, а дать всё самое лучшее, показать, какого обращения она заслуживает на самом деле. Они ведут диалог, и он запоминает каждое слово, и вместе с тем ни одно не остаётся в его голове в этот момент. Дымка спадает лишь когда страх искажает моментом ставшие самыми любимыми черты.              – Я не хочу в Гусу. Неужели Ханьгуан-Цзюнь не держит своё слово~? – игриво, притворствуя, пряча ужас, спрашивает душа, занявшая тело Мо Сюаньюя. Он жмётся к руке Лань Чжаня, изгибается так, как господин Мо никогда себе не позволял, и хлопает ресницами. Уверенность, до этого уже укоренившаяся в Лань Чжане, пускает корни и расцветается пышным лотосом. Любые сомнения, до этого мелькавшие где-то за пределами сознания, исчезают в дымке счастья.              Он соглашается не возвращаться в Гусу, и, возможно, согласился бы более вообще никогда туда не возвращаться. Ведь этим утром он проснулся не вдовцом. Он проснулся мужем самого драгоценного человека в Поднебесной. Он проснулся мужем Вэй Ина.              

***

             Утром он смог обдумать ситуацию лучше и решил, что они вернутся в Гусу – ненадолго. Возможно, не останутся там даже до обеда. Он не собирался объясняться со старейшинами, потерявшими авторитет в его глазах больше десятилетия назад, но не мог оставить Лань Цзинъи без пропуска, а Лань Сычжуя – без прощания. Его сын поймёт. Они ещё встретятся, на многих ночных охотах, что Лань Ванцзи не откажется для них провести, и в самых необычных местах, где их сведут дороги жизни. Потому, дождавшись, когда Вэй Ин доест локву, Лань Ванцзи прижал его к себе, наслаждаясь мерно бьющимся сердцем, и ступил на меч, отказываясь напрягать слабое тело Вэй Ина для подъема в гору.              Его возлюбленный возмущается и, скрытно, боится. Это разбивает сердце Лань Ванцзи, и он заверяет Вэй Ина, что они не останутся в Облачных Глубинах надолго. Он не позволит произволу старейшин навредить свободе своего мужа, и пока Вэй Ин желает путешествий, они будут в дороге, как странствующие заклинатели.              У ворот их встречает Лань Сичень. Вэй Ин, наслаждаясь ролью Мо Сюаньюя, ведёт себя совершенно не так, как вёл себя господин Мо, и всё же такой храбрый разговор с Главой Клана и правда звучит как что-то, что может позволить себе только сумасшедший.              – Лань Чжань, Лань Чжань, ты посмотри! Я сломал твоего брата! – Вэй Ин смеётся, держась за его руку и свой живот. Его счастье становится счастьем Ванцзи, а счастье Ванцзи с лёгкостью может разглядеть Лань Сичень. Брат не понимает, что происходит, никогда сам не поймёт, ведь Ванцзи не позволит брату общаться с Вэй Ином, пока не убедится, что это безопасно. И всё же Сичень улыбается, и глаза его щурятся в безмолвном поздравлении.              «Я не знаю, что произошло» – говорит его лицо. – «Но я рад, что ты счастлив, Ванцзи».              Они расходятся, Лань Сичень спешит на встречу с Цзинь Гуаньяо, Лань Чжань – к ученическим домикам, из которых посыпались разобщенными кучками дети. Вэй Ин, как всегда, несёт совершенную чушь:              – Я уже беспокоюсь, вдруг ты разлюбишь меня и влюбишься в какую-нибудь заклинательницу~              Это невозможно. Лань Чжань никогда не любил Мо Сюаньюя, чтобы разлюбить его, и нет никого дороже Вэй Ина, чтобы заслужить его преданность. Итак, говори с ним сейчас его официальный супруг, это было бы невозможно, потому что любви никогда не было – и он этого не скрывал, не притворялся. Но с ним говорил Вэй Ин, а с ним...              – Никогда, – твёрдо, но едва слышно говорит он, ибо нет человека, что заставил бы его сердце биться так же отчаянно, дыхание прерываться, а глаза концентрироваться на нём и только нём. В самих небесах не найдётся того, кто смог бы убедить Лань Ванцзи в неправоте его убеждений.              Однако Вэй Ин никогда не отвечал ему тем же, что отдавал ему Ванцзи. Когда Вэй Ин дарил ему улыбку, Лань Ванцзи отвечал презрением – и всё равно получал в ответ предложение дружбы. Когда Лань Ванцзи предлагал спасение, защиту – его погнали прочь, как постороннего человека.              Когда Лань Ванцзи поклялся в вечной преданности, движения Вэй Ина сковали цепи, улыбка дёрнулась, а сам он словно спрятался, закрылся за семью замками. И широкая улыбка, распахнутые объятия, что уже были направлены на приближающихся к ним детей, закрылись, как лепестки цветка в ночи.              А после, чудесным образом развеселенный детьми, Вэй Ин вернул ему свою чудесную улыбку, кидаясь на грудь и выпрашивая внимания, как мотылёк, льнущий к свету и беспросветно боящийся тьмы.              – Лань Чжань! Ты не можешь наказать меня! Я твой муж!              А Лань Цзинъи – лучший друг А-Юаня, и пока эти два нарушителя спокойствия не научатся ладить, оба будут получать наказания. Для Лань Цзинъи нет ничего необычного в переписывании правил, для Вэй Ина же он придумает что-нибудь такое, что не ранит его дорогого мужа больше, чем уже ранила жизнь. Его возлюбленный может кричать и ругаться, бегать, проявлять неуважение, делать всё, что пожелает, и ни один человек в Гусу не посмеет тронуть волоска на его голове.              Он пригласил детей на ночную охоту, после чего взял путь к дому с горечавками, где хранил особенные вещи. Не сложно притворяться, будто он не замечает кривляний Вэй Ина за спиной, но Лань Цзинъи после понесёт ещё одно наказание – за чрезмерную ругань, хотя теперь, имея некоторый опыт путешествий, Лань Ванцзи может понять и смех Вэй Ина с его выражений. В Облачных Глубинах высказывания и близко не похожи на те грубые и бранные ругательства, что слышал Лань Ванцзи на окраинах Юньмена.              Он ведёт Вэй Ина переодеться, но не ожидал, что тот скинет верхние одежды и вот так начнёт рыться в сложенных комплектах. В ушах звенит, он едва слышит «Белое или белое? А может лучше белое?». Никогда ещё тело Мо Сюаньюя не вызывало в нём интереса, не было ни тяги к мальчику, ни к физиологическим потребностям, разрешённым для замужних пар. И тем не менее теперь, когда душа в этом теле другая, уши Лань Ванцзи горят, и он прикладывает невероятные усилия для сдерживания себя, когда протягивает чёрный комплект одежд. Тот, что приобрёл через некоторое время после смерти Вэй Ина, который убрал в сундук, стоящий совсем близко к тайнику в полу – тому, что пришлось перенести из цзинши, когда там стал жить его супруг.              – Лань Чжань! Спасибо! Я и забыл об этом комплекте!              Счастливые, полные энтузиазма ноты, так присущие Вэй Ину в молодые годы, не сбивают Лань Чжаня с толку, только подтверждая его предположения, что перед ним больше не Мо Сюаньюй. Тот никогда не знал об этих одеяниях, и никогда бы не получил их – каким бы осквернением памяти Вэй Ина это было!              Убедившись, что в этот раз Вэй Ин скрылся за ширмой, Лань Ванцзи переходит в другую комнату. Собирая вещи первой необходимости, он достал другой комплект одежды, более плотный, подходящий для путешествий. Только сняв нижние одежды, он услышал шаги, приближающиеся к комнате.              – Лань Чжань, я готов!              Не успевают слова смолкнуть, как движение резко затормаживается, останавливается, словно пятки приклеились к полу, и чужое дыхание с хрипом замерло в горле. Привыкнув к боли, что никогда не исчезнет, Лань Ванцзи однако забыл, что Вэй Ин никогда не видел его ран. И потому, немного помолчав, обдумывая, стоит ли прикрыться, он позвал:              – Муж?              Сладкое слово, обращённое к любимому человеку, приятно обволокло язык пощипыванием, как если бы он съел что-то невероятно кислое, но манящее откусить ещё кусочек именно от приятности нового ощущения. Лань Ванцзи физически чувствовал желание повторить обращение, и повторять его много-много раз, обращаясь к Вэй Ину.              – П-прости, Лань Чжань. Переодевайся скорее, я не смотрю.              Слова и тон, каким они были озвучены, только убедили Лань Ванцзи. Он принадлежал Вэй Ину, целиком и полностью, и если кто и достоин смотреть на него, то это Вэй Ин.              – Можно. Смотреть можно.              Подбирать слова сложнее, чем он думал. Такие ситуации не так часто встречались на пути Лань Ванцзи. И всё же он не видел ничего постыдного в том, чтобы Вэй Ин увидел его раны. Это то, чего он не стыдится ни в каком виде – они получены за защиту человека, которого Лань Ванцзи безмерно любит и за которого готов отдать жизнь.              Вэй Ин убирает руки от лица, поворачиваясь, и лицо его загорается от смущения. Оно не похоже на прошлую эмоцию. Это то же, что было при их поцелуе на горе Феникс: смущение романтическое, когда жар заставляет сердце биться чаще, а голову кружиться. Это смущение радовало, не вызывало желания прикрыть страшные раны, и Лань Чжань продолжил одеваться в привычном ему темпе, не видя смысла или причин, чтобы ускоряться. Он впервые испытал соблазн одеваться медленнее, чтобы позволить чужим глазам дольше блуждать по его груди и рукам.              Встреча с дядей проходит напряжённо. Она не столько нужна Лань Ванцзи для того, чтобы вывести Вэй Ина из Облачных Глубин – он бы всё равно это сделал – сколько затем, чтобы взять с собой учеников, уже готовых и ожидающих их. Отношения с дядей налаживались ещё тяжелее, чем с братом. Со времён трехгодового заточения Лань Чжань ни разу не поддержал с ним полной беседы. Последние же пару лет дядя, кажется, и вовсе стал видеть в Лань Ванцзи своего брата – чья жена находится в строгом заточении, а сам он едва ли виден в Глубинах, выбрав одиночество. Лань Ванцзи, если бы его когда-нибудь спросили, оспорил бы это утверждение. Он хотел, чтобы Мо Сюаньюй продолжал учиться, хотел, чтобы тот стал полноценным заклинателем и свадьба не ограничивала его, делая несчастным.              И всё же недовольство дяди распространяется и на самого Мо Сюаньюя, чего не должно было быть, если его считают больным. Но дядя никогда на самом деле не следил за своим поведением в таком ключе, не видел, как сам же нарушает правила, злясь и пренебрегая больным в его глазах человеком. Теперь Вэй Ин в теле Мо Сюаньюя, и теперь Лань Ванцзи не потерпит грубости ни от кого.              По лицу Вэй Ина видно мысли: «ого, кажется, я ему не нравлюсь!». По тут же загоревшимся смешинкам в глазах Лань Ванцзи так же понимает, что это нисколько не расстраивает его мужа, скорее даже веселит. Может быть, он считает, что такова его судьба – раздражать Лань Циженя, какой бы ни была ситуация. Лань Ванцзи не удивился бы и тому, что в этот миг в умной голове его возлюбленного разрабатывается план розыгрыша над учителем.              Когда руки Вэй Ина обхватили его талию, а голова упала на плечо, когда ощущение свободы охватило Вэй Ина, а его радость перешла Ванцзи – миг тот был столь приятен, что полёт прошёл в одно мгновение, слишком быстрое, чтобы по праву им насладиться. Вэй Ин легко и быстро освоился, притворяясь его мужем, и, казалось, получал от этого не меньше удовольствия, чем сам Лань Ванцзи. Что бы не смягчило его нрав, что бы ни заставило вновь принять Лань Чжаня как своего друга, Лань Ванцзи готов был благодарить это чудо веками. Одна лишь возможность прижимать к себе Вэй Ина, пахнущего рекой и прохладой гор, стоила всего, чего с него могли спросить. За миг их встречи Лань Ванцзи мог бы благодарить богов вечность. За то, что ему вернули возлюбленного, за то, что Мо Сюаньюй неизвестно как совершил это чудо, какими бы ни были его намерения... За это счастье Лань Ванцзи раньше был готов отдать всё, теперь же не мог насытиться им, жаждая большего. Весь полёт его руки крепко держали талию Вэй Ина, и даже на земле он неохотно отпустил возлюбленного, тут же предостерегающе подзывая его к себе. Не было нужды издеваться над простыми крестьянами, даже если по их виду любой мог определить, что с Мо Сюаньюем их раньше связывали далеко не дружеские отношения.              Доверяя Сычжую подготовку к Ночной охоте, Лань Ванцзи гуляет по деревне Мо с Вэй Ином и покупает ему осла. Упрямое животное в последствии совершенно не слушалось своего нового хозяина, но уступало Лань Чжаню, и он не видел смысла разбираться с этим. Лань Чжань будет счастлив всю будущую вечность вести осла, на чьей спине катается Вэй Ин. Даже если это замедлит их путешествия в сравнении с полётом на мече.              На прошедшей охоте Вэй Ин от души веселится, а Лань Ванцзи наблюдает за ним и учениками, присоединяясь только в критичный момент. Смех его мужа, то, как он прячется в кустах, пугая детей, или пинает-толкает их, спасая от неприятностей, забавляет. Вэй Ин никому не вредит, он слишком добр для этого, но и помощь оказывает незаметно, будто бы случайно. Отличный учитель, заставляющий адептов думать, а не решающий вопросы за них.              И, кажется Лань Ванцзи, день его совсем вымотал. Залезая на спину Яблочка, осла, он чуть покачивается, бледный, но улыбающийся. Беспокойство почти одолевает Лань Ванцзи, но он призывает собственные мысли к порядку. Вэй Ину не нужна чрезмерная опека, и видеть в его усталости что-то опасное может быть принято им так же тяжело, как когда-то желание защитить от Лань Чжаня.              Он убеждается, что волнения были излишни, когда прежняя энергия возвращается к Вэй Ину. Они решают совершить ещё одну ночную охоту на следующий день, и отправляются в гостиницу. Странные взгляды, бросаемые на Вэй Ина и него, не тревожат Лань Ванцзи. Он сообщает ученикам, во сколько они должны позавтракать на следующий день и в какое время они выйдут из гостиницы, после чего следует в их комнату, где слуги уже наполняют бочку.              – Ты такой хороший муж, я сам себе завидую, – с тихим хихиканьем ему под ухо Вэй Ин выпросил разрешение искупаться первым. На самом деле, Лань Чжань в любом случае уступил бы ему, но Вэй Ин, конечно же, получает удовольствие от самого общения, а не результата. Он всегда был таким: нуждающимся в разговоре, который заполнит тишину, но не всегда нуждаясь в слушателе. Возможно, подари ему кто-нибудь манекен, он с тем же энтузиазмом рассказывал о своём дне ему. Многие сказали бы, что это собеседник и то разговорчивее, чем Второй Нефрит, и в прошлом бесспорно были бы правы. Более же он не совершит такой ошибки, и если Вэй Ин заговорит с ним, Лань Чжань всегда ответит.              Между его мыслями и смехом Вэй Ина не прошло и мгновения, как горячие, тонкие губы с громким звуком примкнули к его щеке. Дальнейший побег из их комнаты нерасторопного слуги прошёл мимо Лань Ванцзи, когда те же губы, но нежнее, невесомее, коснулись его горящего от смущения уха. Разбалованный, сверкающий белоснежной улыбкой, Вэй Ин тут же упорхнул за ширму, следом закидывая на неё одежды, а Лань Ванцзи продолжал сидеть, замкнувшись в себе и фантомных ощущениях, оставленных лаской. В животе забурлило, сердце застучало в ушах, кровь с такой силой перемещалась по телу, что дрожь волнами сотрясала всё тело Лань Ванцзи. Понадобились долгие минуты, чтобы он заметил подозрительную тишину на ширмой. После, однако, последовали активные бурления, как если бы водой плескался ребёнок – и А-Юань в своё время убедил Лань Ванцзи, как сложно вымыть ребёнка, оставаясь самому сухим. Спокойствие начало возвращаться к нему, в первую очередь отпуская голову, и тогда же до чуткого слуха донеслось шипение – болезненное, как если бы больной внезапно потревожил ещё свежую рану. Поднявшись, Лань Ванцзи приблизился к ширме, останавливаясь у её края.              – Муж? – одновременно боясь докучать своим беспокойством и узнать о какой-нибудь ране слишком поздно, Лань Ванцзи нерешительно позвал его. Вэй Ин... Не любит рассказывать о своём состоянии. Мягко говоря, конечно. Если же брать масштабнее, у него аллергия на разговоры о своём состоянии, и если во время охоты в деревне Мо что-то случилось, Лань Ванцзи не простит собственную беспечность.              Ответа не следует. Вспоминая, каким разговорчивым был Вэй Ин в холодных источниках даже когда жаловался на температуру, Лань Ванцзи с извинениями обошёл ширму.              Вэй Ин был погружён в бочку почти по шею, его ключицы едва-едва виднелись из-под глади. Лицо белое, как у призрака висельника, а глаза мечутся, пока не останавливаются на Лань Ванцзи, и ещё непрочный, но решительный огонь загорается в их глубине.              – Что такое, Лань Чжань? – спрашивает он с весельем, которого Лань Ванцзи не испытывает. – Соскучился по мне?              Слово за слово, и всё ещё недоверчиво, но Лань Чжань позволяет убедить себя, что бледность лишь симптом переутомления. Червяк сомнений всё ещё гложет его, и оставлять Вэй Ина одного, пусть и на расстоянии в десяток шагов, не позволяет внутренний голос. Тогда, поборов смущение, Лань Чжань предлагает свою помощь, а после наслаждается нежным перебором волос, их намыливанием и растиранием. Он с особой тщательностью массирует голову Вэй Ина, видя, как это расслабляет мужчину, и после аккуратно смывает мыло и масла, стараясь не тревожить дрёму мужа.              Его возлюбленный так же прекрасен во сне, как в бодрствовании. Кожа сияет, белая, как снег, но с вздымающейся грудной клеткой, уверенно принимающей кислород. Его пульс – пальцы медленно, поглаживая проводят по шее мужчины – чёткий, устойчивый. Его глаза такие же живые, как день и два назад, как чуть меньше двух десятилетий назад, когда они впервые встретились. Итак, именно в момент, когда уверенность в здоровье мужа закрепляется в Лань Ванцзи, он поднимает Вэй Ина из воды, и тело застывает, как самое старое дерево, не поддающееся северным ветрам. Глаза неотрывно смотрят на длинный разрез, не истекающий кровью, но по всём показателям не способствующий долгой жизни. Сердце громкими стуками отдаётся в мозгу Лань Ванцзи, пропуская каждый второй удар. Сжав руки сильнее, пропуская мимо ушей неуверенные заверения Вэй Ина, Ванцзи относит его на кровать. Позаботившись о приличии, укрыв его низ тканью, он взял запястье, со всей осторожностью поворачивая его.              Порез рваный, грубый, сделанный чем-то острым, но широким. Как осколок от крыши или какой-нибудь особенно неудачной утвари. Может быть, крестьянского горшка для запекания. Не лезвие любого доступного заклинателю оружия. Кожа по краям обескровленная, подсохшая, мёртвая. Вены ярко выступают, каким-то чудом не задетые, но находящиеся слишком близко к открытому пространству. Мясо, видное из-за краёв, уже едва-едва кровит, если не нажимать, что было бы невозможно у простого человека, пока тот жив, но чему может способствовать энергия заклинателя. Испытывая теорию, Лань Ванцзи посылает собственную духовную энергию, и тут же из-под раны, как черви, поедающие трупное мясо, вышли усики тёмной энергии, не агрессивные, скорее возмущённые, будто кто-то потревожил их законное житие.              Поджимая губы, теряясь в вихрях мыслей, Лань Ванцзи достал из цанькуня чистые бинты, осторожно и по всем правилам заматывая ими рану.              – Ты не собираешься спрашивать? – молчавший с выхода из-за ширмы и до этого момента, интересуется раненный.              – Нет. – Вэй Ин не кажется оборонительным или злым, что его тайну раскрыли, но Лань Ванцзи качает головой. Это не важно. Не важны причины – он уверен, это нечто, почему Вэй Ин оказался в теле Мо Сюаньюя – главное, что нанёс себе рану не сам Вэй Ин. В этом нет сомнений. Она старая, значит, не несёт в себе помысла поскорее уйти из жизни. Это всё, что ему нужно. Он знает людей, которые помогут, которые всегда знают, что делать, каким бы тяжёлым не было проклятье, павшее на нерадивого заклинателя. – Когда мы вернёмся в Гусу, целители осмотрят тебя. Мы узнаем, как это исправить, – он видит, как открывается рот Вэй Ина, знает, что тот может сказать, в чем заверить или разочаровать. Лань Ванцзи не собирается слушать его. Не в этот раз. – Ты будешь жить. Я не дам тебе умереть.              Больше нет. И никогда. Он отдаст собственную жизнь, если понадобится, будет вечность отдавать свою кровь взамен потерянной, вырежет деревни, города, чтобы избавиться от угрозы жизни Вэй Ину, но не потеряет его снова. Он только обрёл возлюбленного. Только вернул его. Он не насытился, не был готов вновь потерять самое ценное, что есть в его жизни. Нет ни единого шанса, что Вэй Ин избавится от него так просто, что прогонит. Хочет он того или нет, Лань Ванцзи будет защищать его жизнь любой ценой, и нет ничего, чего бы Вэй Ин не стоил. Тревога накатывает на Лань Ванцзи, подбрасывая воспоминания о прошедших тринадцати годах, и он не готов повторять их, никогда.              – Лань Чжань... – голос прорывается через шум, концентрирует на себе всё внимание. – Лань Чжань, ты... Это... Целители вряд ли смогут...              – Нет! – что-то внутри него обрывается, лопается, как перетянутый канат, и звуки, похожие на рыдания, наполняют комнату. Он не узнаëт собственного голоса, но не позволяет этому остановить себя. – Ты не умрёшь! Ты больше... – он отрывисто вздыхает. – Не умрешь...                     Вэй Ин обнимает его, шепча что-то, чего они оба не улавливают, что не достигает его слуха и сознания, заполняя то пространство, которое раньше принадлежало горькой боли. Ванцзи держится за Вэй Ина, как утопающий за остатки пены, легко держащиеся на плаву, но умирающие, если их потревожить. Он боится, что разбился, и что его осколки ранят любовь всей его жизни, но не может найти в себе сил отпустить его, не может отказаться от Вэй Ина в своих руках. А тот не отталкивает, не гонит прочь, и терпеливо прижимает к себе, как нечто драгоценное, что заслуживает любви.              В конце концов, их разлучает простынка, соскользнувшая с бёдер Вэй Ина, открывшая его стыд. Это вызывает неловкий смех и попытки прикрыться у человека, о котором когда-то слагали самые грязные и развратные истории.              – Кажется, нам пора ложиться, Лань Чжань.              Дальнейшие процедуры проходят мимо него. Вода не издаёт плещущихся звуков, одежда слуг не шуршит, собственное ханьфу оказывается на ширме без единого шума. Кажется, словно слух отказал ему, отдавая всю силу свою гулу, жужжащему под коркой Лань Чжаня, давящему на мозг и разъедающему всё его существо. Кажется, будто он сойдёт с ума, если так будет продолжаться, но страдания проходят в секунду – когда он видит Вэй Ина, растёкшегося на кровати, прижимающего к себе одну из подушек и едва прикрытого одеялом. Его ночные халаты слегка расходятся, обнажая линии груди и выступы ключиц.              Словно демон, он завлекает, а Ванцзи не смеет отказать. Он даже не взглянул в сторону своей кровати, устраиваясь на отданной Вэй Ином подушке и поедая своего мужа глазами. Тот что-то говорил, и когда засмеялся, лицо его озарилось лунным светом, волосы шёлковыми лентами разметались по простыням, глаза увлекли душу Лань Чжаня. Он не сдержался, обхватив талию любимого и прижимая его к себе, не позволяя ничего большего, лишь вдыхая аромат его волос и слушая смущённый лепет. Как только чужие руки с осторожностью обхватили его в ответ, спокойный сон без промедлений завладел сознанием Лань Ванцзи.              Следующее утро прошло в жарком споре, пыл которого Вэй Ин поддерживал своим нравом и подбрасыванием поленьев, которые не потухли от холода Ханьгуан-Цзюня. Они оба, как истинные упрямцы, настаивали на своём, один – с бравадой и уверениями в отличном самочувствии, другой – с ледяным намерением как можно скорее показать первого лекарям. Конечно, с его невозможностью отказывать Вэй Ину в чем угодно следовало ожидать, кто отступит, но, говоря честно, тем же вечером Лань Ванцзи пожалел об этом.              Они отправились к рисовым полям, чтобы как можно быстрее начать и закончить Ночную охоту, после которой Вэй Ин согласился обратиться к целителям. Во время пути всё было хорошо, рана не беспокоила и не вызывала осложнений, а путь на осле позволил ему минимально тратить силы. Опираясь на то, как легко проходил их путь до этого, Лань Ванцзи позволил надежде на лучшее вести их вперёд.              А после они встретили Цзян Ваньина.              Глава клана Цзян дискредитировал себя в глазах Лань Ванцзи ещё во времена их совместного обучения. Невольное уважение к его силе появилось во время Аннигиляции Солнца, и рассыпалось в пыль после новостей об Осаде. И если бы Лань Ванцзи был быстрее, если бы сразу встал на меч и последовал за ослом, сбежавшим вперёд в гору, если бы позволил Сычжую самому срезать все сети Цзиней, он бы пришёл вовремя. Успел бы до того, как духовное оружие ударило по его возлюбленному, ускоряя действие проклятия и вызвав отклонение ци у его Вэй Ина.              Страх, когда кровь потекла из цицяо, когда серые глаза с шоком раскрылись, чтобы в следующую секунду закатиться, напомнил Лань Ванцзи худшие времена. Холодное тело, едва трепещущее от искр жизни, заставляло его дух ускользать из тела. Сбивающееся, почти неслышимое даже улучшенными чувствами Лань Ванцзи дыхание подгоняло, как ветер в спину, как свора охотников, наступающих на пятки.              Игнорируя все правила приличия, не обращая внимания на крики Главы Клана Цзян, Лань Ванцзи тут же подхватил мужа на руки, прижимая к своей груди и спеша в сторону Облачных Глубин. Путь, до этого занявший бы всю ночь, пролетел за четыре палочки благовоний, во время которых Лань Ванцзи не прекращал передавать Вэй Ину духовную энергию, оставляя себе только минимальное количество, необходимое для полёта. Нарушая комендантский час, а вместе с ним ещё пять правил поведения, он пролетел через ворота Гусу и на мече же добрался до целителей. Ночной дежурный в страхе подскочил, но времени, как чувствовал Ванцзи, не хватало на извинения, и он лишь передал Вэй Ина в его руки, с несвойственной торопливостью рассказывая то немногое, что ему известно о ситуации.              Операция шла недолго. Всё, что мог сделать целитель – проверить меридианы Мо Сюаньюя и справиться с последствиями отклонения ци. Когда же дело дошло до пореза, до причин, которые держат его открытым, он не смог сказать ничего наверняка. Было ясно, что кровь почти никогда не останавливается, вытекая из него с разницей лишь в количестве. Когда тёмная энергия сдерживает её – на этом моменте целитель в возмущении начал было тираду о использовании демонического пути, но Лань Ванцзи присёк его на корню – то убывают лишь капли, совсем по чуть-чуть. Когда же тёмная энергия отступила под воздействием духовного оружия, энергии слабого ядра Мо Сюаньюя не хватило, чтобы так же надёжно сдерживать течь. Теперь, получив отпор от Второго Нефрита Лань, целитель не стал настаивать на очищении больного от тёмной язвы, но и помочь более ничем не смог, с лицом, искривленным в омерзении, посоветовав забрать умирающего в цзинши, так как в палатах ему всё равно никакой помощи оказать не могут.              Не желая тратить времени на лишних людей, Ванцзи осторожно поднял всё ещё бессознательного Вэй Ина. На выходе к нему присоединилась кроткая девушка, помощница целителя. Она несла палочки благовоний и чай.              Придя в цзинши, Лань Ванцзи с особой осторожностью уложил возлюбленного на кровать, самостоятельно меняя его бинт. В это время девушка подожгла и сдунула пламя с благовоний, покинула спальное крыло и осталась ждать Ханьгуан-Цзюня у дверей. В её глазах читалось желание выделиться, угодить, но в характере не было ничего, что с этим помогло. И всё же она посмела занять драгоценное время Лань Ванцзи на лепет заверений, что не считает тёмный путь чем-то таким страшным, как её наставник, и выражает крайнее сожаление за его обращение с посетителями. Сдуваясь под конец речи от ледяного взгляда Ханьгуан-Цзюня, она посочувствовала скорой неминуемой смерти Мо Сюаньюя. Далее терпение Лань Ванцзи не позволило ему слушать – шорох за ширмой ясно показал, как долго ученица смеет его задерживать. Передав ей наказание за пустые разговоры, затягивание времени и грубое, непрофессиональное поведение, выраженное в её речах, Ванцзи отпустил её и проследил, чтобы девушка не осталась подслушивать, только после этого спеша за ширму.              Вэй Усянь бледен – бледнее белых одежд, в которые его переодели Лань Ванцзи с целителем. Под его глазами залегли тени усталости, кости стали выпирать, как в худшие годы войны и после, во время жизни в курганах. Даже улыбка, посланная в сторону Ванцзи, казалась тусклой в сравнении со всеми прошлыми, что Вэй Ин дарил ему за эти дни.              – Ты выглядишь таким грустным, Лань Чжань. Почему бы тебе не рассказать мне, что случилось?              Он подгибает ноги под себя, обхватывая их руками, а Лань Ванцзи послушно принимает приглашение, садясь рядом. Ком в горле не позволяет ему продолжать говорить. Сознание борется с неизбежностью, с пониманием скорой потери его вновь обретённой любви. И всё же, опуская все недопустимые высказывания, Лань Ванцзи передаёт сообщения целителей. Невольно он надеется, что сейчас, когда всё зашло так далеко, Вэй Ин расскажет о проклятье сам. Своим светлым, прозорливым умом придумает, как его снять.              Но Вэй Ин такой... Самоотверженный. Не знающий ничего о заботе о себе. Смирившийся.              – Я был готов к этому.              Слова врезаются, хлещут больнее дисциплинарного кнута. Тошнота подкатывает к горлу, как никогда прежде Лань Ванцзи чувствует себя дурно, болезненно. Живот крутит, дрожь ударяет по конечностям. Он не знает, что делать. Не знает, что говорить.              Он уходит. Страх, что он покидает Вэй Ина навсегда, что тот уснёт и больше не проснётся раньше, чем Лань Ванцзи вернётся, не останавливает. Не потому, что ему всё равно. Будь у него силы – и он не осмелился бы так отчаянно в пустую тратить драгоценное время жизни любимого. Не стал бы терять минуты, которые мог провести рядом с ним. Но ему страшно, больно и тяжко, и в этот момент Ванцзи не может оставаться рядом, не рискуя сорваться, накричать на самоотверженного идиота, ставшего его сердцем, его жизнью.              Ему нужен был кто-то, к кому он мог обратиться прямо сейчас. Кто знал бы, что делать. Кто подсказал бы.              Он идёт к старшему брату.              Лань Сичень уже вернулся из поездки в Ланлинь. Он был в пустом академическом кабинете, музицируя, повторяя мелодию, которой будет наставлять старших, доверенных учеников. Одна из тайных мелодий Лань, а может быть и что-то проще. Лань Чжань не слышит. Всё его существо превратилось в чувство, в нежить, звуки проходят мимо него. Вот Лань Сичень прерывает игру, его глаза с приподнятыми бровями обращаются к Лань Ванцзи. Рот открывается, губы движутся. Он что-то спрашивает, понимает Ванцзи. Но не слышит, что именно. Едва осознаёт, что вообще происходит, а когда толики сознания возвращаются к нему, в руках уже дымится чай, а Лань Сичень с искренним беспокойством наблюдает, но уже не говорит.              Давно они не сидели так вместе. Лань Сиченя не приглашали даже на совместные трапезы А-Юаня и Ванцзи, что говорить о распивании чая наедине. Раньше они часто занимались медитацией или тренировались вдвоём. Стояли на руках. С тех пор, как Сичень не сдержал слова... Предал его, направив орден на Вэй Усяня...              – Вэй Ин умирает, – шёпот вырывается непроизвольно, непривычно. Что-то новенькое, ещё одно открытие жизни, которое он делает благодаря свободолюбивому мужу. – Целители не знают, что может разрушить проклятие.              – Ванцзи... – голос Сиченя, одновременно грустный и сочувствующий, передаёт сомнение и осторожность. – Твой муж, Ванцзи... Это господин Мо. Не... Кхм.              – Не Мо Сюаньюй. Несколько дней. Этот Ванцзи не знает, как, но теперь это Вэй Ин, и Вэй Ин не делал этого намеренно. Я знаю, – опасно рассказывать об этом. Лань Сичень однажды уже поверил другим, поверил слухам вместо брата. Теперь речь Ванцзи звучит даже более фантастично, чем россказни о добром Старейшине Илин. Вот только обратиться Лань Ванцзи больше не к кому.              Сичень некоторое время молчит. Сложно понять, сомневается ли он в словах Ванцзи, или же старается понять, при каких условиях звучащее может быть правдой. Даже не обременённый глупостью мозг, сталкивающийся со всяким как во времена войны, так и на Ночных охотах, не может придумать объяснения. Думает ли он, что чрезмерное горе наконец свело его брата с ума? На самом деле, такая мысль появляется, но Сичень знает, что в своём трауре Лань Ванцзи никогда не позволял иллюзиям подавать ему ложных надежд. К тому же, он готов был многое отдать, чтобы восстановить былые отношения с младшим братом, и если ему протянули лавровую ветвь, он не посмеет неблагодарно отвергать её.              – Если ты уверен, Ванцзи... Расскажи мне, прошу. Старший брат что-нибудь придумает.              Проходят часы, наполненные не столько разговором, сколько молчанием. Каждый эпизод выходит из Лань Чжаня с тяжестью, слова приходится буквально вытягивать. Глаза Лань Ванцзи наполняются слезами, и становится только сложнее: Сичень не помнит, когда в последний раз лично видел слезы брата. Или когда вообще сильные чувства охватывали Ванцзи, не будучи связанными с этим вздорным мальчиком Вэй. И всё же Сичень склонен верить, что Ванцзи прав. Он знает Вэй Усяня лучше, чем кто-либо из ныне живущих, и если резко изменившееся поведение Мо Сюаньюя говорит ему о Вэй Усяне, скорее всего, так оно и есть.              – Иди к нему, – выслушав, говорит Сичень. – Вэй Усянь... Не глупый молодой человек. И мне кажется, он на самом деле не хочет умирать. Если то, как прошли эти дни, я понимаю правильно, то только тебе он бы доверился, Ванцзи. Либо так, либо... Мне кажется, ему было бы очень грустно опять уходить в одиночестве. И если бы ты был рядом, его дух мог бы обрести покой и уйти на перерождение. Его жизнь была тяжёлой, Ванцзи, но следующая может пройти лучше.              Слова брата словно раздирали старую рану, отрывали корочки с заживших порезов, сыпали ядовитые травы на обожжённую кожу. Словом, не помогли. Не так, как надеялся Ванцзи. И всё же сам разговор, возможность выговориться кому-то, словно расставил некоторые вещи по полочкам.              Так, к примеру, теперь Лань Ванцзи понимал, что Вэй Ин не солгал. Он с самого начала, с самого своего появления в Гусу знал, что близок к смерти. Его уверенное поведение не было бравадой, его желание сбежать из Облачных Глубин и насладиться вином в Цайи – всё равно что последние желания застоявшихся призраков. То, как беспечен он в разговорах, как совершенно не волнуется о своём образе сумасшедшего, не пытается улучшить репутацию – Вэй Ин будто бы всё это время развлекался, зная, что другого шанса для этого не представится.              Другое, что стало ему понятно – отношение Вэй Ина к нему. Если до этого воодушевление, счастье и боль сменяли друг друга в череде происходящих событий, то теперь рациональный взгляд принёс ему немного покоя. Несмотря на их споры во время и после войны, несмотря на то, как Вэй Ин гнал его прочь в последние дни своей жизни, сейчас он явно не держит на Лань Ванцзи зла. Не будучи мастером в определении чужих эмоций, Ханьгуан-Цзюнь только догадывается об ответной симпатии. Если не приветливое поведение и ласковое обращение, то поцелуи, которые он получил от Вэй Ина в гостинице, хороший знак. Возможно... Возможно, что он ещё сможет уговорить Вэй Ина бороться. Используя их связь, эгоистично умоляя не оставлять его одного, полного уверенности, что чувства были ответными. Он ждал тринадцать лет. Он бы ждал дольше, и даже уверен, что он бы смог прождать столетие, но только не теперь, когда познал вкус Вэй Ина, его симпатии, его любви.              Потому что Вэй Ин любит его. Может быть, так же некрепко, как любил девушек, с которыми заигрывал, и всех тех, с кем прославился как самый умелый ночной заклинатель. Может быть, ещё слабее. Но Лань Ванцзи готов лелеять эту любовь и принимать столько, сколько ему готовы дать.              – Спасибо, брат. Мне стало легче.              – Конечно, Ванцзи. Я всегда готов тебя выслушать.              

***

             Он с ответственностью подходит к поставленной задаче. Первым делом идёт в библиотеку, где берёт восстановленный том стихотворений Лань И, основателя клана. Оттуда он выписывает строфы, которые находит наиболее эффективными, и с ними же составляет речь. Зная эти стихотворения довольно хорошо, к вечеру он уже мог повторить слово в слово составленную запись. Нельзя смотреть в текст в такие минуты. Он уверенно посмотрит в глаза Вэй Ина и...              – Я согрел кровать, – дразнится Вэй Ин, сонный, растрепанный.              ...и Лань Чжань не может сказать ни слова. Потому что это будет несправедливо и манипулятивно с его стороны. Он готов просить, умолять, встать на колени перед любимым, но не может использовать его чувства против него самого. Вэй Ин заслуживает лучшего, и Лань Ванцзи желает быть тем лучшим.              И он молчит, раздеваясь до нижних одежд. Занимает предложенное «согретое» место рядом с Вэй Ином, от разочарования не сумев ощутить даже его тепла. Воображение живо рисует картины холодного тела, рядом с которым он проснётся через несколько часов. В молчании он утопает, задыхаясь от боли, но не смеет сказать лишнего. Если Вэй Ин готов – возможно, если он хочет – умереть, то никто не смеет помешать ему сделать это с миром, без сожалений.              Сон не идёт. Не от того, что он не хочет спать или занят своими мыслями – скорее от активного тела рядом с ним, чьё мельтешение привлекает внимания, не оставляя ни шанса на спокойствие. Лань Ванцзи чувствует на себе взгляд, слышит мысли, что наполняют голову мужа шорохом сомнений и гениальных идей. Наконец, одна из таких идей подталкивает Вэй Ина к действиям: он всегда более активен к ночи, если Лань Ванцзи правильно может судить по своим воспоминаниям.              – Лань Чжань, – шёпот. Лань Ванцзи не отвечает, чтобы не потакать шуткам любимого. Тот совсем недавно пережил отклонение ци, так что сон ему необходим.              Вэй Ин приближается. В следующее мгновение его нога перебрасывается через торс Лань Ванцзи, и тот чувствует, как на его животе с фамильярностью расположились. Чужие руки падают по двум сторонам от его лица, но Лань Ванцзи продолжает сдерживаться. Агония, терзавшая его весь день, стремительно разогревается, становясь вином, а ощущение горячего дыхания на губах превращают вино в нечто иное, более горячее, терзающее. А следующий порыв Вэй Ина действует словно спичка, воспламеняющая это дикое чувство, и Лань Ванцзи не сдерживается.              Под ним Вэй Ин выглядит ошеломлённым. Словно, совершая шалость, и не подумал, как на неё могут отреагировать. И всё же его возлюбленный – до отчаяния храбрый человек, и пурга, которую он несёт, не останавливается. А под его поддразниванием и откровенным соблазнением Лань Чжань обнаруживает собственное бессилие. Невозможность сопротивляться влечению, но и отсутствие слов, которыми можно ответить. Поэтому он не говорит, а наклоняется, жадными, нетерпеливыми поцелуями заставляя любимого замолкнуть и взять ответственность за свои игры.              Они продолжают череду поцелуев, оба не находят в себе ни сил, ни желания останавливаться, даже когда воздух заканчивается. Для Лань Ванцзи это первый опыт, и он действует, опираясь на теоретические немногочисленные знания.              Кожа Вэй Ина солоноватая, пахнет мыльным корнем и травой. Её приятно посасывать, ещё приятнее кусать и тянуть, вырывая хнычущие звуки и вздохи. Руки блуждают, изучая каждый миллиметр доселе незнакомого тела, ища чувствительные точки и мягкие участки, в которые он мог бы погрузить зубы, сжать, оставить собственные следы. Навсегда обозначить его как своего собственного, а себя – как принадлежащего ему одному. Не позволить никому в мире увидеть его, но если это всё же случиться – не дать ни единой возможности ошибиться, кому же принадлежит его возлюбленный.              Их тела переплетаются, и это нечто странное. Словно два кусочка одной души, наконец обрётшие друг друга, слившиеся воедино. Клятва, срывающаяся с губ, передаёт только искренние чувства, и он едва ли способен на притворство в этот момент.              – Люблю тебя, хочу тебя, не могу без тебя, – на грани безумия повторяет он. – Сердце радуется при виде тебя. Вэй Ин, люблю тебя, хочу тебя, что угодно тебя! Вэй Ин!              Он срывается, замирая. Чувствует, как мягкие стенки Вэй Ина обхватывают его, и не смеет пошевелиться, пока всё до последней капли не заполнит его мужа. Он наслаждается видом белых брызг, оросивших живот Вэй Ина, и уже желает наклониться, сорвать ещё один поцелуй с любимых губ, как те открываются в звонком «ой!», а Вэй Ин хватается за раненную руку. Страх, что этой ночью Лань Ванцзи только усугубил проклятие, тут же пронзает его грудь.              – Что такое?              – Всё в порядке, правда, просто… ух, немного жжётся.              Лань Чжань не верит ему, но молчит, наблюдая, как Вэй Ин стягивает бинт с руки. Вместе они наблюдают, как порезанные мышцы срастаются, омертвевшая кожа наполняется кровью, и стремительно рана заживает, не оставляя за собой даже шрама – не то чтобы конкретно этот пункт удивлял, когда дело касается снятых проклятий.              – Эм… я думаю, я больше не болен?              Обеспокоенные, широко раскрытые глаза обращаются к нему, и Лань Ванцзи не понимает, чего ждёт Вэй Ин. Муж выглядит словно бы напуганным. Глупо, как кажется Ванцзи. Нет такого мира, где бы он не обрадовался, что проклятие, грозившее жизни его возлюбленного, ушло. Наоборот, вместе с пониманием этого сильное, ни с чем не сравнимое счастье наполняет его грудь, и Лань Ванцзи наклоняется, хватая Вэй Ина под плечи и притягивая в объятия.              – Я рад, что Вэй Ин здоров, – шепчет он, чувствуя, как тело под ним расслабляется, как в ответ поднимаются руки, через дрожь хватаясь за него.              Понадобилось некоторое время, чтобы выпустить друг дружку, подняться и привести себя в порядок. Лань Ванцзи сменил простыни, Вэй Ин наблюдал за ним, после первым падая назад в постель. Его руки обхватывают руки Лань Чжаня, подносят к губам. Лань Ванцзи с каким-то особенным удовольствием наблюдал за каждым его действием.              Начался разговор по душам, который, наверное, ожидаем после всех пережитых ими событий. Лань Чжань сожалеет, что так долго мучил Вэй Ина. Тот, думая, что его не узнали, верил, что Лань Чжань так любит Мо Сюаньюя. Такая большая ошибка наверняка принесла много мук его любимому, и Ванцзи мысленно обещает себе больше не допускать подобных недопониманий. В остальном кажется, что у них всё хорошо. И что так оно и останется.              

***

             – Так мы тогда уже нашли Старшего Вэя? Не сум… не господина Мо?! – шокированный голос Цзинъи прорезает тишину Глубин своим криком. Лицо его бледнеет от осознания. – Та-та-так он в тот день… Он? О, чёрт возьми!              – Лань Цзинъи!              – Учитель Лань! О чёрт, – плечи опускаются, когда взгляд Цзинъи останавливается на идущем к ним Лань Цижене. – Он опять заставит меня писать правила!              Лань Сычжуй лишь неловко улыбается, в поддержку сжимая плечо друга.       

      

***

             – А-Дье?              – Да, Сычжуй?              – Значит, господин Мо теперь Вэй Усянь? Старейшина Илин?              Сердце Лань Чжаня глухо ударяет в груди. Он откладывает документы, смотря на сына. Не понимая, почему раньше он так и не поднял этого разговора, не рассказал… больше. Теперь в глазах Лань Сычжуя нет доброго братца, что делился с ним своими порциями редиски. Есть только тёмный заклинатель, которым пугали всю поднебесную вот уже более десятилетия.              – Да, Сычжуй. Теперь это Вэй Ин.              – И, значит, господин Мо… мёртв?              Голос его сына дрожит, пусть и слегка. Он не так хорошо знал человека, ставшего мужем А-Дье, и всё же дорожил им как членом семьи и по возможности навещал, даже если позволялось это крайне редко.              – Да. Иди сюда, Сычжуй, – понимая, помня, какие чувства сейчас на душе А-Юаня, Лань Ванцзи решил поступить правильно. Так, как когда-то не поступил его дядя. – Я расскажу тебе одну историю…