Мы не можем

If you stay, I would even wait all night Or until my heart explodes How long until we find our way In the dark and out of harm?

Кошмары не мучали Лань Сичэня уже очень давно, он уже даже успел забыть, какого это. Поэтому сейчас, проснувшись посреди ночи, он никак не может прийти в себя. Руки, теплые и влажные, трясутся. — Брат, — Лань Сичэнь вздрагивает, слыша слегка сорванный, но такой знакомый голос. Он поднимает глаза и понимает, что стоит на коленях в храме Гуаньинь. Загустевшая кровь стягивает ладони, и любые движения ощущаются мерзко. Но Лань Сичэнь все равно тянет руки к лежащему на полу Цзинь Гуаньяо, отчаянно пытаясь закрыть дыру в груди. Вдруг холодные пальцы со всей силы стискивают его запястье, заставляют надавить на грудь сильнее. — Почему ты не поверил мне? — Рука Лань Сичэня все глубже погружается в остывающую плоть, он пытается вырваться, но попытки бесполезны, кости не выдерживают давления и ломаются. — Почему?! Разве я хоть раз подвел или обманул тебя?! Брат… Лань Сичэнь не может дышать. Не может бороться с тошнотой. Не может вымолвить ни слова. Не может остановить слезы. Он ничего не может. Лань Хуань окончательно проснулся, подскочив на кровати и понимая, что действительно плачет. На какое-то время ему казалось, что он смог смириться, но, очевидно, нет. Он забылся мыслями о Цзян Чэне, не пытаясь действительно решить свою проблему, и теперь последствия настигли его. Лань Сичэнь восстановил дыхание и посмотрел на себя в зеркало. Как-то Цзян Чэн рассказал ему, что, если много раз проговаривать, проживать ситуацию, однажды станет легче. Если Лань Хуань будет повторять раз за разом, что он не виновен в смерти А-Яо, он сам поверит в это, вернее, поймет, что так и есть. Говорить с самим собой не хотелось, поэтому Лань Сичэнь решил, что выплеснет свои переживания на бумагу. Он исписал пять листов, старательно описывая свои эмоции. А когда больше не мог придумать, что же еще написать, вдруг осознал, что ему действительно стало легче. Чувство вины не ушло, лишь слегка ослабло, но вместо печали на душе воцарилась пустота. Лань Сичэню очень захотелось поделиться своим небольшим успехом с Цзян Чэном, но письмо ему было решено отложить на вечер, в ближайшие пару часов Лань Хуань не хотел бы думать о том, как выразить свои мысли.

***

Лань Сичэнь писал для Цзян Чэна стихи, теперь помимо писем Первый Нефрит обязательно отправлял еще один свиток, на котором самым красивым почерком, какой только видел Цзян Ваньинь, были написаны любовные стихи. Это не укладывалось в голове. Он ведь не девица, чтобы такие жесты в его сторону делать. Но приятно. Цзян Ваньинь не мог не признать, что его действительно тронули строки и сам факт того, что Первый Нефрит думал о нем, сочиняя песню. Цзян Чэн впервые за долгое время почувствовал, что действительно может на кого-то положиться. Несмотря на то, что от чтения поэзии Лань Сичэня Цзян Чэн испытывал неловкость, особенно когда вспоминал, что она писалась для него, каждый свиток был защищен от повреждений заклинанием и хранился в одном из тайников Главы Цзян. Он всю жизнь провел наедине со своими чувствами, ведь с детства мать учила не показывать слабости, а отцу было все равно. А Лань Сичэнь готов быть рядом, он прекрасно считывал состояние друга и знал каким образом поддержать, он интересный и приятный собеседник. А что Цзян Чэн мог ему дать? Грубую заботу и нытье, обиженного на всех и себя в том числе, неудачника. Это все, что есть у Цзян Ваньиня. Но Лань Сичэня это, очевидно устраивало, раз за последние два месяца он каким-то образом устроил им целых три свидания, а последнее затянулось аж на неделю. И Цзян Чэн признал, что это была лучшая неделя в его жизни. Свеча догорела и потухла, и только тогда Цзян Чэн вынырнул из мыслей, понимая, что завис, пока писал ответ племяннику. Щелчок пальцев зажег другие свечи в комнате, и Цзян Ваньинь увидел, что бумага успела практически полностью пропитаться тушью. Он выругался себе под нос, скомкал лист, хотел уже бросить его в угол комнаты, но, глубоко выдохнув, просто отложил на край стола. Надо было проветрить мысли, он вышел из покоев и поежился от холода. Возвращаться за теплой мантией не хотелось, а использовать духовные силы на такой пустяк тем более, поэтому Цзян Чэн решил потерпеть. Близился новый год, но погода не становилась теплее. Прилетит ли Цзинь Лин хотя бы на первые дни праздников? Жаль, если нет. Все же, Цзян Чэн ни разу не встречал новый год один. Даже в прошлом году молодой Глава Цзинь прибыл в Пристань Лотоса, чтобы их маленькая семья провела праздник вместе, он тогда остался в Юньмэне на все две праздничные недели. Но хотя бы Лань Сичэнь обещал приехать на фестиваль фонарей. Но Цзян Чэн очень надеялся, что племянник все же прилетит в этом году. Конечно, Цзинь Лин прилетел. За день, чтобы только завидев дядю, потащить его украшать Пристань Лотоса вместе со всеми. Цзян Чэн не заметил, как оказался на кухне и вместе с племянником лепили цзяоцзы под рассказы о приключениях с адептами Лань и Оуяном. Тут же выяснилось, что Цзинь Лин здесь только на два дня, после нового года они вместе с друзьями собирались побывать в стольких городах, что Цзян Чэн и половины не запомнил. Он с теплотой смотрел на увлеченного рассказом юношу и радовался, что у этого негодника такие хорошие друзья. — Почему ты без Феи? — поинтересовался Цзян Ваньинь, откладывая в сторону готовый пельмешек. Цзинь Лин замялся, он мямлил что-то непонятное, пока дядя не прикрикнул на него. — Я отсюда сразу к ребятам, — начал он и запнулся, Цзян Чэн вопросительно поднял бровь, не видя связи. — Мы… Мы будем путешествовать с Вэй Усянем. — Протараторил Цзинь Лин. Цзян Ваньинь понятливо кивнул и отвернулся, полностью посвятив себя готовке. Цзинь Лин чувствовал себя крайне неловко, ему еще вдруг стало совестно, что он будто бы променял одного дядю на другого. — Ты не злишься? — С чего мне злиться, — Цзян Чэн устало вздохнул, — я ведь не монстр, А-Лин. Он умер, когда был чуть старше тебя, естественно ему с вами интересно, а вам с ним. Наши разногласия тебя не касаются. Тем более, это значит, что с вами будет Ханьгуань-Цзюнь, хоть от глупостей убережет. — Не будет, — возразил Цзинь Лин и поспешил пояснить на удивленный взгляд, — они больше не вместе. Вэй Усянь его бросил. Ну они, конечно, никому не говорили, знают только близкие, Ханьгуань-Цзюнь надеется, что Вэй Усянь вернется, но тот говорит… Пока Цзинь Лин продолжал болтать, Цзян Чэн не понимал, что испытывает от этой новости. Он не был удивлен поступку Вэй Усяня, слишком уж ожидаемо от него. Была даже какая-то жалость к Лань Ванцзи, испытавшему столько из-за упрямой любви к самому легкомысленному человеку в мире. — Цзинь Лин, хватит, мне не интересно. У Цзян Ваньиня действительно начинала болеть голова от окружающего шума, а тут еще и племянник над ухом сплетничал. — Прости, — Цзинь Лин потупил взгляд и замолчал. В какой-то момент слуги начали прямо выгонять их с кухни, убеждая, что уже поздно и господам стоит отдохнуть. Цзян Чэн согласился с ними и направился на выход, но заметив голодный взгляд племянника, который только что не облизывался от запахов специй и жаренного мяса, попросил сложить им еды. Новый год прошел незаметно, Цзян Чэн за последнее время настолько устал, что провел праздник на автомате, даже не понял, отдохнул ли он. Цзинь Лин был так вдохновлен встречей с друзьями, что только об этом и говорил. Цзян Чэн даже немного завидовал ему и скучал по юности. Пообещав подробно поделиться впечатлениями от путешествия, Цзинь Лин запрыгнул на меч и устремился в сторону Гусу. Цзян Чэн не знал, чем ему теперь заняться, все бумаги он предусмотрительно разобрал заранее, так что загрузить себя работой у него возможности не было. Так что просто он направился в свои покои, решив прочитать что-нибудь или отполировать меч. Но тут его окликнули со стороны тренировочного поля. — Глава Цзян! Глава ордена! — Цзян Чэн повернул голову в сторону кричавших адептов, это был Цзян Ливэй и несколько его одногодок. — Сразитесь с нами. Цзян Чэн быстро подошел к ним и ухмыльнулся, юноши стали уговаривать его хотя бы на один бой. Цзян Чэн согласился сразиться с первым учеником, но только на деревянных мечах, как бы Цзян Ливэй не уговаривал его. Добрых пять минут юноша сражался с мужчиной практически на равных, но потом стал пропускать удары, не в силах уследить за движениями Саньду-Шэншоу. Цзян Ливэй подался вперед в попытке атаковать, но наткнулся шеей прямо на меч противника. Тогда он отошел и поклонился одновременно с Цзян Ваньинем, и они вдруг заметили, что вокруг них собралась целая толпа из адептов разных возрастов. Всем вместе им удалось убедить Цзян Чэна сразиться еще раз, но уже с другим адептом, а потом еще и еще. В итоге в покои он попал только после захода солнца, совершенно вымотанный, но очень довольный.

***

Sure it's a calming notion, perpetual in motion But I don't need the comfort of any lies For I have seen the ending and there is no ascending Rise

Встретив Лань Сичэня вечером на причале, Цзян Чэн заметил, что тот выглядел лучше, чем обычно, взгляд был более ярким, а улыбка живой. Он был будто очень взволнован чем-то. Отпустив слуг, Цзян Ваньинь повел гостя прогуляться и запустить фонари вместе, но Лань Сичэнь запротестовал, сказав, что сначала им необходимо поговорить. Цзян Чэн был слегка удивлен, но спорить не стал, и они отправились в его спальню. Не успел он закрыть дверь, как оказался в крепких объятиях, на которые с удовольствием ответил, разворачиваясь и вовлекая Лань Сичэня в томный поцелуй, едва сдерживаясь, чтоб не начать его раздевать. Лань Хуань улыбнулся в поцелуй и мягко отстранился, он сел за стол, жестом приглашая Цзян Чэна сделать то же самое. — А-Чэн, я люблю тебя, думаю, это сложно было бы не заметить, — улыбка на лице Первого Нефрита стала шире, а вот Цзян Чэн напрягся. — Я не хочу скрывать наших отношений, я знаю, кто станет моим наследником, давай станем спутниками на тропе самосовершенствования. Лента легко соскользнула с чужого лба и оказалась на столе перед Цзян Чэном. Тот замер. За эти несколько мгновений ступора в голове промелькнули тысячи мыслей. Так сладко от осознания значения жеста и, одновременно с этим, горько от понимания, что он не может принять эту ленту. Пришлось сжать зубы и глубоко вдохнуть, чтобы проглотить вставший в горле ком. Лань Сичэнь мял в кулаке ткань ханьфу. Сердце бешено билось в ожидании ответа. — Не нужно, — еле выдавил из себя Цзян Чэн. Он прекрасно осознавал, что это даже не настоящая любовь. Он просто был рядом в трудный момент, вот Лань Сичэнь и привязался к нему. Как бы хотелось принять ленту, быть вместе, но орден превыше всего, Цзян Чэн никогда от этого не отступался. А сейчас у него и вовсе нет выбора. Он один всем управляет. Все их встречи зашли слишком далеко, и теперь мысль об их прекращении отдавала физической болью. Но он не может опозорить себя на всю Поднебесную связью с мужчиной, не может вынести это все на всеобщее обозрение. — Я люблю тебя, А-Чэн, и хочу, чтобы все об этом знали, а ты в первую очередь. Я понимаю, что тебе сложно довериться, но ты ведь знаешь, что я не вру. Ох, Лань Сичэнь понял его отказ неправильно. Но Цзян Чэн не мог раскрыть рта, чтобы объясниться, он вдруг почувствовал себя слабым мальчишкой, который не смог поддержать шисюна, потому что это уничтожило бы их орден. Как и сейчас, если он примет предложение Первого Нефрита, репутация Цзян Чэна — Цзян Ваньиня, Саньду-Шэншоу, самого Главы ордена Цзян — будет уничтожена. Ему вмиг стало так стыдно озвучивать эту причину, ведь Лань Сичэнь не стыдился их связи, хотя был воспитан в самом строгом ордене. И был готов заявить о браке с мужчиной не только перед всем заклинательским миром, но и перед своим дядей. Цзян Чэн мог бы сказать, что вовсе не любит Лань Хуаня, но он знал, что быть с Лань Сичэнем честным — это больно, но соврать ему больнее. — Я верю тебе, Хуань. Но я не хочу, чтобы о наших отношениях знали все. Если наших братьев еще могли принять, то нас — нет. Глава уважаемого ордена не может открыто заявить, что он мужеложец. Лань Сичэнь думал, что полюбил невероятно сильного духовно человека, но оказалось, что он вновь ошибся. Перед ним сидел слабый, неуверенный в себе и зависящий от общественного мнения мужчина. Лань Хуань усмехнулся, даже этот факт не уменьшал его любовь, лишь отдавал горечью. Он потянулся к ленте и нервно сжал ее влажной ладонью. Конечно, Цзян Ваньинь не стал бы бороться за их чувства, как можно было ожидать чего-то другого. Лань Сичэнь начал говорить, но не успел сказать и слова, как Цзян Чэн его перебил. — Я думаю, все зашло слишком далеко, нам не стоит больше видеться, — его голос едва заметно дрогнул в конце. — Подожди, А-Чэн, — Лань Сичэнь, будто боясь, что его любимый тут же сбежит, крепко схватил его за руку, — мы можем сделать вид, что этого не было, я больше никогда не повторю предложения, мы можем встречаться, как и раньше. — Не можем, — отрезал Цзян Ваньинь. — Все кончено. Он вырвал руку из хватки Лань Сичэня и сбежал из своих же покоев. Оставшись в комнате в одиночестве, Первый Нефрит сжал кулаки и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Он не мог поверить, что все закончилось так, в глубине души теплилась надежда на примирение. Он ведь всего лишь хотел сделать Цзян Чэна и себя счастливыми. И почему все вышло наоборот? Лань Сичэнь огляделся в поисках чернил и бумаги. Когда нашел сел за стол и взялся за кисть. Лично Цзян Чэн сейчас точно не захочет говорить, а записку прочитать должен. «А-Чэн, я принимаю твой отказ и впредь не буду искать с тобой встреч. Я хочу, чтобы ты знал, что моя лента всегда будет твоей и ты всегда можешь рассчитывать на любую помощь с моей стороны. Береги и цени себя, не работай слишком много, побольше отдыхай. Навеки твой, Лань Хуань» Лань Сичэнь смахнул едва начавшие течь слезы, вышел из комнаты и тут же поднялся на меч. Цзян Чэн вернулся к себе только к середине ночи, изрядно выпивший. Заметил на столе свиток, сразу поняв, кто его оставил. Цзян Ваньинь перечитывал эти несколько строк, пока по щекам не потекли слезы, пока не стало невыносимо больно, пока не захотелось вырвать из груди ноющее сердце. Он аккуратно свернул лист и спрятал его к стихам самого лучшего человека в его никчемной жизни. Человека, с которым Цзян Чэна больше ничего не связывает.