Мы не можем

Плывут над городами, легко прощаясь с нами Обрывки туч по ветру, но мой друг ответь мне Во тьме утонет берег, и ты боишься верить Не бойся — это глупо, скоро тьма отступит

Лань Сичэнь как никогда был благодарен своему воспитанию. Он проснулся в пять утра, тихо собрался и выскочил из покоев Главы Цзян, постоянно озираясь. Благо выделенные ему комнаты были недалеко, поэтому, если кто-то его увидит, никаких подозрений быть не должно. Скрывшись за дверьми Лань Хуань весь напрягся. Сжал кулаки, прикусил губу, даже дышал как-то тяжело. Стоило успокоиться. Он взрослый мужчина, обладающий достаточной властью, чтобы делать все, что захочет. В рамках морали, разумеется. И нарушать правила ордена он тоже может. И даже не подвергаться за это наказанию. Лань Сичэнь прекрасно это понимал, но все равно решил, что ему стоит хотя бы помедитировать, чтобы немного очистить совесть. И после своеобразного наказания мужчина глупо улыбнулся, осознавая, что наконец смог почувствовать себя живым, свободным от тяжести, вечно давившей на плечи и ставшей в разы тяжелее год назад. Но мысли о статусе Главы Ордена, обязанностях и всем остальном омрачили момент, возвращая на землю. Теперь он начал осознавать, что натворил. Перешел все границы, совершил непоправимое, теперь он никогда не сможет вернуться в дружеские отношения с Цзян Чэном, как и не сможет поддерживать исключительно плотские отношения. Цзян Ваньиню вряд ли нужно что-то более, чем выпустить пар, а Лань Сичэнь поступил именно как человек готовый предоставить подобное. Поддался минутной слабости и выставил себя в отвратительном свете. И ведь если Цзян Чэн захочет повторить, просто чтобы удовлетворить потребности, Лань Сичэнь не сможет отказать, только не ему. Не этому удивительно прекрасному мужчине, что с каждой встречей раскрывался все больше. Даже острый язык и не самый простой характер не отпугивали, это такая же часть Цзян Чэна, и Лань Сичэнь соврал бы, если бы сказал, что это не делает Главу Цзян еще более привлекательным. Он столько времени вбивал себе в голову, что они просто друзья, ничего больше. Потом, когда эти мантры перестали работать, убеждал себя в обычном желании тепла и ласки, неважно от кого. Но теперь Лань Сичэнь не мог больше соврать себе. Он так старался не замечать все эти звоночки, что, когда он обратил на них внимание, стало слишком поздно. Лань Хуань хотел малодушно отсидеться в покоях до времени отъезда, но сегодня день рождения Цзинь Лина, на который Глава Лань и напросился, поэтому не пойти не мог. Он быстро привел себя в порядок и вышел из спальни. Цзян Чэн проснулся один. И не мог понять, чувствует ли он горечь от этого или спокойствие, что не придется проводить утро в неловкости. Он успокаивал все-таки кольнувшую обиду тем, что у Ланей режим, вот Лань Сичэнь и удалился с утра, чтобы не тревожить. Цзян Ваньиня очень беспокоил один момент. В новых обстоятельствах он не совсем понимал, что значило дать шанс. У озера Цзян Чэн был уверен, что Лань Сичэнь говорил о чувствах, но теперь его уверенность пошатнулась. Возможно, он просто неправильно понял, и Лань Хуань имел ввиду лишь плотские утехи, ничего более. Цзян Чэн закрыл лицо руками, чувствуя себя идиотом. Опять принял желаемое за действительное. Слишком быстро привязался, а теперь ждет, что все будет так, как он себе придумал в отчаянном желании любить и быть любимым. Говорить с Лань Сичэнем об этом не хотелось, страх быть брошенным, снова выставленным дураком был слишком велик. Цзян Чэн предоставил себе два выбора: покончить со всем этим самостоятельно, пока не стало хуже, и пустить все на самотек, наслаждаться близостью, погрязнув в фантазии и не думая о будущей боли. Разум метался, взвешивая все за и против. С Лань Сичэнем приятно проводить время, он красивый, интересный, с ним просто хорошо. В конце концов, Цзян Ваньинь был слаб к вниманию в свою сторону, а потому решил остаться на этом островке тепла, пока холодный океан не затопит его. А о последствиях этого выбора он будет думать, когда столкнется с ними. Время завтрака давно подошло к концу, но Цзян Чэну все равно кусок в горло не лез, так что напрягать слуг он не стал. До начала пиршества была куча времени, можно было поработать или отдохнуть. И впервые за долгое время он выбрал последний вариант. Его искусила мысль об игре с Феей, и Цзян Ваньинь даже подумал, что стоит наконец завести себе собаку. Может, это поможет сделать график более гуманным. Цзян Чэн вышел из покоев и направился в сторону комнат племянника. Когда он пришел, Цзинь Лин как раз начал приводить себя в порядок, он скомкано поздоровался и спешно выпустил Фею, не желая представать перед дядей в неподобающем виде. Цзян Чэн лишь ухмыльнулся на такое поведение, вспоминая себя в юности. Он не хотел смущать племянника, поэтому не стал ничего ему говорить, а просто ушел с собакой. Проходя мимо причалов с беседками, Цзян Ваньинь услышал мелодию сяо, он обернулся и действительно заметил силуэт в белых одеждах. Быстро отвернувшись, Цзян Чэн ускорился, надеясь, что его не заметили. Но Лань Сичэнь заметил и Главу Цзян, и его нежелание пересекаться. Первому Нефриту оставалось только проводить печальным взглядом чужую спину, не прерывая игры. Солнце только начало заходить, а гости Главы Цзинь уже собирались в зале и рассаживались за столы. Пока все в ажиотаже не облепили Цзинь Лина, Цзян Чэн подозвал его и протянул новый блестящий лук и колчан со стрелами, он хотел что-то сказать, поздравить каким-то образом, но все мысли казались слишком слащавыми, поэтому Цзян Ваньинь не проронил ни слова. — Дядя, он невероятный! Спасибо, я так тебя люблю! — Цзинь Лин кинулся обнимать Цзян Чэна, видимо, забыв в порыве эмоций контролировать свои слова и действия. Черты лица Цзян Ваньиня потеплели, он крепко сжал племянника в объятиях, прежде чем отстраниться. Цзинь Лин с трудом заставил себя спрятать лук в цянькунь, по его лицу было видно, что, если бы была возможность, он бы прямо сейчас сорвался и испытал подарок на полигоне. Подошедший Лань Цзинъи и протянутая им стопка книжек отвлекли молодого Главу Цзинь от мыслей о тренировке. Он пару раз перевел взгляд с книг на лицо друга, вспыхнул, вырвал подарок из рук и поспешно спрятал, надеясь, что дядя ничего не заметил. Но об этом можно было не беспокоиться, Цзян Чэн ушел к столам, как только заметил, что в их сторону шел Лань Цзинъи. Слуги уже успели накрыть столы, и теперь разливали каждому гостю в пиалу суп со свиными ребрышками и корнем лотоса. Цзян Чэн лично контролировал процесс приготовления, чтобы убедиться, что вкус будет близок к родному из детства. Цзян Ваньинь не забыл приказать приготовить разнообразные блюда, подходящие гостям из ордена Лань, более того, Глава Цзян сам их выбрал и поменял некоторые рецепты юньмэнской кухни, чтобы все смогли проникнуться атмосферой, пусть они и не смогут оценить потрясающий вкус местных специй. Удивленный вздох заставил Цзян Чэна поднять глаза от Цзыдяня — который он крутил уже несколько минут — и столкнуться взглядами с Лань Сичэнем, занявшим место напротив. Цзян Чэн выругался про себя, но лишь приподнял бровь в немом вопросе, на что Лань Хуань коротко указал на яства, мягко улыбнулся и тихо поблагодарил. Праздник набирал обороты, становясь все более оживленным и шумным. Цзян Чэн смотрел на племянника в окружении друзей и чувствовал смесь горечи и радости. Цзинь Лин вырос замечательным юношей, мудрым, несмотря на свой возраст, Главой ордена. Когда-то он так нуждался в Цзян Чэне, что не желал уезжать в орден Цзинь, теперь же Цзинь Жулань редко видится с дядей просто потому, что соскучился. Чувство одиночества резко вспыхнуло в груди Цзян Чэна. Он вдруг осознал, что совершенно не ощущает себя частью всей этой шумной компании. Ему было некомфортно от галдежа, хотя звук чужих голосов слышался где-то на фоне его собственных мыслей. Оглядев гостей и в очередной раз нагло проигнорировав пристальный взгляд Лань Сичэня, Цзян Ваньинь убедился, что в его присутствии смысла нет. Он прекрасно понимал, что поступает неприлично, но практически все, собравшиеся здесь, точно не обратят на это внимания. Цзян Чэн тихо встал, и, не сказав никому ни слова, удалился. Лань Сичэнь, все это время обеспокоенно смотревший на него, хотел было пойти следом, но Цзинь Лин решил, что непременно должен что-то ему сказать. — Цзэу-Цзюнь… Лань Сичэнь механически кивал, пропуская мимо ушей все, что ему говорили. Кажется, что-то про просьбу закрыть глаза на нарушение правил в честь праздника и не наказывать адептов Лань. Но Глава Лань даже не думал об этом, его мысли занимал только пустой и печальный взгляд Цзян Чэна, и Лань Хуань хотел скорее убедиться, что Глава Цзян не собирался вредить себе. — Молодой Глава Цзинь, прошу простить меня, давайте побеседуем завтра. Я бы хотел вернуться в покои. Цзинь Лин понимающе кивнул и глубоко поклонился, пожелав спокойной ночи. Он посчитал, что разрешение дано и поспешил вернуться к друзьям с радостной новостью. Где искать Цзян Чэна, Лань Сичэнь не знал. Сначала он пошел к покоям Главы, но там никого не оказалось. На многочисленных причалах только изредка сидели парочки. Лань Сичэнь уже направился в место, что ему когда-то показал Цзян Чэн, но наткнувшись по пути на храм предков, решил заглянуть туда на всякий случай. И не прогадал. Цзян Чэн молча сидел на коленях перед табличками и догорающими палочками благовоний. Убедившись, что с мужчиной все хорошо, Лань Хуань тихо отступил, не желая потревожить. Но было поздно. Цзян Чэн медленно поднялся с колен, вышел из храма, остановился перед Лань Сичэнем и поднял на него холодный взгляд. — Вы что-то хотели, Глава Лань? Лань Хуань прикусил губу, задетый безличным тоном, но быстро взял себя в руки и с извечной мягкой улыбкой ответил: — Просто убедиться, что все в порядке, ты выглядел расстроенным, А-Чэн. Цзян Чэн сжал челюсти, чтобы не выдать какую-нибудь грубость. Его собеседник выглядел действительно обеспокоенным. Он кивнул Лань Сичэню, выражая просьбу следовать за собой. Они шли довольно долго и оказались в беседке на воде, Лань Сичэнь осмотрелся и заметил, что она чем-то отличается от остальных, но никак не мог понять, чем. — Эта часть резиденции практически полностью уцелела после Вэней. Здесь все отреставрировано в прежнем стиле, — бесцветно произнес Цзян Чэн, опускаясь на скамью. Лань Хуань сел рядом и старался не смотреть на друга, словно боясь, что этим спугнет его. Цзян Ваньинь тоже отвернул голову, шумно выдохнул и продолжил говорить: — Я не расстроен, просто вдруг осознал, что Цзинь Лин совсем вырос. Он — моя единственная семья, но настало время окончательно отпустить его в свободное плавание. — Но он ведь никуда не делся. — Лань Сичэнь повернулся к Цзян Чэну, но тот все еще смотрел куда-то вдаль. — И не перестал быть твоей семьей. Цзян Чэн горько усмехнулся, мотнув головой. Он это понимал, но разве от этого было легче? У Цзинь Лина своя жизнь, и дядя в ней больше не играет особой роли. У него наконец много друзей, наверняка скоро и возлюбленная появится. Конечно, дело было вовсе не в племяннике, а в самом Цзян Чэне, который раз за разом остается один, в том, что все, кто когда-то был его семьей, для кого он был самым близким, уходят, оставив этап жизни под названием Цзян Ваньинь позади. И Лань Сичэнь, сидящий под боком, тоже исчезнет однажды. Цзян Чэн сжал кулаки, пытаясь отогнать эти мысли, он ведь обещал себе не думать об этом. Глядя на такого Главу Цзян, Лань Сичэнь остро чувствовал желание позаботиться о том, сделать все, лишь бы мужчина снова улыбался и язвил. Проснулось желание заставить весь мир извиниться перед Цзян Чэном. О, если бы Лань Хуань мог, он бы точно это сделал. — Хочешь, я сыграю тебе? Мне это всегда помогает. Я закончил песню, над которой работал в последнее время, надеюсь тебе понравится. На самом деле, ты вдохновил меня на нее, А-Чэн, — последнее предложение Лань Сичэнь произнес совсем тихо. Но Цзян Чэн услышал, он в удивлении повернулся к немного смущенному и взволнованному Лань Хуаню. Он написал для него песню? Цзян Ваньиню пришлось признать, что это было приятно, очень приятно. Он вдруг перестал доверять своему голосу, поэтому просто кивнул. Гуцинь вмиг появился на коленях Первого Нефрита. Из-под изящных пальцев полилась уже знакомая минорная мелодия, но в этот раз она звучала глубже, проникновеннее. Цзян Чэн прикрыл глаза, погружаясь в свои мысли, музыка текла сквозь него, забирая боль и оставляя лишь спокойствие и смирение. Но вдруг послышался низковатый бархатный голос, Цзян Чэн напрягся, боясь упустить хоть слово.

Пусть в аметистах глаз гроза, Меня не испугать ни молнии, ни грому. Я знаю, что после дождя Приятнее всего путь к дому. Прими укрытие в кудрявых облаках И принеси с собой цветочный аромат От лотосов, что зацвели в родных краях. Забудь, прошу, о горечи утрат.

Цзян Чэн слушал песню и чувствовал, как щемит сердце от такого проявления симпатии. Он осознал, что не боится показать слабость перед Лань Хуанем и ему приятно, что тот хочет утешить. Давящее чувство одиночества отступило. Он был дорог и нужен Лань Сичэню, от этой мысли в груди защемило, Цзян Чэн прикусил губу и отвернулся, смахивая слезу. Гуцинь стих. Мужчины одновременно повернулись и застыли, смотря друг другу в глаза. Цзян Чэн двинулся первым, аккуратно притянув Лань Сичэня к себе и оставив целомудренный поцелуй на его губах. Он отстранился и положил ладонь поверх чужой. Они просидели так почти до утра, любуясь в тишине отражением звездного неба в беспокойной воде.