туда, где тонет солнце...

По тёмному коридору какого-то филиала канцелярии, что стояла посреди Берлина величественной серой стеной, тихо, шаркая ногами, продвигалась маленькая скрюченная фигурка с длинной бородкой. Совсем сгорбленная, с отчаянными свинячьими серенькими юркими глазками на обрюсшем лице. Иногда крутя вокруг зрачками, фигурка останавливалась, втягивала ночной холод воздуха в грудь и продолжала путь. Ни души. Только из каких-то кабинетов едва слышно доносились стуки клавиш печатных машин, и то они утихали с каждым шагом. Здесь слишком темно, здесь слишком опасно для такого, как он. Здесь пахнет смрадом близкой смерти. Именно здесь еврею не хватает воздуха. Будто в какой-то бане... Сглатывая довольно звонко, бородатый карлик старался идти быстрее. Он слышал только стук собственного сердца в ушах, и ничего более... Стены предательски давили на сознание, а свастика на огромных гобеленах, что колыхались от сквозняка, буквально выжигала душу. Если бы кто-то знал, что он испытывает при виде кроваво-красного огня ткани... Но ему нужны деньги, нужно сказать всем, что кто-то освободил русского пленного! Тогда хозяин погладит по голове, похвалит! Да, да, да... — Мой милый друг... — прозвучал вдруг леденящий душу голос словно откуда-то издалека, за спиной. — Куда же ты так спешишь? Или... От кого ты так бежишь? Еврей остановился, медленно поворачивая голову к одному из гобеленов, под которым за тумбой с вазой притаился огромный чёрный ком, образовывающий долговязую фигуру. Очень высокий мужчина, скрывая лицо за углом резной хрупкой вещи, подал неясные признаки жизни. Может, бедному еврею это лишь кажется? — Я... Я... Господь, нечисть привёл ко мне неблагочестивый.. — дрожаще от испуга зашептал еврей, начиная креститься, отчего получил резонный, спокойный ответ: — Тебе ли о Создателе говорить, чернь? — Неужто ты мне кажешься?.. Из-за гобеленов этих проклятых не чёрт ли со мной говорит? Тень колыхнулась будто от касания руки. — Тогда почему я все ещё здесь, если кажусь? И если чёрт, что же не сгинул от твоих махинаций пальцами? — приторно-сладким тоном снова прозвучал голос из полутьмы, где силуэт говорившего полностью сливался с тёмными оттенками. Только гобелен иногда подрагивал где-то над головой. — Я не знаю... Не знаю! — припискнул еврей, начиная ломать пальцы. — Я шёл к Йозефу Лейдену... Вы.. Вы не знаете, где он?.. — заикаясь, взвизгнул мужчина довольно громко, отчего голос, сопутствующий ему, мягко ответил: — Знаешь, милый Руфус, однажды шум станет тишиной, — молчание. — Как и твой голос. Иди вперёд, ты ведь знаешь, где кабинет твоего хозяина, не так ли? Руфус, названный еврей, покорно повернулся, и пошёл прямо, боясь обернуться. Незванный гость за спиной вроде бы и не шёл, каблуков не было слышно. Но вдруг еврей невольно и коротко вскрикнул, дёрнув необъятными обрубками-руками и рухнул на твёрдый каменный пол, мраморный, буквально замертво. Поднятые руки длинного силуэта за спиной еврея медленно опустились с тяжёлой статуэткой в пальцах, и этот же силуэт, поморщившись с отвращением, аккуратно опустил своё орудие рядом с телом, бесшумно вскоре ступая по коридору, преодолев жалкую тушку одним шагом безразмерных ног. Пока по полу расползалось огромное бурое пятно, преступник сел в машину, сдёргивая с рук перчатки и пряча их в карман, он потёр лоб ладонью. Потом только подумал и вскоре бросил их себе на колени, которые ютились под светлым пальто. — Куда, шеф? — спросил басом водитель машины, а потом глухо вздохнул, поймав хитрый и расчётливый взгляд. — Домой, Рудольф... Домой. И.. Забери эти перчатки. Мой тебе презент за чудесную работу. На водителя устремились холодные, надменные голубые глаза, смотрящие чётко под углом из-под бровей, а в вытянутой к передним сидениям с задних руке красовались белые тонкие тканевые перчатки. Водитель помялся... На бледных устах сидящего позади появилась ухмылка. Он уловил чужую неуверенность. — Бери, мой милый мальчик. Не пожалеешь. — Да, господин Лейден... Как скажете... Голубые очи одобрительно засверкали.