туда, где тонет солнце...

Её молочные плечики под градом светлых русых волос и тканью одежды слегка содрогнулись, стоило ей поднять взгляд в трезвые, аналитически-холодные глаза немного напротив, но всё же жутко выше. Он сидит в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, и качает носком, а она, как жалостливая, брошенная всеми собака, валяется в его ступнях на махровом ковре, незримо вымаливая себе хоть каплю живительной нежности. Её колени утопают в ворсе ковра, а длинное платье оттенка пыльной розы скрывает её привлекательные бедра, но подчёркивает тонкую осиную талию. Жалобный стон срывается с охладевших губ миниатюрной "пташки", в то время как она жмёт к груди свои маленькие ладошки с аккуратными пальчиками, которые оканчивались укороченными ногтями: — Быть может, это мой промах? Быть может, я виновата? Такой глупый, несуразный вопрос. Он сощуривает жестокие сине-индиговые глаза и резко отводит их в сторону. Стоит ли ей снова, в очередной раз, круг за кругом, рассказывать о постоянной основной мысли, которую он произносит вслух, как мантру? В его душе борются противоречивые чувства. Он поднимает взор в белоснежный, кажется, каменный потолок, рассматривая его пожелтевшие узоры, складывающиеся из ломаных линий трещин. Ему отчего-то больно, он словно пытается объяснить ей без слов своё положение в духовных путах. Грудь его еле поднимается, он делает лёгкие, невидные вдохи, а зрачки плавно переходят от одного излома к другому. Его словно выбили из этого мира. — Йозеф... Почему ты молчишь? Ты меня убиваешь... Не молчи, прошу. Стрельнуло. Тут стрельнуло. У него защемило в груди. Она умела произнести его имя так, чтобы он встал перед ней на колени и, раскрыв руки, зажмурился, отдаваясь пулемётной очереди её прекрасных, влажных глаз. Они у неё карие, глубокие, как у гнедой красавицы-лошади, которая обычно бежит через огромные свободные поля, ещё не омрачённые чернотой противоправных действий. Он медленно приоткрывает рот. Вот-вот, казалось, заскрипит, как плохо смазанная дверь, потому что так давно его челюсть не открывалась. Так давно он не говорил. — Мари... — произносит, кряхтя, потому что голос не привык прорезаться из глубины горла. Она вздёргивает голову, вздрагивает в очередной раз и неслышно шмыгает носом. И сейчас Йозеф отчётливо видит - Мари рыдает. Сейчас её веки потяжелели, опухли, стали алыми, а белки глаз поддёрнулись мелкой розово-молочной пенкой. Ему становится тяжело. Она снова, в очередной раз за два дня, плачет. — Ты не виновата, моя девочка. Он сползает на пол с этого величественного кресла, к ней, плачущей Мари, поближе. Позволяет, наконец, юной девушке быть распятой на своей груди, как будто на своеобразном кресте. Дрожащей ладонью он проходится по её волосам и целует куда-то в спешке в макушку, словно боясь опоздать занять место в её душе. — Переживём, моя девочка, переживём, милая... Мари опускает веки ниже, чем обычно, и утыкается в чужое, но родное для сердца плечо. Он прижимается щекой к её голове и шумно выдыхает: — Верь мне, ты только верь. Мы всё сможем. Мари просто кивает без сил. Здесь не стоит возражать или отвечать. Без ответа куда лучше. «— Переживём...», — скользит раз от разу в её голове это существенное обещание перед очередной тихой ночью в квартире Лейденов... Утро. Тёмные коридоры холодного здания встречали непомерным тяжёлым взором, словно в каждом изгибе стены были свои собственные глаза. Они следили за каждым из-под камешков, из углов, даже с полуразрушенных потолков, терялись среди паутины и таились в полу, а именно в трещинках. Неумолимый свинцовый взгляд вперивался в спину, казалось, можно задержать дыхание и услышать, как стены моргают, хлопая своими каменными ресницами. Каждая крошка, что осыпалась невидимой пылью откуда-то сверху, скрипела иногда под тяжестью чьего нибудь веса. Влажность, которой пахло повсюду, заставляла покашливать в сгиб локтя, но не была настолько отвратительной. И на фоне этих серых, безжизненных, безмолвных каменных отродий, что так гордо зовутся стенами тюрьмы, по огромной лестнице винтового вида бежала миниатюрная хрупкая девушка. Её тёмная строгая юбка ограничивала её и без того мелкий шаг. Она словно почти не касалась пола стопой, а если и касалась, то только с большой опаской. Как будто осторожничая, она сначала пробовала наступить носком и только потом с лёгкостью переносила на него весь свой вес, опуская пяточку. Накрахмаленная белоснежная блуза со стоячим воротником придавала ей живости и какую-то ангельскую, богемную черту, которая не объясняется обычным человеческим словом. Хрупкость её портил единственный аспект - тяжёлые военные сапоги на идеальных, стройных ногах. Они, чёрные и грубые, были ей явно не по размеру. Пленница каменных отродий с трудом переставляла ногу за ногой из-за тяжести этого атрибута одежды. Шлейф аромата её духов струился за ней ровно столько, сколько можно было его вдыхать. Увидев её, каждый бы впал в ступор, открыл рот и прокручивал в голове этот сладостный момент, когда она пташкой пролетела мимо, будучи обременённой своими мыслями. Быть честным, каждый мужчина на её веку был буквально поражен точеностью каждой черты её прелестного, спокойного, мудрого лица, остроте высоких скул, словно при одном касании о них можно было рассечь кожу, а в порыве негодования выражение его было, какое обычно бывает у игроков в покер, очень расчетливое, непредсказуемо жесткое, но в то же время очень холодное, безответно от всего далёкое. Даже в такие минуты её профиль не терял нежности, свойственной лишь свободным, страстным натурам.И вот сейчас она спешит, словно на свидание, в камеру, номер которой она то шёпотом под нос, то про себя повторяла подрагивающим голосом. Служащие здесь люди привыкли видеть её зловещего сопроводителя жизни, а не саму леди. Привыкли видеть только злодейские яркие серо-арктические глаза, у которых был крайне безразличный взгляд, смотрел он свысока, бессмысленно и расфокусированно, с неприкрытым ехидством. Которые жгут, проникают в черепную коробку, и хозяин очей прознаёт о тебе всё. Ей не стоило беспокоиться о том, пропустят ли её. Её в любом случае бы пропустили. — Фрау Лейден, какая приятная встреча! — басит толстый тюремщик в чёрной форме эсэсовцев. — Как себя чувствует Йозеф, прошу прощения, герр Лейден? В полном здравии? Фрау Лейден лишь делает лёгкий кивок с почтенной улыбкой и медленно отвечает тюремщику о том, что с самим господином Лейденом всё отлично. Голосок её поистине уникален. Тих, послушен, и не требуется повторять по несколько раз, чтобы услышать каждый звук из её чудесных уст. Немка поднимает взгляд и качает изящно головой на многочисленные вопросы, которые полились на её, словно вода из бочки. — 307, Фридмах, 307.. — учтиво уже шепчет женщина, сжимая что-то, укутанное в шаль - она с этим была с самого начала, как зашла и потерялась в этой каменной стране. Она тихо напоминает мужчине о том, что говорить много - значит работать мало. Таков закон партии, таков закон, который был поставлен пропагандой. — Конечно, Мари, извините мне мою болтовню. И Фридмах, переваливаясь с ноги на ногу, ведёт её за собой за угол, указывая на низкую толстую дверь, за которой царит тьма и запах страха. Мари приподнимает подбородок, чтобы бесшумно сглотнуть тонким горлышком, но это у неё не выходит. Она хрипло проталкивает слюну. Вскоре в ржавом замке поворачивается ключ и дверь, пусть и противно скрипя, откидывается на петлях, нелепо завалившись в сторону. Лейден осторожно делает шаг на избитый порог, преклоняет голову и оказывается внутри холодной камеры.Она совершенно маленькая, хватает лишь на одного человека, но девушка прекрасно знает, что сюда помещается до четырёх невинных людей.Беспокойный взор немки пробегается по исцарапанным стенам, в расстройстве задерживается на едва выделяющемся окошке под самым потолком, а потом окончательно останавливается на достигнутом: тело человека в углу на небольшой куче тряпья. Сердце девушки пропускает удар и она лишь сводит брови в огромном сожалении. Ей словами не передать всё то, что она ощущает. Да и стоит ли стараться?Медленно немка преодолевает разделявшее их расстояние и тихо присаживается прямо на ледяной пол, скосив предварительно ножки в бок и отложив всё то, что она несла сюда, чтобы ничего не мешало ей сидеть. Ей приоткрылся, наконец, тот, ради которого она прошла большой для маленькой немки путь - совсем ещё юный парнишка с волосами цвета ржи, нескладный, худой, но в меру. Мари жалеет в такие моменты только о том, что у неё есть горячее, чувствительное, глупое сердце... Глядя на него, на этого ребёнка, Мари осознаёт, что грудь у неё беспомощно холодеет. Она ничего не может сделать, кроме как в очередной раз развернуть шаль, за плечо перевернуть парня на спину, открывая себе путь ко всем его ранам. Снова их же обработать умелыми, хозяйственными руками, а потом сидеть, сложив пальцы на коленях, и смотреть на дрожащие веки, метающиеся под ними глаза, на судорожные попытки сделать глоток воздуха, а не смрада помещения... Мари становится на душе невыносимо. Этот юный солдат попал сюда недавно. Израненный, замученный, всеми оставленный на растерзание этим хитрым тварям в изящной форме. Её поджарое тело покрывается мурашками ужаса, стоит этому стойкому существу на полу выгнуться в бессознательном состоянии от остроты боли. Под её роскошными ресницами загораются первые слёзы, которые она бесчестно пытается держать, а ладонь ложится на чужое плечо. — Терпи, юный солдат, терпи... — шепчет от безысходности немка.Голосок её срывается от надрывных чувств. Даже смешанных. Она готова его поддерживать. За этим и ходит сюда почти каждый день, но... — Мари Магдалена Лейден, — звучит властный голос низких тонов, который пробирает девушку до костей моментально. Она порывисто выдыхает, словно перед прыжком в воду, на секунду затаивает дыхание в груди. Стремительно утирает первую слезу и кусает со всей силы щёку со внутренней стороны. — Ты отказываешься меня слышать? — этот вопрос снисходителен, как и всегда. Он сотрясает воздух подчиняющим тоном, как бы напоминая правило: ты - моя, а значит, ты обязана меня слушать и отвечать на мои вопросы. — Я вся внимание, слушаю, — нехотя подаёт женский голос слабое горло, но юная партийка ни на йоту не поворачивается. Она знает, что, точнее, кто её там ждёт. В дверях стоит длинная, зловещая фигура, худощавая и согнутая, как обгоревшее, умершее дерево. Сколько он стоял за её спиной, свирепо сведя свои чёрные, тонкие брови? Сколько он дышал почти что ей в спину с видом полного отречения от ситуации? Неизвестно. Мари не считала время с того момента, как она вошла в эту обитель мрака и боли.Эти за её спиной глаза были холодны, как всегда, недоступны, и они буквально завораживали оппонента, как будто их хозяин был змеей, огромной и сильной, дикой, как сама Королевская кобра. На молчание, которое натягивалось равносильно струне, Мари позволила себе, наконец, обернуться. — Йозеф... — не то хнычет, не то с сожалением вздыхает. На цвет волос гость был приятным жгучим шатеном, и его шевелюра была немного жиденькой, однако это не мешало ему жестом руки убирать выбивающиеся мелкие прядки в одну единую зализанную назад своеобразную прическу, которая придавала ему статность и прекрасно подчеркивала аристократически белый и высокий лоб. — Ты снова сидишь над этим детёнышем? — холод и злоба в глазах сменяется огоньком заинтересованности. — Девочка моя, не надоело? Мари осматривает мужчину и на секунду возвращает взгляд на лежащего человека. Стоит ли ему врать и врать в первую очередь себе? Она немного сжимает складки юбки. — Но... Йози... — нерешительно проговаривает девушка, повернув неуверенно язык, на что её бесцеремонно перебивают: — Ты стараешься напрасно. Всё равно он скоро умрёт, — хриплый низкий бархатный голос даёт женщине усмешку, как над ней, так и над её стараниями. — Как ты можешь так говорить, Йозеф? Ты хоть понимаешь всю ценность наших жизней? Его жизни в первую очередь? Немка буквально задыхается от возмущения. Неужели он думает, что человеческая жизнь может быть утеряна сию же секунду без права на хотя бы малейший шанс иметь продолжение? И потом... Стоило ли говорить об этом с человеком, для которого жизнь - то, что можно перекупить или перепродать, независимо, чья она будет? — Меня не беспокоит судьба людей, которые не относятся к моей семье. Меня беспокоит то, как же моя жена справляется с лечением этого доходяги, тратит на него все свои усилия... — казалось, она повлияла на него. Йозеф медленно, вышагивая, подошёл к девушке и встал рядом, позволяя ей опереться спиной о свою худую, костлявую ногу. Мари лопаткой касается ткани брюк и утирает пальцами щёку. — Йозеф, я так хочу дать ему шанс, — взгляд немки не отрывается от дрожащих конечностей пленного. Под градом строгих глаз плечи девушки в очередной раз мелко содрогаются и она чувственно заслоняет лицо руками. Лейден вздыхает неслышно и уже более мягко, миролюбиво проговаривает: — Ты дала ему шанс. Теперь всё решает время. И отчасти Создатель нашего бренного мира. Мари не ответила, горестно качая головой. Немец лишь пожал плечом и сложил руки за спиной. — Пойми, мы можем дать ему только время... Успокойся, моя девочка. Дай лишь день, два, три... Всё остальное приложится.