Suffer Tapes

Januar 1991       К аляповатой кучке пушистой шпаны, вывалившейся на сцену молодёжного центра, у публики вопросов не возникло.       Двухметровый барабанщик, едва не цепляющий макушкой бывший бункерный потолок. Потрёпанные гитаристы машут волосами, лезущими в глаза, суетятся на полу среди грязных кабелей, собирая в ряд единственные в своей обойме педали. Одинаковые куртки из-под одного и того же прилавка, выгоревшие майки, зыркающие черно-белыми рожами и злобными буквами.       Такие же, как все, похожие и разные, легко способные затеряться в хаотичной толпе, толкающейся внизу. Типичная картина, лохматая и небрежная, это Северная Вестфалия, это Западный Рур, шахтёрские депрессивные городишки, погрязшие в пьянстве и отрицании своей неброской реальности, незавидной судьбы, пути в никуда вслед за отцами и братьями. Бунтующие против столицы, бунтующие против себя, бессильные что-либо изменить — и за неимением света упивающиеся этой беспомощной экстремальной агрессией сырых неотёсанных форм, её грубых, грохочущих звуков.       Робко ползёт по стенке и запрыгивает на монитор еще один мальчишка с микрофоном в руках, совсем уж невеликий ростом, неловко волочащий за собой по полу многометровый шнур. Пыхтит, мотая на руку, долго копается с пультом, что-то неумело крутит, напустив деловито-серьезный вид. В шуме не слышно, как его кто-то кличет, он поднимает голову — и под светлой шевелюрой обнаруживается отнюдь не брутальное юное женское личико.       Публика вздрагивает и молкнет. Пару секунд несколько десятков глаз с интересом поедают мальца, но интерес этот весьма быстро сменяется недоверием. Кто-то свистит, кто-то хмыкает, демонстративно повернувшись к сцене спиной, кто-то скептично облокачивается о стойку импровизированного бара, в тайне продолжая жадно пялиться.       — Это там чё, девчонка, что ли?       — У-ууу! Кыс-кыс-кыс!       Ангела ёжится, где-то глубоко внутри ощутив себя мелкой зверушкой зимой в зоопарке, но поднимается навстречу холоду, в который раз пересилив всеобъемлющий страх. Аки даёт пару ударов, проверяя рабочий и бочку, Дали режет громкостью перегруженный фон. Микрофон ловит противный фидбэк, прежде чем в зале потухнет свет, она ступит вперёд и закроет глаза, поймав за хвост сердце в пятках и гордо вскинув вверх острый подбородок.       — Eins! Zwei! Eins, zwei, drei, vier! ***       О том, что мир ещё теснее, чем подвал родителей Аки, который Asmodina оккупировала своим неустанным присутствием, Майк догадался уже давно. Очевидно, что на всю голову долбанутые Ангелы, выписывающие на свой адрес шведские фанзины и Carcass, в леверкузенской природе водятся нечасто, но вот их Ангела на притчи во языцах походила как-то слабо. Как бы ему-то выразиться покорректней, скорей на лупоглазого мыша. Ну и где тот монстр, что живых мальчишек на завтрак жрёт? Полтора метра с кепкой каких-то подсунули, сплошной обман и провокация!        А потом рот откроет, и когнитивный диссонанс. Вот он где, тотальный хаос и всемирный террор, подумалось Майку, как он кассету Каннибалов раздобыл и приволок послушать всем. На первые же звуки налетел вихрь, выхватил подложку и как давай реветь по тексту, аж стены затряслись! У мамы Аки, за банками в подвал зашедшей, глаза на лоб полезли, и Дали, бедный, знатно обалдел. Аки самому-то всё по барабану, Дейв в восторге — вон, мужики, какую кандидатуру привёл! , а Ангела дочитала спокойненько и не, говорит, тут мадаму обижают беременную, изнасиловали и в клочья порвали, вот тут, тут и тут еще. Не буду петь, говно какое. Поставьте Morbid Angel!       Если честно, Майку было пофигу, сколько там провинившихся школьников эта женщина порешила и порешила ли вообще. Ему было даже всё равно, что она «ууу, девчонка», и все группы из райцентра им крутят пальцем у виска. Самим бы им, да со среднего, рычать умеет? Ещё как, поди сыщи ещё столько шума на квадратный сантиметр, тексты пишет? Пишет, нос опустит и сидит пыхтит, потом приносит, глаза горят, тут про насилие, тут про неравенство!       Вот только понаблюдал за экспонатом Майк и подметил странную вещь: пока музыка грохочет, и хвост трубой, и зубы скалит, а как только надо к людям — в куртку ныр, и всё. Со всеми вместе чижится-пыжится, а если лично, так и лишнего не пискнет, ну натуральный мышь. С реп всё побыстрей домой сбегает и пацанам в глаза не смотрит, даже Аки своему почему-то. Казалось бы, по несколько раз на неделе тусуют, уже в доску все свои, а вот чего-то как-то нет. Честно говоря, Майк и сам не социальный-то особо, тебе всю жизнь про «весь мир — театр», а на деле потом «бухать пошли?», и чё тут делать?       Видимо, идти. Или в следующий раз не идти, вот, в чём вопрос, так и размышлял он, полупьяный, на диване со стаканчиком в руке, пока в грёзах наяву Дэйв с очередным патлатым Рином не нарисовались.       — Миха, мы у тебя Слесарей послушать стырим?       — Стырьте. Верните потом только, знаешь, где.       — Так я палил, а тама нету.       — Да быть такого не может, — Майк встал и нетвёрдо направился к ящику со своими пластинками, — Всё там было.       Святой грааль всех подвальных пацанов теперь тоже прописался на репточке: Майкова бабушка впервые добралась сама до «дьявольских музык» и закатила внуку феноменальную головомойку, потребовав немедленно сдать всю эту пакость обратно в магазин, иначе она её самолично изничтожит. Чуть отойдя от колокольного звона в ушах, тот сообразил разыграть спектакль и выпросить денег «на поездку в комиссионку» к чёрту на кулички, а сам скинул груз у Аки, добавил из своих немного и вручил ей вечером, мол, это всё, что ему там за такую мерзость дали. Бабушка осталась довольна, а вот Майк сам чуть не поседел. С Риновых рассказов, родительские практики нещадно выбрасывать драгоценные носители в помойку встречались куда чаще, чем такие ультиматумы, так что повезло ему тут, однако, как утопленнику.       — Блин, и правда нет, — в десятый раз осмотрев коллекцию со всех сторон, хозяин только поскрёб в голове и развёл руками, — Куда ж оно запропастилось-то?..       — А помнишь, мы Death послушать хотели, а её тоже не было?       — Помню.       — Кто-то вор, — цинично вывел Аки, подоспевший на шум и гам.       От такого вброса Дэйв резко выпрямился и ударился головой о край стола, а Майк мгновенно протрезвел, будто споткнувшись о настолько очевидный, но совершенно, абсолютно нежеланный вариант событий.       — …Не мели чепухи, у нас же тут свои все, чужие не ходят.       — Не все свои, — не унимался тот, как-то подозрительно стреляя по сторонам глазами, — Вор среди нас.       — Наверное, это ты, раз так настаиваешь, — разозлился Рин и быстрым шагом направился к выходу.       — Это так-то мой подвал, — недолго думая, Аки устремился за ним, — Ты на меня бочку катить вздумал, белобрысый? Охренел?       — Ну обосраться теперь, — со вздохом срезюмировал Дэйв, уже морально приготовившись разгребать кучу мала, и ринулся за ними.       «Обосраться и не жить.»       Майк с Дали молча переглянулись, осознав, что их мирной пьянке только что окончательно настал капут. ***       — Это ты чего это тут делаешь?       Майк нарисовался на пороге прямиком посреди процесса преступного копания в ящике с пластинками. Пойманная с поличным, Ангела побледнела и, как могла, нагнала на себя ни к чему не причастный вид, однако уже торчавшие из подмышки Bolt Thrower и Unleashed явно сыпали ее с головой.       — Так вот кто у меня блины по-тихому тырит.       — Это не я, — одними губами пролепетала та, попытавшись сбросить добычу и по-тихому смыться, но было поздно. Дверь оказалась закрытой, а Ангела — прижатой к стене.       — Вчера пропали Sarcófago. На той неделе Master, Death «Leprosy» и Slayer на кассете. Признавайся, твоих рук дело?       — Ну кассету точно не я, — чисто инстинктивно она продолжала отпираться, хоть и прекрасно понимала, что в столь патовом положении в этом нет никакого смысла, — Ладно, ладно, они все там сзади стоят уже, я на один раз послушать просто свистнула…       Почуяв, что в ожидании битья жертва вся сжалась в комочек и напряглась, Майк напротив отошел, серьёзно заглянул в глаза и положил ладонь ей на плечо.       — Я тебя прощу и не буду даже больше вспоминать об этом, но только если ты мне сейчас расскажешь, что здесь вообще происходит.       «Жертва» тяжело вздохнула. Выход из подвала был всего один, и всего один какой-то Майк его собой надёжно загораживал. Года три назад она б просто покрепче толкнула его и напролом рванула, куда глаза глядят, а сейчас ни руки, ни язык не поднимаются, да и сил никаких уж нет. Рядом с ним она вообще себя чувствовала какой-то маленькой и глупой, что ли, хоть не такой уж из себя был Майк и великан. Просто есть у него что-то, чего у Ангелы нет и не будет никогда, самодостаточность, самоуважение какое-то. И потому-то под его взглядом сейчас Ангела и раскололась, как чья ваза покоцанная, от которой все и ждали поскорей, чтоб заменить новьём без угрызений совести. Вдребезги разлетелась. На мелкие кусочки.       — Ну не реви, ну чего ты? Так бы и сказала, что мама роется у тебя, попросила бы словами просто. Думаешь, я бы не дал? Мне же не жалко, мне неприятно, что ты у меня подшумок так воруешь, просто.       — Я не умею словами, — сидя рядом на диване, девчонка стыдливо всхлипнула, почему-то все это время неловко вцепившись в рукав его куртки, — Я конченная. Я не хотела. Извини.       — Вот видишь, всё ты умеешь. Не убивайся так. Нормально всё, мы же люди с тобой, и не надо говорить, что ты нет, я тебя простил, и ты себя прости уже тоже.       «Не могу», подумала про себя Ангела, но вместо молча уткнулась носом в чужое плечо. На душе по-прежнему было гадко, но отчего-то теперь ей жутко не хотелось никогда больше его расстраивать.