Suffer Tapes

Marsch 1991       — Не очень-то и хотелось! Всё равно ты стерва, и характер у тебя отвратительный!       — Да пошёл ты…!       Ангела пулей вылетела из прихожей, подхватив на лету сумку и принципиально пропуская мимо ушей больно бьющие в спину гадости. После того, что только что случилось за дверьми, слышать это всё от него становилось катастрофически невыносимо.       — Животное! — задыхаясь, лишь выплюнула она через плечо и рванула вниз по улице, даже не заметив, как ударилась лицом о раскинувшую ветки старую яблоню. Разъярённый Аки, пробежав за ней несколько метров, выплюнул еще пару ругательств и остался далеко позади, уже и не силясь догнать свою улизнувшую пассию.       Нести ноги перестали очень быстро. Под каким-то кустом у Ангелы потемнело в глазах и ей пришлось затормозить прямо в грунт, упав на и без того уже побитые драные коленки. Хилое тельце тряслось, ходило ходуном и помимо полоснутой щеки, одышки и головокружения ощущало себя настолько грязным, что аж затребовало сунуть два пальца в рот, как самое привычное и очень хреновое решение всех своих жизненных проблем.       Нещадно вывернувшись наизнанку, Ангела еще несколько минут тщетно пыталась прийти в себя, стараясь попросту не упасть прямо здесь без чувств последним полупьяным опущенцем. Ну да, блин, не успел он, сволочь. Посильнее б опоил, и не сообразила бы уже, не вырвалась. Вроде как и пронесло, а вроде и неловко как-то вышло. Ясно, что давно б уже пора, уже не дети оба, всё-таки. И что Аки тоже человек и много чего хочет, но вот всё же. Человек человеком, а какой-то для таких вещей не тот, неподходящий. Еще и на тебе удар под дых, ей даже думать как-то «брр», а он прям взял, полез ручищами своими. Он вообще ей как-то неприятен уже, что ли, этот Аки?       Полудохло послонявшись по улочкам еще немного, Ангела приняла решение ехать в центр. Многочисленные переживания гудели и кусались в голове, как рой взбесившихся ос, и единственным способом хоть как-то его отвлечь был музыкальный магазин на рейнской набережной. Тот самый, где познакомились Майк и Дали, и где ребята уже давно намозолили всем глаза, забегая то гурьбой, то по одному или в поисках пластинок, или просто поглазеть на выставленные в витрине усилители и электрогитары. Самой привлекательной из всех была чёрная рогатая стрелка, самый настоящий Jackson King V, прямо как у Милле из группы Kreator, приводивший парней в благовейный трепет, ну и Ангелу, в общем-то, за компанию. Правда вот и ценник на него был, что рыдали тоже хором, во дворах уже где-нибудь, а то гнали продавцы таких ценителей в три шеи от прилавков. Так что, честно говоря, лучше уж над Джексоном теперь поплакать, чем над Нойманном. Всё равно играть Ангела не умеет, а вот любить - уже другой вопрос.       Ну здравствуйте, приехали, конечная, вокзал. Задумалась, зачиталась и всё. Это ж надо было так, четыре остановки лишних проехать! Тут теперь минут сорок до магазина этого пешком, не меньше, и то поди еще найдись. Раздосадованная, Ангела вылезла из автобуса, глупо оглядываясь по сторонам, и отчего-то совершенно инстинктивно её внимание притянула телефонная будка на другой стороне улицы.       Не прекращая пялиться одним глазом в смятый фанзин, девушка запихнула в щель монетку, набрала номер, и, как только раздался гудок, немедленно затараторила:       — Прикинь, General Surgery сдохли, зато Матти теперь будет петь в Dismember. Они возродиться решили вместо Carnage, пушто их чувак в Carcass'е теперь новый гитарист!       — Приезжай, — насторожился Майк на другом конце, — Всё-всё-всё расскажешь.       — А к тебе можно? Это долго, я боюсь до последней обратки не успеть.       — От меня просто маме наберёшь. А если надо, хоть на всю неделю оставайся.       — От души, — благодарно шепнула Ангела и повесила уже нагло заверещавшую телефонную трубку. Мелочи в карманах все равно теперь хватало только на одну-единственную электричку до Бергиш-Гладбаха. ***       — Предки?       Майк понимающе распахнул входную дверь, на что взъерошенная Ангела, самую малость заплутавшая по дороге с вокзала, лишь устало помотала головой.       — И да, и нет. Ну так. Мы с Аки поругались.       — Опять?       — Опять. В пух и прах, я прям не знаю уже. Мне стрёмно. Ржать не будешь?       — Да я во, зуб даю. Когда бы я смеялся над тобой?       Уже полгода как гордый голодный студент, в соседнем от Леверкузена пригороде Майк теперь жил совсем один. Маленькая квартирка перешла ему по наследству от тёти, и, если честно, радости в самостоятельной жизни не было почти никакой. Только-только друзья нашлись, группа наконец появилась, и всё, кончилось детство. Ну какое, блин, училище, какой Бергиш-Гладбах? Он бы, может, в универ через пару лет бы пойти хотел, или дальше на почте работать. Ему нормально было! И вот сиди теперь тут, сыч сычом, помирай без своих со скуки.       Вот и стоит ли рапортовать, что даже ходячий Армагеддон на пороге Майку сошёл сегодня за величайшую радость в жизни?       — Да говорю же, мне стрёмно. А ты чего со сковородкой?       — Так я это, ну. Рассказывай давай, и давай пошли блины жрать! У тебя аж глаза голодные с дороги.       — Да он такая дрянь, что я проблевалась по пути два раза.       — Ай. Коль не шутишь, то завязывай... ***       — Да пошёл он в жопу, этот Аки! — в конце концов удовлетворенно вывела Ангела, увлечённо терзая в руках толстую подушку и закинув ноги куда-то на угол диванной спинки.       — Пошёл в жопу, — подтвердил Майк, пытаясь сделать то же самое с подлокотником.       Долго ещё так ребята валялись на диване, просто лежали, обожравшись, и болтали без умолку. О людях, как Вести и Аки, отчего они такие и зачем, и почему себя ведут так отвратительно. О братьях, бабушках и дедушках, о дырявых джинсах и кассетах, о страшном слове «хрощдесцволлен», о том, как бесит, когда инструменты от мороза расстраиваются, и как по утрам зимой совсем вставать не хочется. И отчего-то так разговаривать было легко, что они уже и в обнимку слегка, и волосами помериться можно между делом, и коленки друг на друга позакидывать. То ржали хором, то вздыхали, сто лет как будто уж знакомы, да так, что Майк аж, не задумываясь, взял да признался Ангеле кое в чем.       — Ты знаешь, у меня никогда еще друзей таких хороших не было. Ну разве что тот парень взрослый, которого я поза-позапрошлым летом неделю на почте кормил. А потом мы до консульства с ним добрались, и он уехал прям оттуда в свою Швецию.       — А расскажи?       И Майк рассказал. Всё-превсё, как они с Оборванцем за спиной у бабушки по огороду в полуприсед бегали, как его в бане за шторой прятали и в амбаре в сундук пихали, а у него то задняя часть, то голова не лезла. Как для Майковой мамы ему имя подходящее придумывали, чтоб ничего не заподозрила, обозвали его Лаури, сказали, что финн. Типа у них волосатыми так принято ходить, холодно, вот приехал к девчонке тут и не понравился ей, и все деньги потратил, и остался один ни с чем. Шведы, финны, один чай, повелась, аж жалела его, непутевого. Как он его из канистры отмывал, когда тот поскользнулся и в грязной луже перемазался, как они болтали о музыке часами и как Оборванец ему, что такое дэт, пантомимой показывал. Даже пару риффов своих играть немножко научил, хоть и на акустике. Много групп ему назвал всяких-разных, почти все Майк запомнил и наменял у ребят потом, да вот ту, в которой сам Оборванец был, не вспомнить уж никак. Так жалеет, что адресами не обменялись, а всё теперь, с концами. Друг друга с полуслова понимали, как еще, тот по-английски махом шпарил, а Майк больше слету и не вразумел. А когда уводили его, кричал с акцентом вслед, стесняясь и насилу, «Данке, Миха, данке шон! Хей до! Ауф видерзейн!»       Ангела слушала, слушала, смотрела, как горят глаза у парня, как убивается он. Шаг за шагом складывался пазл у неё в голове, всё чётче и яснее становилась картина, как словно щелкнул вдруг последний кусочек, и та вспомнила. Вспомнила всё, о чем и не трудилась позабыть: что сделал Аки с Оборванцем и как потом был горд собой, что она себе надумала с перепугу о ни в чём не повинном госте, как встретила его и как проводила за порог. Гадко, грубо, безрассудно, прекрасно понимая, что отпора он не даст.       И в этот момент Ангеле стало очень, очень, очень стыдно.