Контакт седьмой степени

      Он изменился. Он стал лучше спать, стал больше есть, видимо все меньше опасаясь земной еды. Стал чаще улыбаться, оказалось, что он умел громко и заливисто смеяться, и от этого волшебного звука у меня каждый раз что-то дрожало под сердцем. Иногда, сам того не понимая, он умудрялся шутить, и это были самые смешные шутки. А его непонимание делало все вдвойне веселей, так что я сам стал чаще смеяться.       Он был в восторге от музыки, слушал все подряд, невероятно быстро запоминал тексты, даже иностранных песен, читал переводы и очень скоро начал даже понимать английский язык. Он танцевал под любимые треки, каждым своим даже самым простым движением завораживая и напоминая, что он неземной в прямом смысле.       Я только и успевал удивляться, с каждым днем все глубже и глубже падая в него.       Иногда на него все же накатывала грусть. Он застывал, глядя в одну точку. Или мог прямо среди разговора резко замолчать, вспомнив что-то особенно болезненное. При этом он не всегда делился со мной, о чем именно переживал, но никогда не скрывал своей боли и всегда принимал мое, как мне казалось, ничтожное утешение.       Вернувшись с работы, я обнаружил его за барной стойкой. Он сидел спиной, не видел меня, но не мог не слышать, как хлопнула входная дверь.       Подойдя ближе, сначала я услышал незнакомый мне язык, потом, обойдя его, я увидел на столе перед ним устройство, которое я про себя обозвал инопланетной версией айфона. Экран у того слабо светился, Арс заметил меня, поймал мой вопросительный взгляд, но продолжил что-то тихо говорить на своем языке. Я налил себе воды, облокотился о столешницу позади и, склонив голову к плечу, вслушивался в слова, которые понять не мог.       Какой же он красивый. Я думал об этом каждый раз, смотря на него. Я был уверен, что все вокруг рано или поздно начнут что-то подозревать, потому что таких красивых людей просто не могло существовать в мире. И мне каким-то вселенским чудом повезло не только увидеть его, но и наблюдать за ним вот так близко, пока он сидел прямо передо мной, грустно улыбался, продолжая что-то говорить.       Он замолчал, протянул мне руку через стол, я отставил стакан и, счастливый просто от того, что могу его еще и касаться, шагнул вперед. По жилам пронеслось уже ставшее привычным тепло и сразу стало как-то тоскливо. Он сказал еще что-то совсем короткое, пару раз тапнул по экрану, и инопланетный айфон погас.       Я уже видел его за подобным занятием, поэтому не удивился. Он как в личный дневник записывал все, что с ним происходило. И делал это больше для самого себя в будущем, и меньше — с надеждой передать это кому-то на родную планету.       — Слушай, а на своем языке ты говоришь, чтобы я не смог ничего понять?       Глупая шутка, но я ее произнес, а он ответил на полном серьезе:       — Нет, просто не хочу забыть родной язык.       Веселость моя вмиг испарилась, чужая тоска, медленно сочащаяся по венам, вдруг стала острее.       Я вспомнил те редкие разы, когда оказывался заграницей и первое, что сбивало с толку — отсутствие привычных указателей на привычном языке. А далее — невозможность и последующая необходимость общаться с другими людьми на непривычном языке. А еще дальше — необъяснимый восторг, если вдруг где-то в отеле среди других отдыхающих приходилось слышать родную речь.       Арс свою речь больше нигде не мог услышать.       Я обошел стол и обхватил его руками со спины, прижимая к груди. Он не позволил себя утешать, положил руки поверх моих собственных и глубоко дышал, прикрыв глаза.       — Научишь меня?       Я практически прижимался щекой к его щеке, поэтому смог заметить, как он распахнул глаза. Он слегка отстранился и развернулся с нахмуренным лицом:       — О чем ты?       — Своему языку. Ты говорил, что он не очень сложный.       Он продолжал хмуриться и смотреть с недоверием, а я продолжал говорить:       — Хотя, зная меня, для меня даже самый простой язык будет сложным. Но можно попробовать.       Спустя долгие секунды молчания, он спросил:       — Зачем?       Я кивнул в сторону устройства на столе и с улыбкой ответил:       — Не волнуйся, не для того, чтобы узнать все твои тайные тайны.       Подозреваю, что он и так готов был мне их все рассказать, но я не сказал этого. Веселость ушла из моего тона, когда я продолжил:       — Я хочу, чтобы ты мог говорить на родном языке.       Он поджал губы, мы продолжали касаться друг друга и мое сердце синхронно дернулось с другим. Он развернулся на барном стуле, скинул с себя мои руки, чтобы тут же крепко впечататься в меня. Я гладил его по спине и волосам, а он цеплялся пальцами за футболку на моей спине и прижимался горящим лицом в шею.       — Антон, — его дыхание опалило кожу, а от надломленного голоса, мое сердце пропустило удар.       Он отстранился, поднял голову, заглядывая в мое лицо и опустил раскрытую ладонь мне на грудь. Я чувствовал, как тяжело и громко ударялось сердце о ребра, он точно ощущал это движение, и я открыто смотрел на него, готовый вообще ко всему, что только он хотел сделать со мной.       Он прикрыл глаза, мое сердце все еще продолжало стучать в его раскрытую ладонь, и он тихо и неразборчиво прошептал что-то на своем языке.       Сердце как будто нервно дрогнуло, но была ли причина в дрогнувшем сердце Арса, или это я просто странно среагировал на неземную речь — загадка.       — Что? Как? Повтори еще раз. Что это значит?       Он открыл глаза, смущенно улыбнулся потоку моих вопросов и смял под пальцами футболку на моей груди.       — В вашем языке нет точного перевода, потому что у вас нет такого слова. Вы говорите, что любите друг друга. Мы говорим, что… Я бы сказал, что я показываю себя?       Он прищурился, не понимая, правильное ли выбрал слово, но я плохо слышал, кровь зашумела в ушах, стоило ему сказать что-то про слова любви. И пока я сбивчиво дышал, он продолжал:       — У нас не принято делиться своими чувствами со всеми подряд, потому что слишком большой поток эмоций элементарно мешает жить. Обычно мы так общаемся с очень маленьким кругом: с семьей, с партнерами.       Он взял мои руки и приложил к своей груди, я почувствовал, как бьется его сердце.       — Я открываюсь тебе, доверяюсь, без возможности обмануть позволяю увидеть то, что чувствую. Я никому никогда в жизни не показывал так много.       У меня ведь не было возможности проверить его слова, но я чувствовал. Его безграничное доверие, нежность. Любовь. Сердце гулко ударялось о ребра, к горлу подкатывал сдавленный комок, в носу противно щипало — и я настолько запутался в ощущениях, что понятия не имел, это все было про меня, или про него.       Слова любви всегда давались мне с трудом, даже если я был абсолютно уверен в своих чувствах, я почти никогда не мог произнести их с легкостью, без тревожно екавшего сердца.       Но в тот момент мысль о том, как сильно я его люблю, так громко стучала в голове, что казалось невозможным не озвучить ее.       Я обхватил его голову, пальцами вплетаясь в спутанные темные волосы, прижался к его виску и с губ сам собой слетел тихий шепот:       — Я люблю тебя.       Этого было так недостаточно.       Слегка поморщившись, я покачал головой, прижался губами к его щеке и повторил громче:       — Люблю.       Его руки оказались на моей спине, он слегка повернулся и наши губы столкнулись. Бережно прижимая его к себе, я целовал его, наслаждаясь тем, как шумно он дышал через нос, как цеплялся за мои плечи, ерзал на неудобном барном стуле, стремясь оказаться ближе. Я шагнул вперед, раздвинув его колени, и он тут же одной ногой обхватил меня, притягивая.       Аккуратно придерживая его за шею, другую руку я опустил ниже к пояснице, навис над ним, практически укладывая его лопатками на столешницу. Когда мои губы коснулись его подбородка и медленно начали спускаться ниже, он стал совсем мягким и послушным, слегка прогнулся в спине и закинул голову назад, его громкое дыхание тут же стало еще громче.       Он издавал потрясающие звуки, от которых заходилось сердце. Я поднял глаза и увидел, как часто он облизывал губы, грудная клетка под моими пальцами ходила ходуном, и, оставив еще один поцелуй в ямке между ключиц, я задрал его домашнюю футболку, чтобы припасть к самому ценному, самому дорогому, что когда-либо было в моей жизни — к его сердцу.       Оно билось часто, тяжело, и каждый удар вибрацией отдавал мне в губы, от этого ощущения по спине полз нескончаемый поток мурашек, удовольствие расползалось вдоль позвоночника в самый мозг, становилось трудно дышать.       На секунду замедлившись, я прижался лбом к его груди, все еще чувствуя, как часто расходятся его ребра моих руках, понимая, что сам дышу так же часто, шумно и глубоко.       — Антон.       Я мгновенно подобрался на его просящий голос, заглянул в его потемневшие глаза, чтобы тут же быть утянутым в поцелуй. Я держал его за обнаженные бока, он запустил руки под мою футболку, водил пальцами по спине, после каждого движения оставляя горящие следы. Издав какой-то протестующий звук, он потянул мою футболку вверх, и нам пришлось на короткое мгновение оторваться друг от друга, чтобы избавиться от мешающей ткани.       Его плечи и грудь были усыпаны мелкими родинками, которые всегда хотелось собирать губами, так что я склонился к плечу, соединяя первые точки созвездия. Я старался собрать каждую, медленно спускаясь ниже, слыша, как с каждым новым прикосновение он дышал громче, как все сильнее сжимал мои волосы.       Не удержавшись, я коротко провел языком по соску. Он дернулся, а с его губ сорвался почти удивленный вскрик.       Я ласково ему улыбнулся, шагнул вперед и немного потянул вверх, он мгновенно меня понял, покрепче обхватил ногами, вцепился в плечи и, кажется, был готов остаться вот так в моих руках навсегда. А я, кажется, готов был всегда вот так держать его.       Он гладил меня по спине, по волосам, создав вокруг меня какой-то невидимый кокон тепла, который согревал не тело, а что-то внутри.       — Антон, — он начал что-то говорить на своем языке мне в самое ухо, я слышал в его голосе улыбку.       Я осторожно опустил его, когда мы оказались в комнате у кровати.       — Ты же понимаешь, что я ничего не понял? — я поправил его волосы, которые растрепались и путались в ресницах.       Он покачал головой и поцеловал меня в висок:       — Ты все понял.       И он посмотрел на меня невозможным взглядом, от которого внутри все замерло.       Я, наверное, впервые увидел себя его глазами, и в его глазах я был спасителем, самым отзывчивым, самым красивым, самым смешным, самым интересным, кого он только знал. И если с чем-то я готов был согласится, то с некоторыми вещами я внутренне начинал спорить, что нет, не может такого быть, чтобы я оказался лучше всех, еще и сразу на двух планетах.       Но вот же, вот оно, я видел эти глаза, в прямом смысле ощущал его ноющее от любви сердце, от любви ко мне.       Мне хотелось, чтобы он тоже мог почувствовать, как мое собственное сердце замирало каждый раз, когда я смотрел на него. Слышал его смех. Целовал.       Я не мог передать ему всех тех чувств, что испытывал сам, как он это постоянно делал со мной, но я мог сделать ему хорошо, в надежде, что это могло бы отразить хотя бы сотую долю того, что я испытывал.       Я мог буквально управлять его удовольствием, потому что на каждое свое действие я получал мгновенный ответ с очередной порцией тока, которая бежала по венам. Он любил поцелуи, любые, везде, поэтому все, чего я касался руками, я стремился и целовать. Ему нравились мои нежные прикосновения, но, когда я сжимал его чуть сильнее, мое сердце вместе с его пропускало удар, а кровь отливала от головы.       В какой-то момент я окончательно запутался в ощущениях, и уже не знаю сам, стремился я сделать хорошо ему, или я стремился сделать хорошо ему, чтобы он этим сделал хорошо мне.       Лежа на его животе, между его раскинутых ног, слыша его оглушающее сердце, которое перекрывало все звуки в комнате, даже наше сбитое дыхание, чувствуя его ленивые пальцы в своих волосах, я смотрел в темнеющее небо за окном, а в голове была пустота.       Только одна громкая, синхронно пульсирующая вместе с чужим сердцем мысль.       Люблю.