Плата за запретные чувства

Время тянулось долго, мучительно, оставляя после себя вязкую слизь отвращения к прошедшим событиям, которых пусть и было скудное количество, но каждый неприятный момент врезался ранящим осколком, оставляя на своём месте глубокие порезы. С сокрушающего момента расставания прошло три недели. Ожидаемого облегчения так и не пришло, напротив, становилось, казалось, лишь хуже. Режущие плоть сознания верёвки вины и печали, связавшие Петрова, сжимались всё сильнее, душа и лишая возможности полноценно дышать, от чего темнело в глазах, которые переставали видеть мир вокруг. Так же это можно было сравнить с голодовкой. Люди, не довольные своей фигурой, бывает, осознанно лишают себя пищи, обрекая на долгое, изничтожающее голодание. Антон чувствовал этот животный голод, но подавлял в себе желание сорваться, да и, тем более, вряд ли у него была возможность. Человек, способный утолить этакий голод, ныне ненавидит его. А даже если в сердце Ромки, готовом простить и принять Антошу обратно, всё ещё таится местечко для него, то в Петрове всё ещё жили ядовитые убеждения, вынуждающие его начать «новую жизнь» по новым принципам, насильно заставляя менять себя, покорно служить чужим стандартам ради искусственно созданной идеи «быть принятым обществом». Обществом, что убивает его и даже всё вместе не заменит одного единственного человека. Антон временами поглядывал на Рому, но, признаться, стал его побаиваться. От чувства вины и от его угрюмого, леденящего душу вида Пятифан выглядел так же, как тогда, когда Петров его знал бездушным лидером, с садистическими наклонностями. В то время он, бывало, мог над ним поиздеваться, ударить. Тогда Рома не проявлял и намёка на тёплые чувства. От этого осознания было так горько, что сразу же хотелось отвести взгляд как от ожога, только чем-то весьма холодным, больше похожим на моментальное обморожение. Особенно в случаях, когда их взгляды сталкивались. Сейчас Тоша сидел в углу на мате, отвернутый к стене. Он обнимал себя за плечи, пытаясь спрятаться от негативных эмоций. Удивительно, но даже при таких обстоятельствах он мог на время затолкать пожирающую тоску подальше, обрести слабый огонёк позитива. Обычно он стремился этого достичь такими убеждениями: «Я смогу его забыть. Он не последний человек в моей жизни», «Полина не такая уж и плохая, как могло показаться. У нас с ней вполне много общего.», «Ничего, вот пройду ещё парочку сеансов гипноза, и больше не будет больно.» Мальчик вздохнул, когда почувствовал, что наконец унял слёзы. Рассеянный взгляд прошёлся из стороны в сторону, после чего Антон отвернулся от стены. Вот уж правда, он себя сейчас ощущал маленьким потерянным зайчиком. В голове нарисовалась картинка белого зайца, прислушивающегося к каждому шороху, напряжённо дёргающего ушками и маленьким носиком в быстром дыхании. Утомлённые глазки неосознанно смотрели в спину Пятифину. Сейчас он не смотрит на Антона в ответ и не обжигает своим холодом, да и сидит в другом конце комнаты. — Антон, прости меня, конечно, за то, что снова лезу не в своё дело. — Неуверенно начала подсевшая рядом Даша. — Но ты точно уверен, что ты делаешь правильный выбор? Уже просто банально даже в пользу своего здоровья. Ты совсем не ешь, не хочешь почти разговаривать. Я всё же за тебя волнуюсь. Девочка и до этого не отнеслась к резкому решению друга бросить Рому положительно, но Петров активно доказывал ей о взвешенности и осознанности его выбора. По итогу Даша сдалась, лишь по началу. Но покосившееся здоровье Тоши сильно тревожило. Петров значительно потерял вес, были отчётливо видны припухшие синяки вокруг глаз. А что же с ним будет дальше? — Я же говорил, всё со мной нормально, — твёрдо отчеканил заученную фразу Антон. Он всё ещё не сводил глаз с бывшего парня, тело начала бить дрожь. — Тебе же так плохо без него. Ты же так совсем себя изведёшь… — Нормально мне, — Уже со злостью сказал он сквозь зубы одними губами. — Просто нужно перетерпеть, принять. всё как есть, отпустить. Переживают же как-то другие расставанфие, — С запинками объяснял свою лживо сладкую позицию Антон, помогающую усмирить внутреннего монстра убийственной для него правды. Загнать в хлипкую клетку, мнимо и свято веря, что сможет её укрепить, дабы тот не вырвался на свободу до тех пор, пока мальчик до конца не убедит себя во лжи, ставшей тогда для него новой жизнью. — Да, но… Тут же дело не только в расставании. Ты же буквально стремишься уберечь себя от счастья. Пойми, Антон, то, куда ты стремишься, не имеет за собой хорошего финала. Это не имеет смыс. — — Замолчи!.. Всё, закрыли тему!.. — Чувствуя вновь накатывющие слезы, остановил её мальчик, хватаясь за голову, будто стремясь заткнуть уши. Антон по новой обернулся к спасительной для него стене. Плечи стали содрогаться от беззвучных рыданий. Антон потёр заслезившиеся вновь глаза, уже измученные вновь и вновь приливающей влагой, а так же вечным трением. С той сложной ночи он постоянно хотел рыдать без остановки, вырвать из себя весь поток болезненного отрицания и противоречий, из своей груди, что превращался в тяжёлый комок. Особенно тяжко было в следующий вечер с из разлуки. С осознанием того, что в этот вечер они не встретятся как всегда, приходило опустошение. Они больше никогда не выйду в тихую из своих палат тёмной ночью, не сядут в тайное место. Их губы ныне никогда не соприкоснутся, не согреют своим дыханием. Заворажёные друг другом мальчики не полюбуются вместе морем ярких звёзд на фоне синего небоскрёба. Рассвет не будет расцветать для них, не осветит надежд на счастливое будущее вперемешку с лёгкой горечью временной разлуки до следующего заката солнца — предвестника новой встречи. Даша слегка прикрыла его собой от чужих глаз до тех пор, пока друг чуточку не придет в себя. Нехарактерные Петрову агрессия и срывы пугали. Но больше всего в этом положении на Дашу нагоняло страх то, что она бессильна. Что бы та не пыталась предпринять, ничего не улучшало состояние Антона. Это заставляло опускать руки. Такие обстоятельства подкосили и Дашу в том числе. В своей обычной жизни до этого девочка никогда не сталкивалась с человеком в настолько горестном состоянии. Да, бывали случаи, в которых нужно было оказать поддержку и помощь близкому человеку, находящемуся в подавленном настроении из-за каких-либо временных трудностей. К примеру, у её девушки были частые конфликты с её бабушкой. Та постоянно грубила внучке, бывало даже поднимала руку, но до побоев не доходило. Тогда Даша могла дать ей поплакататься, а дальше как-нибудь веселила её, отвлекала от плохого. Тогда она чётко знала как действовать, да и возможностей было больше, чем в запертой больнице без возможности выйти. Это сбивало с ног. Тем более, близких людей, каковых приходилось бы поддержать, была крупица. Кроме девушки и школьных подруг у неё, по сути, никого и не было. В её семье не было принято выражать эмоции, какие бы они не были. Так что никто из родных в её моральных заботах не нуждался. С подружками она чаще общалась в компаниях, когда ходили вместе, к примеру, на посиделки в кафе. И в общих чертах, сакрально близка ни с кем особо не была. В это время Ромка равным образом уже бросил один из кратковременных взглядов в сторону Антона, в очередной раз натыкаясь на картину отвёрнутого от всех Тоши и нависшую над ним Дашу, растерянно пытающуюся его утешить. Конечно он видел его состояние. Видел, как тот не ест, еле ходит, постоянно сдерживает слёзы. Тем не менее, его грузный характер не позволял ему предпринять попытку разговора, дабы хотя бы отчасти смягчить грозу между ними, бесконтактно разрастающуюся молотящими молниями, питаемую лишь взглядами. В любом случае, он его не послушает, даже не захочет попытаться. Свою подругу же не слушает, так зачем и ему пытаться что-то донести до Антона теми же словами. «Пусть мучается, раз так хочет» — размышлял Пятифан в моменты, когда отводил угрюмый взгляд от всё ещё тайно любимого человека. Ему зверски хотелось вернуться к нему, так же, как и Петрову, но обоим мешали собственные железные принципы, принуждая их становится чужими людьми. Плюсом, в Роме всё ещё таилась глубокая обида за глупость Антона и за его поступок, по отношению к Пятифану. — Да уж, совсем запурдили мозги твоему Тошке. Как же хорошо, что у тебя есть я, и ты не останешься здесь в одиночестве, — Уже в который раз повторяла свою мысль Мира, нагло присаживаясь совсем близко к Ромке. — Да лучше бы тебя вообще не было, заебала, — Уже привычно бросил гневную фразу Рома; на более язвительные ответы и споры не было ни сил, ни желания. Он нервно перебирал пальцы от досады. Можно было бы решить, что теперь не нужно скрывать свою агрессию, раз уж они теперь не встречаются по ночам, однако записи с камер всё ещё хранились. Оставалось только надеяться, что их не просмотрят. Но в любом случае Роме уже было плевать, не до этого сейчас. Он уловил, что Мира не торопится раскрывать их прошлый секрет, так что впредь и не старался обращать на назойливую соседку хоть треть своего внимания. — А почему ты от меня высаживаться стал за пустой столик в столовой? — Вот скажи мне, — Начал Рома, прежде немного помолчав. — Ты реально настолько тупая или прикидываешься дурой? Ты мне нахуй не сдалась. Я с тобой общался только чтобы ты отъебалась с тем, что ты нас сдашь. Но сейчас мы расстались и я не хочу иметь с тобой дело, ясно? — Грубо высказывался Пятифан, чуть размахивая руками. Хотелось закончить взаимодействия с Мирой раз и навсегда, поэтому он больше не стеснялся в выражениях. В душе кипела агрессия, Роме хотелось, чтобы его просто оставили наедине со своими переживаниями и самокопанием. После расставания с Антоном он чувствовал сильную обиду, но скорее ни на самого Петрова, а на ситуацию. Он сожалел о том, что наговорил ему, на самом деле Рома осознал свои слова слишком поздно. Хотелось поговорить, хотя бы извиниться, а ещё больше вернуться к Антону. Однако он подавлял в себе это желание. Пятифан думал, что Тоша не захочет с ним говорить, а если и захочет, то не примет его назад. Рома закрывал это желание глубоко в себе, точнее стремился это сделать, но события и чувства вытекали из всех щелей липкой субстанцией, тем самым залепляя всё вокруг. Надо было придумать, что с этим всем делать, вот только верные мысли никак не приходили к нему. В Роме шла великая борьба с самим собой: кипели пылкие споры, обвинения себя, ситуации. Задевался в этой войне Антон вместе с Дашей, на которую Рома злился из-за ревности. Бесконечные раздумья о том, как поступить, не останавливающиеся ни на минуту. Поэтому мальчику совсем не нравилось, что Мира вырывает его из неприятной, но необходимой борьбы. — Ты настолько поверила в свою собственную выдуманную картинку, что негодуешь из-за того, что я ей не соответствую. Так знаешь что, никто твоим требованиям соответствовать не собирается, никому ты нахер не сдалась. Катись ты далеко и надолго. Я не собираюсь больше тебя терпеть, пошла нахер! — Так, что там за крики? Пятифанов! — Прервала рьяную речь Ромы надзирательница. — Сейчас в изолятор пойдешь, Модеев как раз сегодня оттуда вышел. — Похоже, речь шла про того самого Артема, о котором говорила Даша. Рома никак на это не отреагировал. Он бросил на Миру последний мимолётный взгляд. Девочка выглядела растерянно, губы приоткрылись в непонимании. Дальнейших действий не последовало. *** Приближалось обеденное время. Сегодня понедельник, никаких процедур не намечалось. Мира, на удивление, сидела в сторонке, даже не лезла к остальным пациентам, не то что к Роме. Тот её отсутствие не замечал, не лезет и спасибо. Резкая смена поведения почти не удивляла, попросту было не до этого. У Пятифанова появилась мысль, что надо бы разузнать у главврача можно ли переселиться в другую палату, когда та позовет на приём. Здесь были некоторые палаты, в которых не доставало соседей. — Уже скоро идём, — Озвучила очевидную мысль Даша. Антон не очень хорошо делал вид, что всё в порядке, однако после беспокойства соседки начал пытаться чем-то себя занять. Сейчас вырисовывал что-то на листке бумаги, нервно прижимая его пальцами свободной руки к книге, так как стол был занят пазлами. Поняв, что Даша обращается к нему, он немного растерянно поднял голову. — Да… Скоро, скоро. Через… — Антон пытался судорожно прикинуть в голове сколько могло пройти с момента, как Даша вытаскивала его в коридор, чтобы «прогуляться». Даша посмотрела на него, склонив голову в бок, будто ей это помогало лучше рассмотреть эмоции друга. Вопросы были лишними. «Совсем нервный» — сочувственно подумала девочка. Но на лице у неё появилась улыбка. Даже не сопереживающая, понимающая. Жалость или попытки разговора на больную тему делали лишь хуже. — Покажешь, что рисуешь? — Ненавязчиво спросила она, заглядывая в чуть смятый по краям листок. Антон сначала дёрнулся, но поняв, что уже не успевает, лишь неловко сказал: — Тебя, — Он показал осторожно выведенный набросок красным карандашом. Простой он не нашёл, потерял, не захотел брать. Без разницы, Антону нужно было для очередного испытания для себя. Получать боль — не важно моральную или физическую — так вошло в привычку за всё это время. Такую жгучую, тянущую, выламывающую кости до сдавленного воя, а затем терпкой сладостью оседающую на языке. Он так привык к ней, переняв у всего вокруг, что сам уже не мог перестать себя мучить. Вот и сейчас. Он вспоминал каждую привлекательную черту Даши, насильно анализировал её образ, перенося на бумагу. Как по иголочке над огнём накалял и себя ими пронизывал, пока тошнота и слезы не подкатят к горлу. — Все выходим в коридор, идём на обед! — Раздался громкий возглас медсестры. Так неожиданно, что Даша успела лишь улыбнуться. Подрагивающие пальцы сжали листок. К привычному страху, вперемешку с сонливостью с привкусом лекарств, добавилось отчаянье. Другое. Такое, заполняющее лёгкие, как тяжёлая вода, но воздушное, охлаждающее, не менее печальное. Это чувство заставляло грустно улыбаться. — Антон, мне сегодня родители принесли передачку, я поделюсь с тобой, — Говорила Даша, выходя с Антоном в коридор. — Хорошо, спасибо, но не стоит… — Мальчик помолчал несколько секунд, поджав губы, он осматривал потолок. — Я уезжаю через неделю. Знаешь, такое ощущение, что я скоро умру. — Что? — Негромко спросила Даша, не совсем понимая точного смысла сказанного. — Ты плохо себя чувствуешь? — Да нет, дело не в этом. Просто кажется, что жизнь закончится когда я уеду отсюда. Или… Мне хочется, чтобы всё кончилось, — Поняв, что сейчас может наделать не нужных выводов, он замолчал. — Ладно, забудь, просто глупости. Антон осторожно глянул на вышедшего в след за ними Рому. Тот стоял около стены. Почему-то сейчас вспомнился портрет Пятифанова, который Петров рисовал когда только приехал в это место. Это вызвало чувство схожее с настольгией, будто это было когда-то давно, минимум год назад. Даша быстро прошагала в сторону столовой, один раз оглянувшись на Антона. Садились они как обычно вместе за столик. Девочка взяла в руки ложку, мешая странный, но уже привычный суп. Она отправила одну ложку в рот, а потом обратила внимание на угрюмого Антона, который без особого энтузиазма смотрел на тарелку. — Антон, давай. Смотри какой аппетитный супчик, съешь несколько ложечек, — В голосе присутствовал отголосок юмора. Суп был мало привлекателен: в водянистом и мутном бульоне плавала потёртая морковь, мелкие плавающие на поверхности кусочки зелени, больше похожие на случайно угодившие в тарелку мусоринки. Если подковырнуть ложкой, то со дна можно было достать маленькие кусочки картошки разных форм, а в след за ними всплывала крупа, которая каждый раз была разная. — Очень аппетитный, — Саркастично хмыкнул Петров с горькой усмешкой, разглядывая жижу, подчерпнутую ложкой. — Интересно, из чего они вообще его готовят? Судя вкусу и виду, из остатков моркови, картошки и… грязи из-под ногтей, и песком. Даша, не ожидая такой завязки, сдержанно посмеялась, ловя на себе сердитый взгляд медстеры, выдающей таблетки. Никто так и не понимал, чем их пичкают, но Антон заметил, что схожий эффект он получал от таблеток, которые давала ему мама. От них тоже становилось тяжело думать, мысли путались и хотелось спать. — Почему грязь из-под ногтей? — Прикрывая рот пальчиками спросила девочка. — Ну что-то же хрустит на зубах, когда его ешь. Ощущение точь в точь как от грязи с песком… — Из-под ногтей? — Даша продолжала тихо хихикать себе в ладонь. Казалось бы, такая ерунда, но захотелось смеяться. — Да, — Антон хмурился, однако переняв веселье соседки, тоже улыбнулся. — Я, когда в детстве к бабушке летом приезжал, игрался в огороде, потом земля под ногти забивалась, а я их грыз. — Веселое у тебя детство. У моей бабушки тоже есть подобие огорода в загородном доме. С теплицами. Только мне она там играться не разрешала. — Белозёрова! Тебе, — Окликнула её женщина, которая всегда выдавала передачки, к ней же их относили родственники пациентов. Относительно других работников молодая, высокая тётечка с жидкими тёмно-рыжими волосами, убранными в одноразовую голубую медицинскую шапочку. У неё были смешно вздерутые вверх бровки ниточки, которые хорошо сочетались с её визгливым голосом. Она носила белый медицинский халат, а под ним ярко-розовые спортивные штаны. Звали, кажется, Жанна Глебовна. — Я здесь, — Отозвалась Даша, после чего на стол поставили пакет. Даша поблагодарила и достала из пакета 3 судочка, где в одном был стейк и картофельное пюре с зеленью, в другом крабовый салат, а в третьем запечённая рыба с овощами. В кухне был холодильник, поэтому ей привезли еды на пару дней. Следом достала пакетик с небольшим количеством разных конфет, последним в передачке был апельсиновый сок в стеклянной бутылке. — Я поделюсь, тебе нужно восстанавливать своё питание. Что ты будешь? — Девочка легонько постучала пальчиком по контейнерам, стоящим друг на друге. — Больничной едой особо не наешься. — Ээ, что ты? Не стоит, твоя же еда, к тебе не так часто приезжают, сама лучше поешь… — Антона от еды выворачивало. Причиной было не только расставание с Ромой, и раньше ему было плохо от пребывания здесь. Всякие мерзости, стресс, но раньше хоть немного спасало проведенное с Ромой время. — Ох, Антон, поверь, это всё мелочи, — Сказала Даша, мило улыбаясь, и прислонила ладонь к груди. — Мне гораздо важнее помочь тебе, либо ещё кому-то близкому, чем жадничать. Петрова щедрость на вручение других поражала, но он решил не спорить, хоть и есть совсем не хотелось. Обед получился для Антона плотным. Даша отдала ему картошку со стейком, мальчик съел немного. А потом за его питание решила взяться ещё и медсестра, которая вынудила под своим строгим присмотром съесть суп. Второе, к счастью, в него не пихали. — Наконец можно полежать, — Устало потирая лицо рукой, Антон шёл в палату вместе с Дашей. — Ну, зато твой организм получил еду, и теперь у тебя будет немного больше сил. Если честно, теперь он чувствовал только тошноту и боль в животе, а не прибавление энергии. Даже напротив, появилась тяжесть. Антон перешагнул порог палаты. Все те же привычные стены светло-жёлтого цвета. Кровать с белым жёстким постельным бельём. Окошко с решеткой с противоположной от двери стороне. Мальчик готовился прощаться с этим местом. Возвращение домой, к семье, было всё ближе. Радовало то, что он сможет увидеть сестру. Расправляя постель, он залез рукой под подушку, вынимая оттуда сложенный в несколько раз листок. Именно там он хранил портрет Ромы. Он с трепетом развернул листок так, словно это последняя дорогая вещь в его жизни. Карандаш размазался в некоторых местах, но Рома на нём выглядел всё так же прекрасно, как в жизни. Антон помнил, что в тот день старался запечатлеть Пятифанова на рисунке как можно подробнее. Это приносило радость, скрывать которую более не оставалось сил. Таблетки затуманивали разум, Петров мягко прижал листок к груди обеими руками, по лицу пробежала маленькая слезинка. — Антон, что ты там? — спросила его Даша, сидящая на кровати позади. — Аа… Нет, ничего. Просто рисунок нашёл. Ромы… — Антон постарался сделать ровный тон голоса, но он, скорее, был уставший. К счастью, соседка лишь понимающе покивала головой, решив не развивать эту тему дальше. Понимала, что не стоит трогать его в такие моменты. — Отдохни, я вижу, ты сильно устал, — Последнее, что она сказала. Антон же лёг в кровать лицом к стенке, продолжая прижимать рисунок к себе.