чувства-пропаганда

      Остаток догорающего за окнами рыжими всполохами вечера Донхек проводит в состоянии легкого (тяжелого) смущения, потому что он понятия не имеет о том, как вести себя в таких ситуациях; вот они, скинув на пол все пледы и подушки, почти час взахлеб целовались на обшарпанной полуторной кровати Донхека, а теперь, поджав под себя ноги, сидят в кромешной темноте перед монитором громко шуршащего ноутбука, явно доживающего свои последние если не дни, то месяцы точно. С легкой руки Марка на добрых полтора часа они плотно засели на сайте с якобы профессиональными психологическими тестами — и только уважение к старшему останавливает Донхека от того, чтобы сказать, что это все нудятина жуткая, и что опроснику на копинг-механизмы он бы предпочел бездумно поиграть в стрелялку или, хотя бы, испечь пару тортов в кондитерской Пёрбл Плейса.       — Может, ну нафиг эти тесты? — осторожно прощупывает почву Донхек. — У меня есть игры на телефоне...       — Dang, я тебя наверное совсем с ними замучил, — чешет затылок Марк. — Ну, мы с тобой всегда можем...       Брови Марка делают ловко взлетают на пару сантиметров, а взгляд скользит по незаправленной кровати. Донхек делает глубокий вдох, не зная, что ответить; рука нервно теребит карман растянутых домашних штанов цвета хаки, и под взглядом Марка ему хочется взорваться и распасться на мириады атомов.       — Я так не могу, — выпаливает Донхек, отталкиваясь от стола и отъезжая на стуле-крутилке на безопасное расстояние.       — Так — это как?       Донхек нервно кусает без того обветренные и потрескавшиеся от мороза (и не только) губы.       — Я никогда ни с кем не целовался, а про отношения — вообще молчу, — безэмоционально произносит Донхек, не находя в себе силы поднять глаза, — не знаю, может быть, в твоем мире это просто — поцеловаться с кем-то, а потом общаться, как ни в чем не бывало. Ну или делать вид, по крайней мере.       Как ты поступил с Децзюнем, хочет добавить он, но не решается.       — И с чего ты взял, что я так буду себя вести?       — Ну а что, мы будем держаться за руки в школе и объявим всем, что мы теперь пара?       — Можем, если захочешь. Я так и думал сделать. По крайней мере, рассказать всем нашим. Ну, с волейбола.       — Стоп, что? — лезут на лоб брови Донхека.       — Я бы хотел встречаться с тобой, Донхек, — медленно произносит Марк, не прерывая едва выстроившийся зрительный контакт.       — Так, подожди.       Не то чтобы Донхек, погружаясь в приятные грезы перед тем, как уснуть, никогда не проигрывал в голове сценарии, приятной кульминацией которых была сцена, схожая с тем, что сейчас происходит в реальности; это было и, не будем скрывать, не раз, только вот ни разу Донхек не думал о том, что будет дальше. Ему, безусловно, хочется, чтобы его любили, и определенность не помешала бы, но годы подсознательной конверсионной терапии дают о себе знать, и прямо сейчас он себя в отношениях с мальчиком не видит. Ну правда, что они будут делать? И то, что несколько месяцев он провел, предаваясь фантазиям о том, как это могло бы быть, его ничуть не смущает, потому что мир грез это, наверное, немножечко другое.       И он понятия не имеет о том, как попытаться уместить в вербальную и понятную Марку форму весь тот взаимоисключающий себя бред, столько прочно основавшийся в его голове.       — Или я тебе не нравлюсь? — осторожно спрашивает Марк.       — Не в этом дело, ты мне... нравишься, — голос Донхека дрожит, потому что ему все еще страшно, и мозг его работает в режиме чрезвычайной ситуации, — я просто не понимаю, что будет дальше. Не знаю, я бы хотел в будущем семью. Не сейчас, а лет через десять, но...       — Я тебя понял. Вроде бы. Ну, нам еще двадцати нет, пока время есть.       — То есть мы расстанемся?       — И ты предлагаешь не пробовать и не начинать ничего сейчас, чтобы не расставаться потом? — для Марка это слишком абсурдно, и даже Донхек это понимает, услышав это произнесенным вслух. — У тебя... интересный ход мыслей.       В голове у Донхека проносится мысль о том, что привыкшему любить громко льву будет тяжело понять ветреных близнецов; через секунду эта мысль, правда, перебивается другой: "я же не верю в астрологию", но, похоже, какая-то правда в этих дурацких знаках зодиаках все-таки есть. Либо просто все так удачно совпало.       — Я думал, ты хочешь определенности, а тебя пугает то, что мы расстанемся лет так через пять, — говорит Марк, и Донхек про себя думает о том, как нехило он, однако, загнул со сроком — лет через пять они уже, друг про друга, наверное, вспоминать будут не чаще, чем два раза в год — чтобы поздравить с Днем рождения. — Я могу уехать утром, и мы сделаем вид, что ничего не было. Понимаю, тебе этот вариант ближе. Ну а если глобально, то расстаться друзьям с легким гомосексуальным налетом мы всегда можем. Должен же быть такой опыт в жизни.       — Нет, стой, я не это имел в виду, — поспешно произносит Донхек, сам не зная, что он имел в виду и чего ему хочется. Теперь уже идея о квартире в новостройке и по-киношному идеальная жизнь с очаровательной молодой женой кажется ему до жути бредовой, чужой и внедренной ему в сознание непонятно кому нужными традиционными ценностями. — Я правда не знаю, гей ли я. И, наверное, боюсь того, что привяжусь, а потом мне будет больно. Это если упростить все до двух предложений.       Марка забавляет такая искренность, которая Донхеку далась, на самом деле, с большим трудом. Донхек до сих пор ощущает себя, как во сне; в очень реалистичном, осознанном, но все-таки сне, потому что для него, пожизненного наблюдателя, до жути непривычно то, что какие-то события происходят с ним самим.       — Ну, насчет первого — тебе могут нравиться и мальчики, и девочки. Я вообще считаю, что все люди бисексуальны, просто кому-то хватает в себе сил признаться в этом, а кому-то нет. А насчет второго — всем страшно, что их поматросят и бросят. Тебе просто надо научиться рисковать.       — Легко сказать. Этому вас на курсах начинающих психологов учат? — ерничает Донхек.       — Тебе вообще понравилось меня ц-ц-целовать? — спрашивает Марк и сразу же заливается краской; он сам — тот еще лузер, когда дело касается взаимодействий с людьми, которые ему небезразличны, и иногда его столь мастерски выстроенный фасад напускной уверенности дает трещину. Как сейчас.       Нервное заикание Марка смешит Донхека. Типа, богатые тоже плачут. Самый крутой парень в школе с андеркатом прямо сейчас сидит в его комнате и дрожит от смущения.       — Н-н-ну, предположим. Ты красивый, прикольный, почему бы нет.       — И девочки тебе до этого нравились. Но ты никогда не целовался с девочкой.       — Ты меня унизить по полной решил?       — Просто помогаю тебе разобраться в себе, — устало крутится на стуле Марк. — Знаешь, проще всего жить, не задумываясь о своей ориентации вообще. А быть с мальчиками, когда ты сам мальчик, это, вообще, еще и грех. Но это я к слову.       — Я не верю в Бога, на это мне пофиг, — небрежно произносит Донхек. — Прости, если обидел, я... не хотел. В плане, я никогда не думал об этом, как о грехе. Меня просто как-то пугала мысль о том, что я гей. Ну, знаешь, жить, скрываясь ото всех... Короче, как-то это не по-человечески. Если кто-то другой гей, то пожалуйста. Но мне через это не хочется проходить. Я и так найду чем родителей разочаровать.       — Ты так говоришь, будто это клеймо какое-то. Меня больше волновало то, что это не по заповедям. Но заставлять себя делать что-либо через силу тоже не есть хорошо, и если это любовь...       — Такие мы с тобой дураки, если честно, — вздох слетает с губ Донхека. — Я за чаем.

***

      Ноутбук, отшелестев три часа подряд, отправляется на заслуженный отдых; Марк, накинув на плечи фисташкового цвета потрепанное полотенце, отчаливает в душ. Донхек, оставшись наедине с собой, не знает, как спросить Марка, где тот собирается спать; лежать всю ночь в обнимку вместе кажется слишком неловким и дурацким (как будто они не долбились в десны почти за весь вечер суммарно около двух часов), а отправлять его спать на диван как-то неудобно — этакая сцена, в которой обидевшаяся жена, поскандалив для приличия, не пускает похмельного мужа к себе, в результате чего он плюхается на еле держащую равновесие старенькую раскладушку в коридоре.       Разговоры о кризисе ориентации и страхи потерь ни к чему определенному не приводят; Донхек понимает, что для достижения ощутимого результата надо копать глубже и далеко не один раз. И, как бы сильно ему ни не хотелось признавать это, он понимал, что Марк прав; что симпатия к мальчикам — не клеймо, как вбил в себе голову Донхек, а от боязни близких отношений надо избавляться. Ссорились же они с Джэмином, мирились, и ничего, никто, вроде, даже не умер, хотя полтора месяца назад Донхек с этим согласиться не смог бы.       — Знаешь, мы можем общаться, как раньше. Точнее, можем встречаться, как сегодня, если ты захочешь, но не будем называть это отношениями. Пока ты не будешь к этому готов. Просто будем жить, не думая о том, каким словом охарактеризовать то, что между нами происходит, — кидает на кровать полотенце Марк и заваливается на нее следом сам.       — Давай попробуем, — мнется Донхек, понимая, что сам не знает, чего хочет; сейчас он согласен уже почти на все, потому что от разговоров об одном и том же, без конца идущим по кругу, ему уже плохо. Марк, уже намыливший лыжи на психологическое поприще, делает попытки Донхека по-профессиональному препарировать, от чего тот совсем не в восторге; в особенности, потому, что Марк прав, а менять что-то в себе до-противного тяжело. И просто лень, даже если осознаешь то, что привычные паттерны ни к чему, кроме как к поражению, не приведут. Марк бы сейчас сказал, что виной всему еще и синдром отложенной жизни, запущенный Донхеком до практически неизлечимой стадии.       Он осторожно садится рядом с Марком, позволяя ему поцеловать себя снова; это становится все привычнее, от чего Донхеку немного страшно. В первый раз нахождение другого человека настолько близко к нему казалось чем-то настолько чужеродным, что, несмотря на то, что Донехку было, в общем-то, приятно, желание оттолкнуть и сбежать вязко наполняло его тело до самых кончиков пальцев. Сейчас, спустя всего каких-то три часа, целоваться с другим человеком ему кажется абсолютно нормальным. Настолько, что он не понимает, как жил до этого.       Вопрос о том, как они будут спать, решается сам, когда, с онемевшими губами, они незаметно для самих себя засыпают, забыв выключить мерцающий желтоватым светом ночник. Донхек, мучимый жаждой, просыпается посреди ночи, и, видя перед собой сопящего Марка, пару минут смотрит на него, чтобы просто подумать обо всем, что случилось за вечер. И за последние пару месяцев.

***

      Утром они вместе ползут на остановку; Марк не упускает возможности скользнуть своими пальцами по обветренной руке Донхека. Как будто невзначай.       Донхек даже не знает, писать ли об этом Джэмину и, если писать, то как — знаешь, мы с Марком теперь, типа, вместе, можешь радоваться. Может быть, раньше, до их ссоры, он так бы и сделал, но сейчас пальцы написать подобное сообщение у него не поднимается; приняв решение рассказать ему обо всем лично как-нибудь потом, Донхек, доверившись Марку, засыпает, облокотившись на испещренное с внешней стороны каплями дождя мутное стекло. Будь они в фильме, сейчас бы, непременно, заиграл какой-то очень романтичный саундтрек; до финала еще далеко, но на этом моменте зрители понимают, что концовка будет счастливой. Наверное.