чувства-пропаганда

      Телефон, ответственно выполняющий данную ему этим утром функцию будильника, назойливо дребезжит и взвизгивает где-то в районе левого уха, и Донхек попытки с третьей вырубает его резким движением. Он бросает взгляд на кровать Марка и видит среди груды одеяла и подушек его взлохмаченную макушку: спит, на петушиные тирады будильника никакого внимания не обращая. В этот момент Марк кажется Донхеку каким-то до невозможности трогательным и уязвимым; вся крутость старшего словно улетучивается, и Донхек не может перестать смотреть на лежащие на краю облупившейся тумбочки стеклами вниз очки Марка. Он даже никогда не замечал, что тот носит очки — они вообще слишком мало знали друг о друге, особенно до этой поездки. Они оба скорее лелеяли образы друг друга, выращенные в собственных головах — Донхек точно, да и Марк наверняка; Донхеку хочется верить, что в мыслях Марка он появляется хотя бы иногда — помимо тех моментов, когда они проводят время вместе на волейбольных площадках, в завейпленных фаст-фудах и "за гаражами", попивая скидочные энергетики, чьи сроки годности опасно ходят по грани.       — Вставай, — Донхек аккуратно притрагивается к плечу развалившегося на кровати в позе звезды Марка. — Рота, подъем, у нас автобус через полчаса.       — Фак, еще пять минуточек, — кряхтит Марк, не разлепляя глаз. Донхек заваривает им обоим крепкий до непроглядной черноты чай, но Марк к своей кружке так и не притрагивается; он соскакивает с кровати за три минуты до выхода, судорожно чистит зубы, кое-как заправляет постель и на Донхека даже не смотрит.

***

      Триумфально вернуться победителями в этот раз им, увы, не судьба, и школа встречает их холодно-разочарованно; в первый день после их возвращения они, команда лузеров, идут по коридору, стыдливо потупив взгляд. Донхек замечает среди оравы старшеклассников знакомый профиль Джэмина и осторожно машет ему, когда тот бросает на него взгляд; Джэмин, словно стесняясь, улыбается и машет в ответ.       — Погнали в столовку? — заговорщицки спрашивает Джэмин, и Донхек отвечает ему улыбкой, сдержать которую не в силах.       Донхек сбивчиво рассказывает Джэмину о поездке на областные, осторожно лавируя возле темы, именуемой Марком, потому что сплетничать за спиной старшего ему жутко стыдно — тот успел стать ему слишком близким и даже каким-то родным; у Донхека до сих пор перед глазами заспанное лицо Марка, его взлохмаченные волосы, едва виднеющийся из-под них андеркат и круглые очки в тонкой серебристой оправе, еле держащиеся на кончике носа.       — А ты слышал, что Тэен уходит? — невзначай спрашивает Джэмин, потягивая из трубочки клубничный смузи.       — Тэен? Ли-сонсэнним, в смысле? — давится чаем Донхек. — А почему?       — Если бы я знал. Сейчас вся школа на ушах, уже дня три все только это и обсуждают. Как раз, как вы уехали, — закусывает он губу, опуская взгляд. — Новость, конечно так себе.       — Это да, — замедленно соглашается Донхек; ему, конечно, тоже не безразлично, кого им поставят вместо Тэена, но душевное состояние Марка сейчас волнует его куда больше, чем перспектива провести оставшиеся полтора года учебы с какой-нибудь грымзой, которая точно не потерпит залипаний в телефон на уроке. — Ладно, справимся.       — А как у вас там с Марком? — Джэмин тактично избегает любого упоминания их с Донхеком конфликта и, кажется, старается говорить о чем угодно, только не о том, что переживают в данный момент их взаимоотношения; Донхека, наверное, это устраивает, потому что к открытым конфронтациям у него таланта никогда не было, да и напрямую с Джэмином они уже говорить пытались пару раз, и хорошего ничего из этого не вышло; напротив, неловкостей становилось лишь больше. — Вы же вместе ездили и все такое...       — Знаешь, отпустило, — отвечает Донхек, искренне не понимая, врет он или нет; его чувство к Марку стало напоминать скорее привязанность, нежели нечто романтического происхождения. — Правда.       — Даже не знаю, рад я или нет. Знаешь, в глубине души я надеялся, что у вас все получится.       — Да ладно тебе, это с самого начало было слишком гиблой затеей, чтобы претворить ее в жизнь, — говорит Донхек, рассеянно глядя куда-то вдаль. — Так что пока что холостяцкое логово я покидать не собираюсь. Поживем так.       На уроке они снова сидят вместе, как в старые добрые, и Донхеку кажется, что жизнь постепенно налаживается и все возвращается на круги своя; покоя не дает лишь мысль о том, каково сейчас Марку.

***

      Донхек устраивает себе пеший тур по всей школе каждую перемену, но Марка так и не находит; писать ему кажется слишком навязчивым проявлением внимания, поэтому Донхек, убедив себя в том, что он действительно сделал все, что мог, в конце учебного дня ползет домой под созданный стриминговым приложением меланхоличный плейлист. Квартира встречает его тишиной, символизирующей полную свободу: в ближайшую неделю Донхека не сможет побеспокоить никто, по крайней мере, дома — родители решили не дожидаться лета и побаловать себя сосисочным времяпрепровождением на шелковистом песке знойного Персидского залива в начале апреля.       Донхек бросает на пол рюкзак, с разбега прыгает на криво заправленную кровать прямо в одежде и тратит примерно пару минут на осознание того, что в ближайшие шесть с половиной дней он практически свободен и имеет в распоряжении целую квартиру. В голове, конечно, мелькают шальные мысли закатить вечеринку, но Донхек даже не знает, кого позвать; можно, конечно, написать своим корешам-волейболистам, но за сохранность квартиры в таком случае можно даже не переживать — проще либо сразу начинать собирать круглую цифру на капитальный ремонт, либо просто сбежать из дома, написав слезливое письмо. Есть, конечно, Джэмин, но Донхек не знает, что сейчас между ними происходит и каковы перспективы слепить осколки их разбитой дружбы в что-то, что прослужит еще долгое время. Они вроде как неплохо общаются снова, Джэмин перестал дуться и демонстративно делать вид, что Донхека он не замечает, но той близости, что витала в воздухе между ними раньше, Донхек не ощущает совершенно.       Старенький бракованный ноутбук включается, громко шелестя шестеренками, чайник, пища, закипает, и Донхек, морально и физически уже готовый к вечеру, посвященному только себе любимому и никому больше, ползет на кухню, чтобы наполнить любимую кружку не менее любимым зеленым чаем; идиллию его прерывают отчаянно трезвонящие и на ноутбуке, и в телефоне уведомления. 18:34 марк: донхек привет. как ты? есть нескромная просьба, если откажешь, пойму 18:35 марк: :D ответь как сможешь pleaseee       Руки Донхека начинают дрожать, и он, с трудом попадая на нужные клавиши, отвечает Марку, что он здесь, на месте, внимательно слушает и постарается помочь, какой бы нескромной, по мнению старшего, ни была эта загадочная просьба. 18:40 марк: у меня дома проблемы, я ушел от родителей. ненадолго, на день, не больше, но сейчас я там находиться не могу 18:41 марк: я все понимаю и ни в коем случае не обижусь, если ты откажешь, но мне позарез надо где-то сегодня переночевать. обещаю купить что-нибудь к чаю. ничего кроме койко-места и домашних штанов не попрошу. можно даже и без них :D       Донхек считает, что звезды сошлись не просто так, и пишет Марку, что тот, конечно же, может приезжать хоть сейчас и даже не на день, а до конца недели, на что Марк отвечает, что гостеприимством злоупотреблять не намерен, но за столь щедрое приглашение действительно благодарен.       Вещи судорожно засовываются в еле закрывающиеся шкафы, посуда моется кое-как и остается хаотично лежать возле раковины; Донхек с трудом переваривает то, что это происходит с ним в реальности прямо здесь и прямо сейчас и что через каких-то полчаса они с Марком будут вдвоем у него дома; не в каком-то разбитом номере размером в клетушку, где все мысли их стремились лишь к одному единственному — волейбольному мячу, а у него дома, что само по себе уже как-то слишком интимно и выводит их на новую ступень близости, потому что к чужим людям в гости ходят только психопаты и бесстрашные экстраверты, а Донхек, вроде бы, ни к тем, ни к другим отношения не имел. Он на пару минут задерживается возле большого зеркала в коридоре, безуспешно пытается привести в порядок взлохмаченные волосы, поправляет мятую оверсайзную майку, на всякий случай чистит зубы и приправляет это все жвачкой. Просто на всякий случай.       Первые пять минут Марк и Донхек неловко топчутся с ноги на ногу где-то между кухней и коридором, и стесняются оба примерно в равной степени; ладно я, думает Донхек про себя, но чего Марк растерялся — непонятно вообще. В конце концов Донхек протягивает Марку полотенце с вышитыми на нем японскими иероглифами, дрожащим голосом сообщает о местонахождении мыла — жидкого и обычного, на что Марк отвечает, что как-нибудь разберется. Донхек делает глубокий вдох и не менее глубокий выдох — в этот момент что-нибудь горячительное было бы не лишним, но он твердо решил завязать и перестать прибегать к помощи спиртного каждый раз, когда возникает необходимость раскрепоститься, дабы избежать становления живым примером тяжелого случая подросткового алкоголизма.       — Ну, что делать будем? — вытирая мокрые ладони о джинсы, спрашивает Марк. "И для кого я доставал полотенце", проносится в голове у Донхека.       — Может, расскажешь, что случилось?       — Могу, но давай чуть позже, — закусывает губу Марк, но тут же выпаливает все, как на духу — поссорился с родителями из-за грядущего поступления в вуз, вспылил, наорал на них в ответ, сбежал из дома. Они категорически против того, чтобы он шел на психолога и иных опций, кроме как карьеры на юридическом поприще, для сына не видят, а Марк сказал, что станет адвокатом только через собственный труп. Донхек понимающе слушает, соглашается, что профессия юриста кажется слишком ответственной (как будто психолог нет).       — И что ты решил? Будешь делать по-своему?       — Даже если я не сделаю по-своему сейчас, я сделаю это через год, когда с треском завалю первую сессию на юрфаке, — отвечает Марк, — так что я сразу буду поступать на психолога, чтобы не терять время. Даже если мне придется уйти из дома и начать жить самому.       — И ты готов работать?        — Как будто кто-то бывает к этому готов, — смеется Марк, залезая на кровать с ногами, — разберусь как-нибудь. Может, буду жить в общаге.       — Не представляю тебя в общаге, если честно. В плане, у твоих родителей такая квартира...       — Да, придется немножко пострадать, но я в глубине души мазохист, так что найду, с чего кайфануть. Кстати, слышал, что Тэен уходит?       Донхек растерянно моргает; он, во-первых, совсем забыл об этом, а во-вторых бодрость тона Марка несколько озадачивает, особенно после того, как он страдал в их обшарпанном гостиничном номере, даже не найдя в себе силы расстроиться из-за проигранного матча.       — Слышал и хотел спросить, как ты, — пытается быть искренним Донхек; весь разговор с Марком кажется ему слишком нереальным, и некоторые реплики Донхек произносит, не задумываясь о последствиях; в конце концов, что ужасного может случиться, если он немного переборщит? Вряд ли что-то хуже, чем их разрыв с Джэмином или проигранные областные.       — Знаешь, я понял всю бесперспективность всей этой затеи с Тэеном и решил оставить всю эту тягомотину в прошлом. Так что за меня не беспокойся. Может, так даже лучше.       — Почему?       — Ну, он мне хотя бы глаза мозолить не будет, а это тоже полезно. С глаз долой, из сердца вон, — стучит по груди Марк. — Ты так не считаешь?       — Я... я не знаю. Я очень давно ни в кого не влюблялся, — выпаливает Донхек, и все — начиная с интонации и заканчивая языком тела, который Донхек сейчас не контролирует совершенно, говорит о том, что только что произнесенные им слова — ложь наглейшая.       — Уверен?       Зрительный контакт длится слишком долго, и Донхек, не выдерживая, отводит взгляд, пускай это и значит, что он проиграл. Марк смотрит слишком пристально, но в какой-то момент Донхеку кажется, что тот вот-вот сорвется на безудержный смех; у Марка вообще очень часто такое лицо, словно он на грани того, чтобы не выплеснуть на окружающих целую лавину смеха. Тем не менее, сейчас Донхек чувствует себя слабее, и на атаку Марка ему ответить нечем.       — Не знаю.       — Не знаешь что?       — Ты меня сейчас провоцируешь?       Марк подкатывает глаза и крутит головой по кругу.       — Да нет, в общем-то. Просто спрашиваю.       — А если и влюблялся? — начинает играть в ответ Донхек, но Марка это, кажется, только заводит; он, словно невзначай, касается своим коленом донхекова бедра, отчего у младшего состояние нереальности происходящего лишь усиливается.       — В кого?       — А тебе все скажи.       — Ну, я же тебе рассказал.       — А я тебя не просил.       — А я тебя прошу, — не унимается Марк и, кажется, говорит первое, что приходит в голову, лишь бы не прекращать эту словесную полушуточную перепалку. Донхеку кажется, что Марк таким образом пытается заглушить переживания из-за конфликта с родителями и ухода из школы Тэена, но психоанализировать будущего психолога ему не хочется; пускай сам этим занимается, раз такой умный, а донхековой эмпатии на него уже и так было потрачено вагон и маленькая тележка.       — Пытаешься меня сосватать какой-нибудь богатенькой подружке?       — И в мыслях не было, — серьезно отвечает Марк; слишком серьезно, пожалуй, отчего Донхеку становится не по себе. — Точнее, есть у меня кое-кто на примете.              — И что, хороший человек? — так же серьезно спрашивает Донхек, сам не замечая того, что расстояние между ними Марком опасно сократилось до всего лишь нескольких предательских сантиметров; ему, если честно, уже все равно, во что он ввязывается и чем это может закончиться. Играть с Марком в кошки-мышки слишком весело, это заводит, пускай ему и страшно немного от того, что происходит подобное с ним впервые.       — Ну, неплохой. Мы давно знакомы.       — Давно?       — Очень.       — И ты ее хорошо знаешь?       Секундная заминка. Для Донхека это ощущается, словно маленькая, но все-таки победа.       — Ее не очень, а вот его вполне. Как себя.       Донхека трясет где-то в глубине грудной клетке, под самыми ребрами, но лицо его не выражает никаких эмоций, словно на него надели маску, скрывающую под абсолютно все; они с Марком снова долго смотрят друг на друга во всепоглощающей тишине, разбавленной лишь размытым шумом машин, брызгающихся холодной дождевой водой где-то на разветвленном шоссе, пролегающем в паре десятков метрах от дома, где у Донхека прямо сейчас рушится и тут же восстает из пепла все его существо. Время останавливается, и в голове гулкими ударами отстукивает до жути громко собственное сердцебиение.       — Познакомишь? — переходит на шепот Донхек, кажется, уже принимая неизбежное.       — Как бы тебе это сказать...       — Как есть, так и говори.       — Тебе не кажется, что мы слишком много говорим?       — Это ты начал. Я сразу предлагал просто фильм посмотреть.       — То есть, теперь я виноват?       — Уходишь от темы.       Донхек расслабляется; ком, изначально выбравший своей локацией грудную клетку, переползает куда-то ниже и становится скорее приятным, нежели мучительным.       — А если так?       Марк неловко ударяется своим носом о щеку Донхека, отчего у того дыхание пропадает на добрых секунд десять; Донхек еле сдерживается, чтобы не ущипнуть себя (да и Марка тоже не помешало бы, на самом деле), чтобы удостовериться, что это не сон и не бред. Он осторожно кладет руку на плечо Марку (что-то же он должен сделать, в конце концов), вдыхает ему куда-то в рот, но приблизиться не решается; страшно. Он, конечно, знает уже сейчас, что этот момент запомнит навсегда и что жалеть о содеянном будет вряд ли, но прямо сейчас, в моменте, ему очень страшно находиться с кем-то настолько близко.       — Мне страшно, — лепечет Донхек, когда губы Марка приближаются на слишком опасное расстояние к его губам; ему кажется, что он не может. Нет, он точно умрет, если они соприкоснутся. Он правда не может.       — Если не хочешь, не будем, — говорит Марк, и Донхек ощущает эти слова прямо на своих губах.       Донхек закрывает глаза и делает шаг навстречу. Точнее, полшага, потому что сейчас их с Марком разделяет от силы пара миллиметров.       Поцелуй ощущается совсем не так, каким Донхек рисовал его в своем воображении; ему, конечно же, пару раз снилось нечто подобное, но в жизни все куда реальнее и страшнее, и от такой близости с другим человеком ему в первые секунды до дрожи неловко — настолько он не привык быть главным действующим лицом в спектакле, именуемым жизнью. Еще страшнее ему становится, когда Марк аккуратно, но настойчиво пытается сделать поцелуй глубже, а именно реализовать на практике то, что в народе называют целоваться по-французски; Донхеку кажется, что для первого раза с него хватит и обычной мазни губами по губам, но спустя пару мгновений он находит в себе силы расслабиться, закрыть таки глаза и просто отдаться процессу, потому что дров они уже наломали, а раз дело сделано, не попытаться получить удовольствие от процесса было бы как минимум обидно. Тем более, что его первый поцелуй был украден не кем-то, а самим Марком Ли.       Просто кошмар.       Ладони Марка осторожно приземляются куда-то в районе плеч Донхека, и тот, размякая, словно хлеб в теплом молоке, сползает всем телом на кровать, оставляя Марка сверху; руки его уже беспардонно шарят под футболкой Донхека, который решает оставить попытки притворяться, что смущен, испуган и вообще не понимает, что происходит.       — Тебе нравится?       Донхек к подобным вопросам не готов и отвечает действиями: осторожно проводит рукой по волосам Марка и громко дышит; Марк ложится на кровать рядом с Донхеком, и они целуются еще пару минут, в конце просто соприкасаясь губами, словно это происходит случайно.       — А как же Тэен? — шепотом спрашивает Донхек, опустив взгляд — сейчас смотреть на Марка для него кажется просто пределом невозможности.       — И после всего этого ты спрашиваешь про Тэена? — хмыкает Марк. — Был, да всплыл Тэен. Давно изжил себя. Для меня, по крайней мере.       — Тогда, в отеле, мне так не казалось.       — Все как-то наложилось друг на друга. Правда.       — Все — это что?       — Ты правда хочешь сейчас говорить об этом? — ложится на спину Марк, слегка отодвигаясь от Донхека.       — Нет, забей. Просто...       В голове рой мыслей, из которых яснее всего вычленяются воспоминания о Марке и Децзюне; для Марка подобные развлечения с друзьями, видимо, не значат ничего, но он Донхеку ни в чем не клялся и обещаний никаких не давал, поэтому обвинить старшего в халатном отношении и поверхностности чувств и поступков у Донхека язык не повернется. Нет, это он сам дурак, раскатал губу — в прямом и переносном смысле; конечно, кроме Тэена Марку сейчас вряд ли кто-то нужен — не просто так же меньше недели назад он плакался в жилетку Донхеку из-за безответной влюбленности. Нет, он знал, на что шел, и пошел на это по своей воле, никто его, прости Господи, за язык не тянул — ну, почти никто.       — Ты мне правда нравишься, Донхек. Не только как друг. Если ты об этом хотел спросить. Ну, как друг тоже нравишься, как человек, как... Просто нравишься, короче. Очень, — выпаливает Марк.       Донхек отвечает ему долгим молчанием.       — И что мы делать будем? — наконец спрашивает он, отчаянно избегая зрительного контакта.       — Предлагаю продолжить то, что мы только что начали.