Дефект

      После той аварии прошел целый год. Той аварии после битвы Свастонов с Поднебесьем, где Кисаки, желая спастись от преследовавшего его Ханагаки Такемичи, не уследил за окружением, попав под колеса огромного грузовика. Его тело было изломано, изуродовано от сильнейшего удара, что в дальнейшем заставило его тело прокатиться по земле десяток метров, словно его плоть, кости и мышцы- ничто. Вывернутый под неестественным углом, без возможности встать, он бы просто напросто умер в ту злополучную ночь, если бы его организм не смог выдержать приезда скорой помощи. Этого он уже не помнит, время нахождения в больнице для него словно в тумане. Вечные операции, чтобы спасти его жизнь, куча препаратов, капельниц, аппаратов, что отпечатались в памяти пищащим звуком, а так же запах. Запах спирта, хлорки, которую добавляли при уборке палаты, а также холодный сырой запах приближающейся смерти, которой было достаточно всего лишь протянуть костлявую руку и все, такого парня как Кисаки Тетта уже бы кремировали, а его надгробие красовалось на кладбище среди сотни точно таких же каменных плит с вырезанными на них фамилиями.       Но он выжил и сейчас живет себе целый, блять, мучительный год после того инцидента. Почему же мучительный? Да потому что он лишился возможности нормального функционирования тела на всю оставшуюся жизнь, потеряв правую ногу и руку, приобретя множество травм, что никогда не зарастут. Тетта всю жизнь был правшой и переучиваться работать левой было до жути сложно, казалось, что вовсе невозможно от не проходящего ощущения неимоверной тяжести собственной руки. Но это не вся беда, ведь и ходьба стала для него непостижимой роскошью. Было бы дело только в отсутствии ноги, но нет, ведь от мощного удара о капот грузовика было чудом, что его позвоночник остался в более или менее «живом» состоянии, от чего Тетта мог позволить себе сидеть и только кататься в инвалидном кресле, от которого тошнит при едином упоминании. Теперь его планы пошли по пизде и добиться вершины бандитского мира, стать той самой звездой, поднявшейся с небес на землю, оказалось невозможно. Его жизнь стала, если не адом, то чем-то очень похожим.       — Хей, Киса, я тебе тут поесть притащил,— А вот еще одна причина его вечной головной боли: Шуджи Ханма. Несмотря на то, что Кисаки больше не приносит ему радости в жизни, этот парень всегда рядом. Нужно сделать поесть? Ханма уже на кухне сжигает сковородку. Нужно прогуляться? Вот он сзади, катит кресло по всему ебучему району, словно специально проходясь по каждой кочке и камешку, пока Кисаки не попросится домой. Нужна помощь с принятием ванны? Так он залезет в нее с тобой и будет мыть с головы до пальцев ног, не пропуская ни сантиметра тела, заливая половину дешевого шампуня в глаза.       Кисаки знал почему. Он видел лицо Ханмы, когда тот сидел рядом с больничной койкой и плакал, хлюпая и шмыгая, втягивая тянущиеся из носа дорожки соплей. Жаль, что тоже самое у него не вышло бы со слезами, что так громко падали в тот день на пол. Да, бог смерти, тот, для которого интересно лишь развлечение и возможность попиздиться, сидел и плакал, опустив голову так, чтобы точно не было видно никому. Вина - вот причина. Если бы он пришел раньше, явно бы смог хоть что-нибудь: одернуть, не подпустить к дороге, оттолкнуть и принять удар на себя. Не смог. Не успел и теперь утоляет чувство вины уходом за Теттой.       — Чем ты решил отравить меня на этот раз?— Злобно спрашивает Кисаки, потому что спустя год он не принял тот факт, что он слабый, неполноценный, сломанный. Ему нужна помощь, чтобы выжить, нужна чужая поддержка. Только вот кому он нужен? Своими планами он сломал многие жизни и никто на белом свете не станет помогать темному пятну. Никто, кроме Ханмы, что плетется за ним буквально до самого гроба, словно верный пес, выворачиваясь наизнанку, препятствуя собственным желаниям и принципам по жизни, дабы остаться с ним. Поломанным, разбитым, больше не приносящим радости клоуном, которого не починить ни единым инструментом.       — Я тут заглянул в забегаловку неподалеку, решил тебя побаловать. Пока мне рановато за плиту вставать, не находишь?— Мерзость. Эта его слабая улыбка раньше не раздражала так сильно, ведь всегда сопровождалась легким гоготом или смешком, что было явным показателем: у Ханмы хорошее настроение. Но не сейчас, в этой серой съемной квартире, самой дешевой, что мог себе позволить подросток, который специально пошел на работу, забив огромный болт на свою жизнь. Все здесь отдавало тяжестью, мерзостью, слабостью, провалом, к которому привела одна ошибка среди десятка. Кисаки ненавидел все это, ненавидел это место, ненавидел уставшее лицо Ханмы, ненавидел его подачки, его «помощь», что больше походило на попытки простить самого себя. Ненавидел чувство слабости, сидя в этом блядском кресле, не в силах встать и уйти отсюда. Не в силах взяться за массивные колеса и уехать. Не в силах закончить все это.       — Я не хочу,— Он даже не смотрит, что же принес ему Ханма. Что же такое теплое, пахнущее маслом и кучей приправ, чтобы скрыть гниющие овощи или мясо, купил на заработанные деньги Ханма, вместо того, чтобы научиться нормально готовить хотя бы рис без рисоварки. Мерзкое ощущение на языке уже распространяется по полости рта, хотя он даже не видел того ужаса, что принес ему под видом «еды» Шуджи, который, по всей видимости, уже привык к такой придирчивости от Кисаки. А как бы он реагировал, если бы был буквально прикован к инвалидному креслу, живя в ожидании. Ожидании, что кто-нибудь придет, что кто-нибудь откатит его в ванну, или на кухню, или уложит на кровать. Единственное, что было в распоряжении Кисаки- пульт от пузатого телевизора, в котором картинка была еле-еле видна, а большую часть времени звук представлял собой белый шум, что раздражало так сильно, от чего в первые же пять минут он выключался и все остальное время его сопровождали звуки дома. Как кто-то ходит, скрипит стульями, ругается, трахается. Звуки улицы, лающих собак, проезжающих машин, шумных компаний. Хотелось закрыть уши, ничего не слышать, никого не видеть, уснуть и не проснуться, погрузившись в эйфорию от осознания одного- это все закончилось. Но каждый день он просыпается, его садят как куклу в кресло и уходят.       — Ты не можешь просто вечно отказываться от еды. Если не ешь то, что готовлю я, то пожалуйста, съешь хотя бы покупное,— Нет, ты не понимаешь. Ты слишком тупой, слишком простой, чтобы задумываться о том, что находится у тебя в пакете, завернутое в дешевую упаковку. Мерзкие приправы, которые так стараются перекрыть блевотный вкус протухших овощей, разваливающихся от одного прикосновения, превращаясь в склизкую кашу. Жесткое, вонючее мясо, пропитанное маслом, что, будь уверен, вряд ли меняют вовремя. Тебе-то плевать, ты хоть грязь под ногами жрать будешь, но не Кисаки, что если увидит хоть раз, что находится в его руках перед собой- проблюется и выплюнет свой желудок, лишь бы это не оказалось внутри него. Лучше смерть, чем это.       Тяжелые шаги отдаются скрипом по маленькой комнате, ему не сбежать. Чужое тело нависает над ним, а после опускается прямо перед ним на колени, меж инвалидным креслом и телевизором, смотря на него этими уставшими глазами, в которых нет и намека на надежду. Лишь усталость. Не смотря на чужие слова, он открывает пакет и достает картонную коробочку, от которой и исходит такой запах, словно кого-то туда вывернуло. Неужели Ханма не чувствует этого запаха? Неужели ему самому не мерзко, раз даже Кисаки уже еле держится, чтобы не сблевать на самого себя?       Но Шуджи явно было не остановить, ведь если так продолжится, то Кисаки зачахнет от голода в мгновение ока, а его слабому телу нужна масса и силы. Вчера он отказывался от слипшегося и пригоревшего риса, позавчера от жаренных яиц, дальше это продолжаться не могло. Пусть хоть ворочается и плюется, по поесть он обязан, даже если через силу и нежелание.       Ложкой пластиковой, что шла в комплекте, он набирает немного жареного риса с маленькими кусочками мяса, протягивая ее к лицу Кисаки, что наоборот, морщится еще сильнее и голову отворачивает, чувствуя желчь, подбирающуюся к горлу. Это начинает нервировать, ведь Ханма и так пытается ему угодить, а все ведь ради его блага, но почему же? Неужели хоть раз нельзя перешагнуть через свое драное «не хочу» и сделать банальную вещь, просто чтобы не нервировать его? Рука, с выцветающей татуировкой «Преступление» хватает его за щеки, больно сжимая пальцами скулы, чтобы челюсть чужая раскрылась, буквально пропихивая рис в чужой рот, заставляя Тетту прочувствовать эту вонь, эту мерзость в самом ее раскрытии.       Рис был отвратительный, склизкий и мерзкий от масла, создавая неприятную клейкую массу, что скользила меж зубов. Овощи разваливались и больше походили на кусочки пюре, какого-то хрена разбросанные то там, то сям, но ничего не было хуже мяса. Точнее нет, даже не мяса, тут уж точно погорячился с названием, ведь от мяса там не было даже этого. Хрящики, прожилки и сплошной грубый жир, который под зубами даже не поддавался. Видимость мяса была, но наполнение как и было ожидаемо- было настоящей смесью блевотины, будто всю эту массу пережевали и выплюнули в картонный контейнер, что весь протекал от пропитавшегося им масла, что было последней каплей.       Эта масса, что могла бы зваться жареным рисом, очень хорошо и гармонично выглядела в потоке из желудочного сока и пены, легким всплеском выходя из тела Кисаки, наклонившегося от бессилия, но даже так запачкал и себя, и Ханму, сплевывая всю эту отвратительную массу на пол. Слюна из его рта капала на пол, глаза его были прикрыты и наполнены накатившимися слезами, сопровождаемые рвотным рефлексом, что заставлял сжимаясь в судорожным потугах его живот, дабы очиститься от этой дряни полностью, прерывисто дыша и кряхтя под взглядом золотистых глаз, что поняли наконец, что наделали. Ведь не было важно то, на какие деньги эту дрянь купил Ханма, ведь если Тетта не может это съесть- это настоящий мусор.