Дефект

      Будучи полностью поломанным, разбитым и слабым, Кисаки никому не мог дать отпор. Даже жука для него прибить стало непосильным трудом, что уж там говорить про Ханму. Чертов монстр, что ударом укладывает на лопатки чужие банды, разбить чей-то череп о стену, перед этим сломав его обладателю парочку ребен и пальцев, может доломать Тетту в любой момент одним только касанием, ведь кости, переломанные в нескольких местах и неровно сросшиеся воедино, не могли позволить себе тяжелой нагрузки нагрузки. Особенно сопротивления.       Впервые Ханма взял его по пьяне. Он напился до состояния, при котором стоять не мог ровно, воняющий алкоголем и сигаретами, а так же недавно вышедшей блевотины с запахом спирта и желчи, вошел в квартиру к Кисаки, сидевшего на своем кресле перед кухонным столом, не подозревая, даже не думая о предстоящей для него опасности и боли.       Его повалили на пол, схватив за воротник футболки, а после швырнули на пол, заставляя спиной еще немного по нему проехаться под аккомпанемент собственного крика от сводившей боли. Кресло с тихим скрежетом отъехало в сторону, стоило чужой руке его одернуть с такой силой, которой хватило, дабы перевернуть ее на бок. В глазах читалось непонимание, злость и паника от одного только вида пьяного Ханмы, что не осознавал ни себя, ни своих действий, нос пробивало от чужой вони, а тело затрясло, ибо в таком состоянии Шуджи не мог остановить никто и никак. Даже Кисаки. Особенно Кисаки, что не успел и на сантиметр отползти, когда над ним нависла чужая туша, закрывая его тенью холода и страха, словно животное, собирающееся убить его без промедлений.       Было больно, мокро, мерзко до тошноты, сипло от собственного сорвавшегося голоса. Он схватил его грубо за бедра, благо этих частей тела было два, как и полагается нормальному человеку, раздвинул так широко, как только позволяли кости, вдавливал пальцы в мышцы до синяков, заставляя те дрожать и держаться от боли, а после втрахивал его в пол, словно дешевую шлюху. Он слышал лишь чужое рычание, кряхтение и предыхания, пока на лицо капала мерзко пахнущая слюна и капли пота с чужого лица, чувствовал, на сколько сильно разрывается его задний проход, оставляя от резких и рваных движений трещины на стенках, которые начинали кровоточить все сильнее от трения на сухую. Ханму будто это не волновало, будто он и не чувствовал, как на сухую вводит свой член в чужой зад, натирая его так, что пары движений хватило, чтобы на собственном причинном месте оказалась кровь, которой становилось все больше и больше с каждым движением. Приятно ли ему? Да какая же нахуй разница? Тело сводило судорогой, в обычной ситуации столь грубое отношение и физическое, и моральное, было просто непосильно, а ко всему этому прибавились болезненные ощущения травмированного тела. Он давил на него так, что позвоночник не выдерживал, заставляя кричать и биться от боли, словно его кости режут тупой ножовкой без наркоза вдоль, его глаза уже не видели ничего перед собой, ибо были просто застелены пеленой из соленых, болезненных слез, он задыхался, когда слюна заливалась в глотку, содрогался в кашле и не мог нормально дышать из-за заложенного носа от накатившихся истерических слез и соплей. Хватило всего получаса, чтобы сорвать голос и оставить лишь сипение, тяжелое и нервное, паническое дыхание. Сколько бы Кисаки ни кричал на него, сколько бы ни бил своей единственной рукой, сколько бы ни дергался, ни царапался, ни мычал и ни шипел, его не слушали.       Послышались стуки. Стуки соседей, вызванные чужими криками и воплями, словно в этих стенах кого-то зарезали на живую. Казалось бы, вон оно, спасение, но это было не так. Это не было спасением, что примчалось на кричи невинной жертвы, молящей о помощи, реальность разбила очки Кисаки осколками вовнутрь. Единственное, что было слышно, это фраза, приправленная матом и оскорблениями на чем свет стоит, но смысл и без того был понятен. «Заткнитесь, утырки»- этим все было сказано. Кажется, Ханма вовсе этого не услышал, будто был где-то не здесь и его тело двигалось самостоятельно. Будто и не он творил все это с Кисаки, который в какой-то момент замолк, понимая, что собственным сопротивлением он ничего не добьется. Он бы мог продолжать, чтобы отстоять свою гордость, но черт возьми, какая нахуй гордость, когда ты буквально олицетворение блядского куска мяса на полу, который трахают в бессознательном состоянии человек, которому ты ничего не можешь сделать физически. Что ты можешь сделать? Кому ты что доказываешь? Кого ты сейчас обманешь? Уж точно не себя.       Было ощущение горечи и боли, чертового зудения и спазмов, когда тело над ним наконец успокоилось, попросту упав поверх, от чего Кисаки предстояло новое мучение. Он не мог его с себя столкнуть, все его силы словно испарились, сколько бы их ни было, еще на том моменте, когда он пытался противиться этому амбалу. Дышать было невыносимо, спать ему пришлось на полу, ведь уебок Ханма завалился лицом в этот самый пол, храпя ему на ухо, вызывая едкое ощущение на языке от самого его существования, а Тетта не мог даже пальцем шевельнуть. Все болело и ныло, он ненавидел весь мир. Он ненавидел всех: Свастонов, Майки, Такемичи, Ханму. Все ему были мерзки в тот самый момент, когда это случилось в первый раз.       Он лежал так до самого утра, отсчитывая секунды, минуты, часы под тихое тиканье механизма на стене, погрузившись в полноценное отчаяние. Почему эта тварь, почему этот мудак спит спокойным сном, когда же Тетта молился о том, чтобы его тело отключилось в бессознательность. Он хотел уснуть, хотел закрыть собственные глаза, в последний раз взглянув на столь ненавидимую им квартиру, а после никогда не проснуться. Почему-то именно в этот момент в его голове вспомнилась собственная фраза: "Я не хочу умирать". Сколько же ему понадобилось времени, чтобы она стала для него столь нереалистичной? Сколько же ему понадобилось пожить в таком состоянии, когда ты не способен ни на что, словно беспомощный кролик, застрявший в капкане, чтобы желание жить превратилось в неумолимое желание закончить все это. Чтобы больше ни дня не провести в этом мире? Чтобы больше никогда не существовать, словно его и не было никогда. Словно не существовало Кисаки Тетты, что прямо сейчас лежал под чужим весом, не способный даже спокойно дышать, грязный от пота, воняющий от желчи и спирта, с окровавленной, грязной промежностью, смотря, как по полу начал разливаться холодный свет с улицы, знаменующий раннее утро.       В то утро пошел дождь.