Дефект

      С недавних пор Кисаки молчит. Обычно его молчание может длиться час, два, десять, сутки, пока Ханма не поймет, в чем он провинился перед ним. Молчание всегда прекращалось, стоило только Шуджи встать на свои проявляющиеся от худобы колени, опустить голову на столько низко, что по сравнению с Кисаки, сидящим на кресле инвалидном, потрепанном и заниженном, на сколько то возможно, он будет казаться муравьем на фоне дуба, а после громко, четко, раз пятнадцать, иногда тридцать, а может и все пятьдесят, произнести "Прости меня". Унизительно, отвратительно, бесчестно, но всегда это работало. С каждым новым извинением чужая голова поворачивалась все больше и больше в его сторону, проходя все стадии принятия своего положения, а так же очередного осознания того, что Ханма- всегда останется Ханмой. Ничего не способно его поменять, ничего не способно изменить его мир до конца, потому, даже в столь плачевной для них двоих обстановке, он остается несерьезным в некоторых делах. Потому и платит за это своим унижением, за годы уже приняв это как должное, считая своеобразным ритуалом за прихоть своевольную, становясь на колени снова, и снова, и снова, и снова, и снова.       С недавних пор Кисаки смотрит на Ханму от начала и до конца его извинений. На чужие подрагивающие плечи, на сжимающие единственную щиколотку руки, на упавшие отросшие волосы, на опухшее лицо и мокрые дорожки от глаз, носа и рта к подбородку, создавая поток смешения слез, слюны и соплей, что крупными каплями падает на пол, оставляя влажные кляксы. Кисаки смотрит на него, но более ничего не говорит, почти не издает звуков. Шуджи казалось, что его Кисаки, его палитра красок в этом сером мире, вобрала в себя все оттенки этого мерзкого монохрома, от чего весь мир вокруг казался красочней. Весь мир, кроме Кисаки, что сидит не мигая ни разу, глядя непричастно на сие унижение Ханмы, что впервые за долгие годы чувствует свою вину за все, что он сделал. Он не в силах простить себя, но надеется, правда надеется, верит и ждет, что Кисаки примет его и простит за них двоих. Больно, как же больно то было, когда слезы катятся на пол с неимоверной скоростью, когда рот пересыхает, ибо все слюни текут наружу, от невозможности закрыть рта в немом крике. Неслышимом, ведь ежели Тетта возжелает произнести хоть единый звук- то ничего не должно ему мешать. Ничего и никогда не должно прерывать его мыслей, даже слезы, даже крики, даже страдания других. Ханма, как никто другой, знал это, потому не смел и звука произнести, пока шептал губами:       "Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости."       Кажется, он сбился со счету. Тиканье настенных часов, гудение холодильника, скрип колес инвалидного кресла, что иногда скатывалось от чужого напора. Все это было слышно, эти звуки заменили Ханме мир, чтобы не сойти с ума от гнетущей тишины, когда он взмаливал Кисаки, словно бы бога, простить грешника за его грехи, боясь поднять на него взгляд. Огромную горечь и пронзающую боль заменил страх. Холодный, окутывающий на столько, что дрожали руки, а нижняя губа скривилась и дергалась, пытаясь остановить новый поток слез, новую, накатившую истерику. Он мудак, он тварь, он настоящее чудовище. Никогда в жизни Ханма не чувствовал себя столь же отвратительно, как сейчас. Он никогда не стыдился того, что ломал людям кости, разрушал жизни, доводил до инвалидности, исполнял грязные поручения Кисаки, даже когда они убили человека- ни разу за все это Шуджи не чувствовал своей вины. Но сейчас- абсолютно другой случай.       Ощущение чего-то столь близкого, столь родного и правильного, что является уже естественным для твоей жизни- то, к чему ты привыкаешь и считаешь нормой. Для него Тетта стал нормой, органом чувств, новым взглядом, его личными глазами на мир, которые указывают на верный путь. На тот путь, куда стоит двигаться. Куда стоит стремится. Куда нужно ЕМУ, а Ханма готов был его нуждам следовать и подчиняться. Потому что видеть, как пред тобой строится целая история, царство, империя, называйте, как хотите, но это всегда интересно. И для Ханмы это стало неотъемлемой частью жизни.       Кисаки- его неотъемлемая часть жизни.       Но всегда у подобного есть последствие. Маленькое, но столь разрушительное, способное погубить не только чужие, но и свою жизнь. То, что мы воспринимаем нормой- перестаем ценить. Ценить одно его присутствие, один его взгляд или слово в свою сторону. Ханма перестал ценить Кисаки, когда он перестал быть для него представлением и стал рутиной. Из яркого шоу с сахарной ватой и хлопушками во все стороны, он стал серыми буднями и холодными выходными. Противным утром, усталым обедом и бессонной ночью. Шуджи ненавидел это все больше, чем кто-либо другой. Он ненавидел все обычное, все нормальное, потому всю жизнь искал себе этот адреналин, что-нибудь, чего он еще не пробовал, чего еще не испытал, чего не достиг, а этим чем-то был всегда Тетта. Но закончились его похождения так же резко, как и начались, как иронично, именно на Кисаки. Он стал его красками, но сам же выцвел. Бенгальский огонь красив, когда горит, но проблема его в том- что ему свойственно тухнуть. Так же потух и его маленький босс, чье тело походило теперь на старую, страшную фарфоровую куклу, разбитую в нескольких местах и пошедшую трещинами по всему телу. С такой более не поиграешь.       Он пытался вернуть это все. Пытался вернуться в тот темп, что всегда был ему по душе. Адреналин, боль, насилие, алкоголь. Все, что могло привести к плохому концу. Все, что могло привести к непоправимым последствиям. Он уходил из дома на работу, но не работал каждый день, хоть и делал вид. Шуджи уходил на пьянки с самого утра, а после трезвел к вечеру. Вонь от него всегда была ужасной, не важно, перегар то, или же пот с грязью. Ханма нашел свою отдушину и с каждым разом его заносило все дальше и дальше. По пьяне попробовать что-то запрещенное. На адреналине напасть на человека. От скуки разбить что-нибудь. И никогда он не думал о последствиях, о том, как его могут упечь в тюрьму, схватить передоз или убить. В такие моменты он не думал о Тетте, что ждал. Каждый день ждал, сидя в инвалидном кресле, не в силах из него выбраться самостоятельно, иногда, в особо тяжелые дни, мочась под себя, ибо Ханма- всегда останется Ханмой. И никогда его не будут волновать последствия.       Правда? Так от чего же тогда его ноги затекли от стояния на коленях, от чего же он захлебывается в слезах, не в силах заткнуться? От чего же ему столь больно в душе, что он готов был хоть отгрызть себе руку, лишь бы физическая боль перекрыла ментальную? Все просто, проще, чем может казаться. Ведь и ты это понял, верно? Последствие пришло за ним, когда он обнаружил себя спящим на полу. Почти на полу, прибив к полу еще и тело, сломанное, грязное, уродливое тело, которое Ханма доломал собственными руками.       Кисаки лежал молча. Весь в застывшей сперме, крови, моче и блевотине, если можно так назвать лишь пустой желудочный сок с осевшей пеной. Чужое лицо было бледным, лишь красные пятна вокруг глаз говорили о малейшей жизни. Опухший, слабый, порванный, изломанный к чертям. Его тело выглядело, словно старую фарфоровую куклу со всей дури кинули на лестницу. Когда ее маленькие глазки с замысловатым механизмом покосились и закатились. Ручки и ножки разлетелись по сторонам осколочками, бочок от пупка до груди образовал в себе впадину, а голосовой механизм- больше никогда не запустится. Именно таким, до уродства неправильным, отвратным и слабым Кисаки стал. Такого было последствие чужой надломленности.       И в тот момент трещина превратилась в скол, крепкая сталь посыпалась, словно хрусталь, а с нее потекли все чувства рекой. Вся боль, разочарование в этой блятском мире. Ненависть, злость, жадность, скука, апатия. Все это смешалось в одну большую картину лежащей перед ним сломанной куколки, над которой посмел надругаться и доломать единственный, кто у куколки остался. Тот, кто обязан был сохранить- сломал до конца.       — Кисаки. . . Знаешь, однажды ты спросил меня,— Тишина была прервана. Уже которые сутки Ханма не слышал абсолютно ничего, кроме звуков работающей техники, звуков соседей, звуков улицы, звуков мира. Все это- ничего, пока его все- Кисаки, молчит. Его маленькое, аккуратное, уродливое от шрамов тело, проявляющихся пролежней на спине и копчике, он нежно обмывал полотенцем с теплой водой. Идеальная температура, как любит Тетта, именно та, в которой он чувствует себя комфортно. Когда ноги не сводит, когда спина не болит, когда кожу не жжет, когда не трясет и не знобит. Идеальная вода, которую он научился намешивать спустя долгие и долгие практики. Смог, ведь если для Кисаки это важно- то он сделает.       — Чего я боюсь. . . Тогда я наобум ответил, что боюсь смерти. Ахуенно вышло, да? Бог смерти боится смерти,— Его голос постепенно переходил на шепот. Не привык он слушать собственный голос спустя несколько суток. Не привык, от того и даже похмурился, когда начал говорить так резко. А язык. . . язык совсем отвык от речи, потому пришлось немного разговориться, дабы не создавать акцент полоумного типа. Быть может, Кисаки от этого тоже забавно? В глубине души. Все таки он никогда был черствым на все сто процентов. Быть может для кого-то да, но для Ханмы он был. . . всем и сразу. И холодом, что способно убить своими морозами, и теплом, сладостью и солью от чипсов, во время очередного времяпрепровождения вместе. Его Кисаки- его все. Его единственное, что осталось и что ему действительно нужно. Чего он действительно хотел.       — Вот и я думаю, ну и бредятина,— Он не слышал, нет, ничуть. Он чувствовал чужой ответ. Словно на подкорке сознания у него всплывали чужие слова, сложенные в ответ, — "Ты- одна сплошная ирония, Ханма",— от чего всплывала улыбка. Старая, давно позабытая, давно утерянная улыбка, от которой тянуло скулы. Такой ответ его более чем устраивал, радовал и веселил, ведь впервые за долгие годы он вновь ощутил то чувство. Будто ему снова шестнадцать, а Тетте вот-вот должно стукнуть четырнадцать. Столько красок, столько счастья, столько радости в глазах.       — Ой. А ты чего не сказал, что я тебя холодной мою?— Сухим полотенцем он трет чужую грудь и живот, прикасаясь к ним лишь ребром мизинца, но глаза раскрылись столь широко, словно у ребенка, который впервые увидел бабочку. Его удивлению не было предела, когда, ощупывая плечи безвольного друга, он ощутил руками холод настоящей Антарктиды, тут же укутывая его в своеобразный кокон одеяла. Ему нельзя испытывать холод. Ему нельзя мерзнуть. Ему нельзя, от того же ноги сведет, от того же сведет мышцы, от того же спину снова начнет ломать и будет много боли. Много криков и воплей. Он не хочет этого, не хочет и никогда не захочет.       — Все хорошо, Кис. . . Ты можешь больше ничего не говорить. Я все сделаю сам.