Мой сосед — фея!

Широкого разложенного дивана достаточно, чтобы на нём с комфортом разместились двое. И всё же для этого самого комфорта нужно не только пространство, не только мягкая подушка под головой, плед, приятная температура… Нужно кое-что гораздо большее. И у нас этого сейчас нет. Свернувшись в клубок, обнимаю свои плечи и гляжу в стену, сверлю взглядом жирное пятно от чьего-то пальца на обоях. Егор сидит на углу дивана наискосок от меня, сгорбившись, и что-то крутит в ладонях. Ни один из нас не собирается спать. Мне потребовался час тишины, чтобы хотя бы осознать реальность рассказанного. Осознать, что мною воспользовались — отчасти цинично, бесцеремонно. И что сделал это не кто-нибудь, а Егор. Человек, которому я по какой-то причине решил доверять, хоть у меня и не было для уверенности в нём веских оснований. Я буквально ничего о нём не знаю. Интересно, какое у меня в тот момент было лицо. Сексуальное? Пытаюсь представить и… не испытываю отвращения. Лишь любопытство. Переворачиваюсь на другой бок, чтобы уставиться на виновника своих мыслей. Он будто совсем дышать перестал, скрючился, лишь изредка подносит что-то к губам. Это оказывается одноразка — комнату наполняют полупрозрачный пар и приятный аромат. — Что за вкус? — тихо интересуюсь, и голос мой, пусть и слабый от усталости, не дрожит. Егор отвечает не сразу. — Пряный молочный чай. — Специально такой взял? —…Да. Вновь бесцельно вертит стик в руке. Я приподнимаюсь, игнорируя тянущую тупую боль во всём теле, подсаживаюсь к нему на небольшом расстоянии и тяну электронку из его пальцев, не встречая сопротивления — рука лишь безвольно повисает над полом мокрой тряпкой. Делаю тягу. Не курил уже пару лет, а такие вот штуки и вовсе не пробовал ни разу. Закашливаюсь: крепкая. — Не надо, — запоздало просит Егор, не меняясь в лице. — Вредно. — Тебе могу то же самое сказать, знаешь ли. — Да какая разница. — Лицемерненько, не находишь? — Ты… ты хороший, тебе не надо, — еле слышно бормочет он и всё же забирает у меня стик, пряча его в карман своих джинсов. — Просто не кури, пожалуйста. Не спорь. — Любишь же ты указания раздавать. Жмёт плечами спокойно. Почти слышу, как до боли прикусывает щёку. На лице при этом ноль эмоций, глаза совсем пустые, равнодушные, не сфокусированы. Всё это напускное. Я уже видел, как Егор плачет. Клянусь, ему недолго осталось, нужен лишь какой-нибудь маленький триггер. Однако сидит, держится. Изнутри натянут, как струна — сужу по выступившим на тыльной стороне ладони фактурным венам. А если рассматривать дольше — можно заметить, что кожа с пальцев съедена практически до первой фаланги, они просто в мясо. Ему… Ему очень жаль. Но он молчит. Не говорит “прости”. Я его сейчас, наверное, ненавижу. Не от всей души, правда. Велико искушение взять на себя львиную долю вины, ведь я первый к нему полез, сам выступил инициатором. Тут же даю себе метафорическую оплеуху: приди в себя, Паша, инициатором чего? Ты ведь вообще не видел толком, что происходит и кто перед тобой. А Егор видел. Видел от и до. И более того — понимал. Мог остановить твои действия сомнительной степени осознанности и не остановил. Очень трудно оценивать собственные ощущения после того, как долгое время прожил в сверкающем тумане. Но я пытаюсь. В желудке — болезненная пустота, напоминающая голод. Она поднимается выше, заполняет всё пространство под диафрагмой, вытягивает силы из конечностей, будто вакуум. Мне хуёво. Мне никогда не хуёво, когда вокруг мой собственный иллюзорный мир, когда я вижу милого Егора ростом с кошку, когда трещины сглаживаются, немытая голова не ощущается мерзко, а давно увядшие цветы светятся, будто только расцвели. В такое время ничто в груди не сжимается, не сводит внутренности тошнотой, а сейчас — да. Значит, сейчас всё настоящее. Тревога чуть отступает. Страх — тоже. Я боюсь лишь лжи, и теперь, похоже, моя больная голова мне врать пока не пытается. Касаюсь кончиком пальца предплечья Егора (он сильно вздрагивает и задерживает дыхание). Тёплый, даже горячий, как печка. Ожидаю от себя судороги отвращения, но ничего подобного не происходит. Мне приятно. Мне хочется коснуться его сильнее. Хочется подсесть ближе, обнять плечо, прижаться к нему щекой. Хочется. Поэтому не вижу смысла отказывать себе в этом. — Ты что делаешь… — бормочет Егор, явно паникуя. — Заткнись, — обрываю его, сжимая чужую руку почти до хруста. Он не сопротивляется. А черты лица наконец приобретают хоть какую-то эмоцию — растерянность. — Ты не должен прощать меня. — Что в слове “заткнись” тебе было непонятно? Щипаю его в районе локтевого сгиба ногтями. Он кривит лицо, но не жалуется, терпит. И правильно. Пускай потерпит. Буду капризничать и творить херню столько, сколько захочу. — Во-первых, не тебе решать, что я там должен, а что нет. Во-вторых, тебя пока никто прощать и не порывался. Потому что ты прощения не просил. — У меня нет права, — он отворачивается, поджимает губы… — Кретин такой, сил моих нет. Со вздохом складываю руки у себя на груди, собираюсь с мыслями и ставлю парня перед фактом: — Мы должны это обсудить. Как два серьёзных взрослых человека. — А какой в этом с… — Господи, Егор, завали, пожалуйста, своё красивое ебало! Разворачиваю его лицо к себе за подбородок и смотрю в глаза максимально возмущённо. — Что… — Кто здесь жертва — ты или я? Он шумно сглатывает, пытается спрятать взгляд, но я не позволяю. — Ты. — Поэтому ты сейчас захлопнешь хавальник и будешь слушать, что говорит тебе жертва. И отвечать тогда, когда спросит. Андерстенд? —…Да. С не особо свойственным себе садизмом наслаждаюсь тем, насколько послушным и присмиревшим стал Егор: поджал плечи, свёл колени, ёрзает. Смешной. Я совсем его не боюсь. Он… очень милый. Гандон редкостный, но милый, отрицать нельзя. — Вот и умничка. А теперь рассказывай, когда и как мы с тобой познакомились. — Что?… Он озадачен до комичного. Ждал, наверное, что я буду расспрашивать подробности того вечера, разбираться в его мотивах и так далее, но мне это уже не интересно. — А что тебя так удивляет? Егор, я знаю свои предпочтения. Знаю свой типаж. Маленькое и хрупкое магическое существо навряд ли вызовет у меня непреодолимое желание срочно ему отсосать, а вот двухметровый шкаф с рельефом уровня Гималаев — вполне. Соображал я, может, туго, но интуитивно вёл себя привычным образом, а значит, частично что-то да осознавал. Так что хватит выёбываться и помоги мне восстановить картину событий последних месяцев. В комнате царит полумрак, однако даже так я могу сказать точно: Егор раскраснелся до кончиков ушей. Эту его черту я тоже неплохо выучил несмотря на спидорак мозга. — Эм… — сглотнув, начинает он. — Летом. Это было летом. В июне, если точнее. Я тогда только отчислился… — Погоди, разве ты не окончил университет? Зоя говорила… — Я ей напиздел. Он виновато трёт нос, становясь совсем уж потешным в моих глазах. Такой глупенький. — Нахуя наврал? — Да потому что дебилизм это. Последний курс, конец последнего триместра, почти защита диплома, а я забираю документы. Как я нормальному человеку такое объясню? Зойку, конечно, “нормальной” назвать можно с натяжкой, но даже для неё это, наверное, было бы очень тупо. — Тогда зачем отчислился? — Понял, что не моё. Не хочу заниматься дизайном одежды. — Но тебе ведь нравится шить… Если я снова ничего не путаю. — Нравится, — кивает он сдержанно, — но моя шарага не особо располагает к тому, чтобы по профессии работать. Это, знаешь, как с музыкалкой: всю любовь к творчеству отбивает. — Так тебе пару месяцев оставалось потерпеть до корочки… — Не хочу я терпеть. Натерпелся. Логику понять у меня не выходит, зато в моё представление о характере Егора это укладывается весьма неплохо. — Получается, что ты — импульсивный, маниакальный и очень упрямый идиот. — Получается, что так. — И что было летом? — возвращаю диалог к основной теме. — Летом меня выселили со съёмной квартиры — хозяин продать решил — и я к бабке переехал. А тут — ты. Пришибленный весь из себя, странный, но забавный. Я с такими, как ты, не общаюсь обычно. Но бабка попросила в какой-то момент помочь притащить тебе еды на пару дней… — Что? — я вновь перебиваю Егора. До меня не доходит. — Что “что”? — Я вообще не помню этого. Она носила мне еду?… — Уже давно, — отвечает он осторожно, нервно хрустит костяшками. — Уже года… два. С тех самых пор. — С каких? — Как умерла Анфиса. …Наверное, Егор уже давно понял, что на самом деле послужило отправной точкой моего безумия. А я, дурак такой, догадался лишь сейчас. Ничего не чувствую — эмоции будто заперты на ключ где-то внутри, а ключ этот… — Я пароль от ВК вспомнил, — бормочу в пустоту. Егор тактично молчит. Намеренно делаю очень медленный вдох, затем выдох, прошу: — Послушай, запиши его, пожалуйста, я боюсь снова забыть. Зайду завтра, сегодня сил уже совсем не осталось, особенно моральных. Парень тут же берёт в руки мобильник (конечно же, у него есть мобильник), печатает под диктовку ряд цифр в заметки, затем глядит исподлобья в мои глаза, жуёт губу. В конце концов спрашивает: — Почему ты меня нахуй не шлёшь? — Не хочу. — Стоило бы. — Захотел бы — сам бы сходил. Но ты здесь. И даже в штанах. Возразить ему нечего. А я всё-таки возвращаю вопрос: — Ты сейчас здесь из чувства вины? Головой мотает, ни на секунду не задумываясь. — Нет. Не только, точнее. — Тогда почему? — Потому что тебе тяжело, — он сжимает кулаки, явно царапает ладони. — И я не верю, что ты справишься сам. — Не справлюсь, — соглашаюсь я. — Егор… — М? — Ты хороший человек. Он смотрит на меня так, будто я произнёс самую большую глупость, на какую был способен. — Как ты можешь говорить такое после всего, что я натворил? Перекидываю ноги через его колено и беру чужое лицо в ладони, чтобы навязать прямой зрительный контакт. — Ты сделал очень, о-о-очень мудацкую вещь. И я на тебя за это злюсь. Мне хочется тебя отмутузить, я, наверное, даже займусь этим позже, когда у меня будет побольше сил. Мне неприятно, я несколько разочарован и, скорее всего, в ближайшее время не захочу лезть к тебе с поцелуями. Ты можешь даже не мечтать о том, что я сделаю вид, будто ничего не было. Но не более. Почему-то моя тирада его немного успокоила — вижу по глазам. Может, он боялся, что я не осознаю всю серьёзность произошедшего? — Ты должен меня ненавидеть, Паш. — Не указывай мне, — снова возмущаюсь. — Я сам как-нибудь решу, что мне делать. Лучше скажи, ты бы сделал так снова? — Нет! — практически вскрикивает он, и мне приходится закрыть ему рот ладонью. — Если я узнаю, что сделаешь, или ещё раз увижу, что переходишь границу со мной — убью нахер. Андерстенд? —…Да. — В остальном мне достаточно того, что ты сам себя наказываешь, а я сижу рядом и тихонечко злорадствую. Я плохо тебя знаю, но кажется, что тебя это не отпустит ещё очень долго. Потому что ты, Егор, хороший человек. Хорошие люди иногда делают плохие вещи.