Мой сосед — фея!

Я стоял за дверью, прижавшись спиной к стене, и слушал, как Яр с Пашей окончательно расстаются. Слушал внимательно, ловил каждое слово и ощущал себя последней эгоистичной гнидой. Пусть было очевидно, что не я стал основной причиной этого разрыва, но та липкая, тягучая радость, которая сочилась из каждой щели, создавала иллюзию моей непосредственной к этому причастности. Давай, Ярик, смирись, расслабься, съеби отсюда нахуй, никогда больше к нему не прикасайся, не дыши в его сторону, даже не думай о нём, по возможности — забудь о его существовании, а лучше сдохни и будь сожран червями, чтобы от вашей связи не осталось и следа. Какой же я мерзкий. Голоса из коридора расплывались в голове из-за ударного уровня кортизола. Но я их всё же слышал. —…Серьёзно, так будет лучше и проще. Иначе я просто выебу тебе весь мозг. — Надо сказать, это у тебя выходит даже лучше, чем просто ебаться. — Ну вот и прекрасно, буду практиковать это на ком-нибудь другом. — А что, есть, на ком? — Есть. “Практикуй на мне”, — пронеслось в сознании. — “Выеби мозг мне. Пожалуйста”. Когда входная дверь тихо закрылась, я наконец вышел из-за дверного проёма и остановился, сложив руки на груди. На Паше был мой махровый халат в цветочек. Принёс неделю назад, чтобы не пришлось каждый раз гонять домой через забор, а хозяин дома его тут же присвоил, будто тот всегда ему и принадлежал. Я не смог возразить. Тщеславно наслаждаясь тем, что Паша ходит в моих вещах, хищно пробегаясь по его спине взглядом, наконец решился заговорить: — Ого. Это было мощно. — Ушла эпоха, — он со вздохом прошёл мимо меня, направляясь в спальню. — Но если он реально начнёт встречаться с Зоей, я буду очень сильно угорать. Это буквально ситуация “из огня да в полымя”. Будет. Конечно будет. Потому что они уже трахались не раз и не два. Об этом сама Зоя поведала мне одним чудесным вечером, когда мы с ней выбрались на моей “восьмёрке” за город, пока Паша спал, как убитый. Сидели на крыше, пили жигулёвское и рассуждали о том, как докатились до жизни такой. — Ну и зачем ты спишь с ним, если знаешь, что у них всё сложно? — спросил я тогда. — Потому что я шлюха, — без запинки ответила Зоя, сделав ещё один знатный глоток из банки, смяла её и бросила куда-то с обрыва, наплевав на собственные принципы. — Я бы и тебя завалила, только ты не дашься. — Нос сломаю. Не посмотрю, что девушка. — Вот именно, — засмеялась она. — Ты помешанный еблан, знаешь? Она достала сигареты. Предложила мне, но я с сожалением мотнул головой. Усмехнувшись, девушка закурила, выдохнула в противоположную от меня сторону и спросила: — Так ты действительно бросил? — Мне нельзя пахнуть сигаретами при Паше. Я и так собираюсь его из зоны комфорта выдернуть без всяких церемоний, пусть хоть запахи останутся знакомые. — Всё не можешь отказаться от той авантюры? — Не могу. — И когда? Ты уже дважды откладывал. — Через неделю, — я нахмурился. — В этот раз — точно, потому что я уже ему сказал об этом. Сказал, что через неделю зелье настоится. — На его месте я бы пришла в себя уже просто от уровня наглости твоего пиздежа. — В этом и проблема. Его ничем смутить невозможно. Поверит в любую хуйню, что бы я ни сказал. — И с хуя ли ты этим не воспользуешься, чтобы просто рассказать ему правду? Чтобы у него из-за эмоционального потрясения отлетел чердак? Я едва сдержался, чтобы не скинуть её с крыши. Но стиснул зубы и с язвительной улыбкой ответил: — Напомни, что было, когда вы с Артуром ему всё рассказали? — Он впал в истерику, а на утро всё забыл. — Ничего не смущает? — Ну так я ведь не ты. — Зоя, братан, включи котелок, и до тебя, может, наконец дойдёт: не важно, кто и что ему расскажет. Его куриные мозги сейчас не различают ложь и правду. Какую бы инфу ты ему ни вкинула для осознания, он её отфильтрует и оставит только ту, с которой живётся легче. Потому что ему ебать как больно сейчас, и его башка не понимает, как иначе с этой болью справляться. В результате уходит в эскапизм любой ценой, даже если ради этого приходится генерировать ложные воспоминания и глюки. Если он сам глубоко внутри не осознает, что болен — ты хоть об стену бейся, ничего не изменишь. — Откуда ты вообще всё это взял? Умный дохуя? — она многозначительно взглянула на меня, и я вновь насилу удержался, чтобы ей не врезать. — Издеваешься или правда знать хочешь? — Правда хочу. — У меня мать болела шизофренией. Так что я в то время люто гуглил любую хоть сколько-нибудь относящуюся к делу инфу. И про шизу, и про шизоидное расстройство личности, и про диссоциации, и про всё подряд. — Вылечилась? — Ебанутая? Шизофрения не лечится, её только в ремиссию можно вывести. — Тогда почему “болела”? — Потому что сдохла. Ей стало немного лучше от таблеток, появились силы, но только физические. Так что она пошла и прыгнула под локомотив. Повисла давящая тишина. Я всегда любил это ощущение, когда человек, копнув слишком глубоко, упирался в последствия своего любопытства и потом не знал, как выйти из положения. — Прости, — в конце концов выговорила она, гася окурок о подошву массивного ботинка. — Прощаю. —…Может, хоть пососёмся, пока пьяные? В ту ночь я всё же разбил ей нос. Мне пришлось выйти из наваждения воспоминаний. За Пашей нужен глаз да глаз. — И кому ты там мозг собрался ебать? — спросил я, не способный отпустить эту его фразу. — Те-бе. Это было очевидно, нет? Не было. Я физически ощутил жар, приливший к лицу. Всё это время всеми силами контролировал свои действия, ведь… Ведь и меня нельзя назвать здоровым, если позволил себе влюбиться в человека, не способного на осознанные поступки. Херня, граничащая с парафилией, если не переступившая эту границу. Фраза “руки на стол” в голове звучала чаще, чем “блять”. И вот, объект моего больного желания вдруг начал сам со мной открыто флиртовать. И кто, спрашивается, был в этом виноват? Я. Я был виноват. — Ну ты же ратуешь за “словами через рот”, — произнёс совсем не то, что планировал. Ответный флирт? Серьёзно? — Я, знаешь ли, тоже не… — Я уже попросил тебя остаться, кретин. Отвернувшись к окну, я впился в деревянный подоконник ногтями, оставив там ряд еле заметных вмятин. Блядство. — Это не то же самое. Ты просил остаться собственный бред, а не меня, — пробормотал я больше самому себе, чем ему. — Ах, не то же самое? В следующее мгновение свет в комнате вдруг погас. Я растерялся, на секунду утратив ориентацию в пространстве, развернулся. И тут же забыл, о чём собирался спросить. Тонкие и мягкие руки Паши обвили мою талию, потянули за собой, а я от внезапной близости, его запаха, тепла размяк, не стал сопротивляться. И зря. У самой кровати он уселся на пол лицом ко мне. Я стоял напротив и начинал тихонько паниковать. —Ты… чё это делаешь? Глаза чуть привыкли к свету. Он смотрел на меня снизу вверх и как будто даже видел. Или же я слишком сильно хотел в это верить? — Ты, кажется, просил, чтобы я тебе техосмотр устроил. — Чё ты несёшь?! — я всё же сделал неуверенный шаг назад, но в край моих брюк нагло вцепились, не отпуская (можно подумать, это действительно удержало меня само по себе). — Что… Я не!… Надо было сказать: акстись, Паша, ты хоть понимаешь, кто перед тобой? Ты хоть видишь? Надо было отцепить его руку от себя, уложить спать, а потом уйти в ванную и сквозь самоненависть дрочить, только бы не допустить чего-то непоправимого. — Пожалуйста, не надо… — собственный голос прозвучал еле слышно и потерялся в пространстве комнаты. Почему я не остановился? Почему взвалил ответственность на человека, который жил на ощупь? Почему в конце концов кивнул, позволяя продолжить? Он сосал мой член сперва так умело, будто в качестве хобби только этим и занимался: раскрывал головку, нежно обхватывал губами, создавая едва ощутимый вакуум, и смотрел, смотрел, смотрел в мои глаза. Рискуя схлопотать гипервентиляцию, я дышал так быстро и так глубоко, что едва не заглушал исходящее от его тёплого рта хлюпанье. В конце концов решился — запустил руку в его распущенные волосы, намотал, чуть сжал пальцы в кулак, а он застонал, не выпуская меня, и по его щеке скатилась крупная слеза. Подняв руку, он взял в ладонь мои яички, огладил ласково снизу вверх, упёрся перепонкой между средним и безымянным пальцами в основание пениса, вынимая его изо рта, надавил кончиком языка на уретру, доводя до звёзд перед глазами. Я почти уверовал в магию, клянусь. — Ты и правда… просто фея. В этот момент я понял, что он больше меня не видит. Понял, но не остановил. Просто смотрел, как он, теряя фокус в глазах, старательно вылизывал один только маленький участок кожи в районе уздечки, затем отстранялся, хихикал тихонечко куда-то в район волос на моём лобке, бормотал неразборчиво. Вычленил лишь кусок фразы: “Если бы ты был моего роста”… И было совершенно очевидно: он не имел в виду, что я его на голову выше. Хотя бы тогда мне нужно было выпустить его локоны. Оттолкнуть. На коленях умолять простить меня. Но вместо этого я пустил в дело вторую руку, прижав его ближе. — Паша, прошу… Каким же довольным он выглядел тогда. Широко лизал, а я ехал крышей от этого издевательства, мечтая лишь наконец кончить. Стимуляции языком хватало, чтобы ноги едва держали, но недоставало для оргазма — аж уши заложило. Паша потянулся к себе свободной рукой, залез под распахнувшийся халат. Ему хватило всего нескольких движений, чтобы себя довести, залив собственные бёдра. Мне стало так завидно, так невыносимо… Коснулся себя сам, чуть с ума не сошёл. Сжал так, что едва не стало больно. Резкое движение снизу вверх, ещё одно. В щёку парня ударила струя спермы, стекла по его подбородку вслед за слезами. Он этого будто не заметил, лишь тупо улыбался, глядя сквозь меня. Кажется, в тот раз я признался ему в любви. Причиной был всплеск гормонов и, вероятно, ненадолго впавшая в кому от такой циничной бесцеремонности совесть. Потом, в четыре часа утра, сидя на подоконнике, я впервые за несколько лет снова захотел закосплеить свою мать. Но посмотрел на то, как безмятежно спит Паша, свернув одеяло в рулетик, обвив его всеми конечностями, уткнувшись лицом, сопя тихонечко носом, всё ещё заложенным по ночам… И передумал.