С чистого листа...

Фраза: «Утро начинается не с кофе» — обрела новый смысл, когда пробуждение его началось со смачной Романовской пощечины и крика: — Миша, блять! Ты гребанный мудак! Вставай! Слышать от Саши маты было странно и как-то инородно… Кажется, последний раз из его уст сквернословие звучало, ещё когда он носил фамилию Думской… — Тварь не Божья, будь добр, развергни свои очи! — его усиленно трясли за плечи, стараясь воскресить мёртвую тушу, коей он и являлся на исходе четырехчасового сна, после восьми суток на кофеине… — Миша! Казалось, открыть глаза — это задача совершенно непосильная… Но, ради Саши и уважения к нему, всё же стоит постараться. Свет неприятно жжёт воспаленные веки, в голове неприятно гудит, он садится медленно, моргает быстро. Приходить в себя трудно… Возмущенное лицо взлохмаченного Саши с красными от слёз глазами, выглядит мутным… — Как ты мог?.. — это уже был не крик, в ослабелом от крика, но всё также прекрасном голосе, пропитанном болью и какой-то пока ещё непонятной Мише грустью, была слабая нота осуждения… Что же он успел натворить за это время? Что так разочаровало его любимого… — Моя северная заря… что случилось? — он протягивает руку, чтобы погладить Сашу по предплечью, успокоить… — Не трогай меня! — Саша кричит, резко отодвигаясь назад — Я, конечно, знал, что ты херовый отец, но даже предположить не мог, что настолько! — Чт?.. Если ты про Данин день рождения, то я про него не забыл… — День рождения? — Саша усмехается — О каком дне рождение ты говоришь?.. — Ну… Сегодня день города Химки… — растерянно говорит Миша — Данин день рождение. — О каком дне города ты говоришь? Города Химки больше нет! — Саша смеётся и плачет… у Саши начинается истерика. — Почему города Химки больше нет? Что ты говоришь, это бред… — Бред?.. — Саша включает старый чернобелый телевизор, оставшийся в комнате ещё с советских времён, на переферии сознания всплывает мысль, что его давно пора бы выбросить, но позже… Сначала нужно понять, что хочет сказать Саша, сейчас время новостей: — Сегодня Московский Михаил Юрьевич подписал указ о слияние города Химки и Москвы. Уставший мозг обрабатывает информацию непростительно медленно, новость, озвученная в телевизоре, безвозбранно снует по черепной коробке, словно сквозняк, и поймать её трудно… Когда новость всё же переваривается, раскладывая каждое слово по полкам воспаленного сознания, сердце бухает куда-то в желудок и стучит там на азбуке Морзе: «SOS». — К. Как? — сначала Миша ничего не понимает — Я… ничего такого не подписывал, Саш… не подписывал, ты мне веришь… я ведь не мог… — Миша опускает голову, мозг лихорадочно обрабатывает информацию, наконец цепляясь за одну, ужасную, пугающую новость — Саш… — папка документов, подписанная красивым почерком: «Химки» была для него предпоследней, он ведь даже не читал… Даня всегда тщательно обрабатывает информацию, перед тем, как отправить её на подпись. Он всегда так старается в отчётах, там редко проскальзывает что-то ненужное… Он же не мог отправить на подпись документ, который буквально может его убить?.. Он не мог. Но в эту пятницу у Дани выходной, а значит и документы отправлял не он. — Нет… Нет… Нет! Нет! Нет! — понимание сваливается как снег на голову, он не прочитал документы. Он сам подписал документ, который в скором времени уничтожит его сына… — Даня! — Миша вскакивает с кровати, надевая прямо на ночную рубаху пальто — Он… — В больнице. — говорит Саша, давя в глотке все ядовитые слова, что были заготовлены им в порыве пагубной злости, когда он несся в больницу, боясь не успеть — В Московской больнице. — бледное тело, обвешанное проводами ещё долго будет навещать его в кошмарах — Я только что оттуда. Хотелось в глаза твои после этого всего посмотреть. — хрип гаснет где-то в глотке, неприятно шкрябая связки — Он жив, в коме, в тяжёлом состояние, но жив. Пока. — И будет жив. — благодарно кивает Миша. Московский выбегает в подъезд, пролетая по лестнице, как гребанная фея Моргана из книжечек Катюши Татищевой, он должен успеть исправить свою ошибку. Мча к мэрии, Мише честно говоря плевать, и на то, что он рвет мотор своего новенького Porsche, и на то, сколько штрафов придет ему на гос.услуги. Сын. Его сын может умереть по его вине… Миша врывается в здание, всё как в тумане. Гора документации, заявление об ошибке… Миша торопился, Миша кажется даже не дышал, чтобы не тратить на это стремительно убегающее время. Успеть. Исправить. Спасти… Полной грудью Миша смог вдохнуть лишь тогда, когда этот злополучный документ с его была его подписью был разорван на клочки и сожжён в ближайшей мусорке. Химки не Москва и никогда ей не будет. Теперь в больницу. К сыну. — Как он? — спрашивает Миша, смотря на Сибирякова, срочно вызванного в Москву. — Кома. Состояние стабильно тяжёлое. — говорит Николай — Мозг повреждён, какой ущерб нанесён его сознанию — пока не известно. Миша кивает, заходя в палату. Данила лежит увешанный всевозможными проводами и кажется своей бледной кожей собирается посоревноваться с Татищевым или белой простынью. Он всё также прекрасен. Пшеничные ресницы недвижимы, шёлковистые волосы разбросаны по подушке, а тонкие губы изломаны в кривой «улыбке» под кислородной маской. Даня похож на фарфоровую куклу с витрины винтажной лавочки. Кажется, тронь холодную материю и по ней пойдут глубокие трещины, с зияющей в них пустотой… Саша спит, держа его руку. Мише хочется плакать. Впервые с периода Золотой Орды… Он осторожно снимает очки со спящего Романова. Потом ставит на больничную тумбочку котомку апельсин и цветастую коробочку, смотрящуюся здесь слишком вычурно и абсурдно. В ней подарок… Конструктор «Бригантина». Кажется, в тридцать восьмом его сын увлекался чем-то подобным. Вернее, этим увлекался Смоленск, а Даня с ним за компанию. Там непонятно, что ему нравилось больше, собирать кораблики, или сидеть на коленях дяди Лёши, рассказывающего истории своего славного прошлого, с присущей ему старческой ворчливостью. Это на самом деле не так важно. Та коллекция погибла ещё в сорок первом и её не вернуть, к сожалению, как и не вернуть время, упущенное им в воспитании сына. Миша обходит кровать с другой стороны, беря сына за худую бледную руку и говорит тихо: — С днём рождения, Дань… Прости, что так получилось… Этот день должен был стать днём нового начала… а стал… — Миша зло опускает глаза — Но я всё исправлю, честно… Ты только живи пожалуйста… Из-под пшеничных ресниц текут слёзы, скатываясь по бледному лицу. — Эй, ты чего… — Миша осторожно вытирает влагу с родных щёк — Не плачь. Всё будет хорошо… Я обещаю. Миша знает, что сын его вряд-ли слышит, что все его слова бессмысленны… но ему так спокойнее.

Между.

14 сентября 2024 года.

Данила проснулся тихо. Голубые глаза обвели стерильное помещение грустным взглядом. По обе его руки дремали два самых дорогих для него человека. Он не помнил, почему он здесь, что с ним, как он тут оказался, но он был счастлив, что проводит этот день не в одиночестве. Даня осторожно поправляет упавшую на лоб кудряшку, Саша улыбается во сне, потом осторожно гладит Костяшки на руке отца. Он не пытается снять кислородную маску или дать хоть какой-то знак о своём пробуждении. Это за него делает прибор, разбудивший дремавшего сидящего за аппаратурой Сибирякова. Коля вбегает в палату, Московский слабо кивает ему, и этого вполне достаточно. Новосибирск покидает палату. Данила ещё слаб, глаза закрываются быстро, лишь губы, изломанные в улыбке, шепчут в полусне: «Папа.» В эту ночь Данила Московский впервые чувствовал себя в безопасности.

На часах 23:59.