С чистого листа...

2005 год. — И ты согласился упразднить мой район? — голос предательски дрогнул — Мой район, район, который был моим с сороковых. Район, который я защищал и оберегал, район, который является частью меня?.. — к концу фразы остался лишь слабый тихий хрип. — Это не я придумал. — отец даже не поднял на него глаза, продолжая спокойно перебирать документы. — Но ты можешь отменить это… — Зачем? Это вполне рационально. Зачем тебе столько ответственности, если ты не можешь справится с отчётом по собственному городу. — Я допустил ошибку в одной цифре, пап… Я исправлюсь… я… — Не хочу ничего слышать. Иди и не позорься… — Не по… — хриплый смех, по губам ползёт тень нехорошей улыбки — Этим всё сказано. — тихо — Досвидание, Михаил Юрьевич. Даня разворачивается и уходит. Он честно не знает, как ему удается добраться до дома и лечь в кровать, воспоминание этого дня и по ныне очень спутаны. Он только знает, что где-то к обеду, приказ был подписан, ведь примерно тогда под его ребрами поселилась эта странная пустота. Такая пугающая и в то-же время манящая… Он тогда встал с постели, и кое-как добрался до ванны, чтобы стереть струйку крови, капающей с носа. Избавиться от неё оказалось трудно, ведь казалось, что с каждой минутой кровотечение лишь усиливается. Но, нет ничего невозможного, наконец, его организму надоело так бессмысленно тратить столь нужную ему влагу. Данила тогда точно выдохнул, смотрясь в зеркало над раковиной. Из отражение на него смотрели глаза, наполненные отчаянием и немым криком, который оставался таким же немым, даже когда руки, шестью минутами позже, сжимали красную футболку, а голосовые связки были напряжены на максимум. Внутри было пусто. Слишком пусто. Будто всё сущее в раз потеряло всякий смысл. Даже та защита Крюкова в сорок первом… Ему ведь было так больно, когда фашисты причиняли урон городам его области, он так ненавидел и проклинал ту боль тогда… Ведь хуже той боли была лишь теперешняя пустота, которая циркулировала по венам, медленно руша его. Мальчик уже тогда знал, что эту пустоту ему не удастся забыть, он никогда от неё не избавится. Пустота потери, потери когда-то очень дорогой и имеющий свой неоценимый вклад части, будет преследовать его пока он окончательно не растеряет себя За всю свою довольно длинную жизнь Даня курил два раза. С Серёгой за гаражами и в далёком 2005, в своей квартире. Иронично, что и в первый и во второй раз сигареты были Татищевские. Горькие дешёвые и без ароматизаторов: «Не бабские» — как говорил сам хозяин. Он оставил их тогда в Московском офисе, Даня подобрал и хотел вернуть… Не вернёт. Тонкие бледные пальцы раскрутят колёсико кислотно-зелёной зажигалки. Удивительно, обычно любящий всё серое и мрачное Серёга, всегда покупает разноцветные стеклянные зажигалки по 15 рублей в табачке у дома, а после материт их, когда вместо нормального пламени, они выжигают небольшие блеклые искры. Пожалуй, когда Данины пальцы сначала просто бессильно съехали с железного колёсика, а потом, удачно попав на него смогли извлечь только две жалкие светяшки, он полностью согласился с ним: Не зажигалка, а хуйня ебаная. Даже удивляет то постоянство, с которым он эту бессмысленную хуйню покупает. Впрочем, Серёга любит всё бессмысленное. Например, его. Золотого мальчика, который по сути такая-же «хуйня ебанная» — как и эта зажигалка, упакованная в красивую стеклянную упаковку, но, к сожалению неработающая. Хотя, на третий раз, ему всё-же удается добиться слабого огонька, которого хватает, чтобы поджечь сигарету, но это не спасает бедную стекляшку, которая безжалостно выбрасывается в мусор. Он знает, что рано или поздно повторит её судьбу, слившись с Москвой и превратясь в фотографии и 32 пропущенных, став таким же мусором. Даня затягивается сизим дымом, включая телефон и дрожащими пальцами стирает надпись «папа» из своей телефонной книжки. Отныне и навсегда этот человек останется в ней под красноречивым заглавием: «Мой предатель». Этот злополучный вечер Московский младший сохранит в памяти с пометкой: Помнить нельзя простить… — он пока не определился, где поставит запятую.