I am speed. Incident in the brain

— Ты не справился с управлением и влетел в ограждение на скорости около ста двадцати миль в час. Твое тело подскочило на сидении, как резиновый мячик, голова здорово приложилась о раму, и ты потерял сознание. Врачи сказали, ты, возможно, не будешь помнишь несколько недель до этой злосчастной тренировки… Что последнее ты помнишь? Дирк Робертсон сидел на краю больничной койки, с содроганием и любопытством оглядывая своего подопечного. С тщательно забинтованной головой, в светло-голубой рубахе и на белоснежных простынях перед ним возлежал молодой парень, его гонщик, угодивший в ужаснейшую аварию на одном из тренировочных заездов перед финальной гонкой. Серые глаза бесцельно перемещались с потолка палаты на стену, предметы простенького больничного интерьера и, наконец, на самого Дирка. — Хадсон! — Тот щёлкнул пальцами у него перед лицом. — Мне сообщили, что ты пришел в себя, поэтому я сразу примчался, бросив все дела. Не говори, что меня обманули, и ты продолжаешь жить в своей морфиновой эйфории уже вторую неделю подряд. Мое терпение на исходе! — Мм… — выдавил из себя гонщик и, казалось, сам испугался звуков, изошедших из своей гортани. — Держи, попей, — гораздо более милостиво продолжил монолог Дирк и протянул парню стакан с соломинкой, наполненный холодной водой. Увидев, что Хадсон покорно приоткрыл иссушенные губы, он вложил в них соломинку и с гордостью наблюдал, как тот поглощает воду сам, а не через капельницу. Терпеливо дожидаясь, пока парень сделает несколько глотков, Дирк молчал, ожидая, что, возможно, тот заговорит сам, вспомнив какие-нибудь события. Однако, попив, Хадсон отвернулся к окну и, поморщившись от боли в затекшей шее, стал без особого увлечения наблюдать за птицами на улице. Несколько дней стояла сильная жара, и окно палаты было настежь распахнуто, впуская слабый ветерок, прогретый субтропическим солнцем. Птицы, тоже очумевшие от жары, вяло перебрасывались друг с другом коротким чириканьем в ветках раскидистого клёна возле окон больницы. В палату просочился аппетитный аромат картошки-фри, и в животе у Хадсона заурчало. Он внезапно почувствовал себя так голодно и несчастно, как никогда до этого. — Я понял тебя, — хитро взглянул на него Дирк, нарушив затянувшуюся тишину. — Сейчас сгоняю и куплю тебе поесть. Картошку, колу, бургер, если пожелаешь… Только никуда не уходи, я мигом. — С чесночным соусом, — прохрипел Хадсон, и это были его первые слова после возвращения в собственное сознание. Дирк вернулся спустя половину часа и обнаружил в палате двух новых гостей: мужчину, сидящего на стуле возле кушетки Хадсона и женщину, с тревожной заботливостью хлопочущую прямо возле больного. Не стоило труда догадаться, что это были его родители. Мужчина обратил внимание на Дирка, который невнятно поздоровался и в смятении замялся возле двери, а женщина даже не повернулась в его сторону, посвящая все свое внимание сыну. — Зайду попозже, — пробурчал Дирк и вышел в коридор. Он присел на лавку рядом с палатой и сжал в руках бумажный пакет с горячей едой, обжигающий его пальцы сквозь шершавую упаковку. В нос проник волнительный запах горячей картошки и котлет в бургере, но голову Дирка заполняла жгучая ревность, не уступающая место мысли о скором обеде. Интуитивно он чувствовал, что родители Хадсона непременно и бескомпромиссно возложат вину за случившееся на него, Дирка Робертсона, главного механика, и отчасти, возможно, будут правы. Главное, что сам Хадсон знает, что Дирк не причем в случившемся. Он прождал около часа, пока родители гонщика уйдут, и хотел было зайти в палату, но путь ему преградила медсестра, поспешившая сообщить, что пациенту нужен отдых. — Ему нужен обед, — ворчливо возмутился Дирк и снова уселся на лавку. Он не знал, сколько придется ждать, но успел проклянуть весь больничный режим, весь персонал, беспрерывно бегающий туда-сюда по длинному коридору и не обращающий на его стенания никакого внимания. Не ускользнула от пассивной озлобленности Дирка и упаковка принесённой им картошки, а также один из бургеров. Он без удовольствия поглощал мягкие холодные картофельные полоски, напоминающие теперь скорее бумагу, чем еду, и думал о судебном иске для Стэна, младшего помощника, проверяющего машину перед последним заездом Хадсона. Он словно очнулся от сна, когда в палату снова прошмыгнула медсестра и вышла через пару минут, позвав его зайти. Теперь гонщик выглядел гораздо более приземленно и участно, чем утром, и заметно оживился, когда Дирк тихонько вошёл. — Я так голоден, но ждал, пока ты принесешь нормальной еды, — улыбнулся Хадсон. Дирк не стал вдаваться в подробности своего бесконечного ожидания в утомляюще-белом коридоре больницы, а молча присел на кушетку и протянул парню пакет с едой. Тот неловкими движениями развернул его и принялся за второй свёрток картошки, с сожалением отметив ее несъедобность. — Какие у тебя мысли? — Наконец, задал волнующий его вопрос Дирк, сформировав его так, чтобы не ворошить утихнувшее осиное гнездо своими предубеждениями насчёт Стэна. Хадсон долго молчал, задумчиво жуя картошку и одновременно разворачивая чизбургер. Дирк уже успел подумать, что гонщик забыл его вопрос, как тот заговорил. — Пока я лежал, мне снилось всякое… или я вспоминал… не пойму. Мне нужно время, чтобы вспомнить и переварить это. Такое ощущение, что эти обрывки были отчасти сюрреалистичны и нелогичны. Что-то про мою гоночную машину, которая была одновременно у меня и ещё у кого-то, про какого-то парня в красной куртке, с которым я болтал в кафе… Короче, всякие глупости… Но я помню каждую свою гонку в этом году. — Взгляд Хадсона переместился на календарь на стене возле двери. — А что было между гонками — не помню. Да и важно ли это, Дирк? — Ты помнишь свою последнюю тренировку? — Спарировал ему вопросом мужчина. Хадсон снова задумался и молчал около минуты. — Нет. Помню только последнюю гонку, но ничего больше. Может, мне надо поспать? — Конечно… — Дирк встал и забрал пакет с пустыми обертками. — Тебе нужно много отдыхать. Я приду завтра и принесу тебе горячей картошки, хорошо? Хадсон кивнул и, потянувшись к стакану с водой, сделал ещё два глотка через соломинку и откинулся на кушетку. Дирк поправил тонкую льняную простыню, на которой парень лежал, и поспешил выйти из палаты. Перекусив, Хадсон медленно проваливался в забытие, позволив сознанию полноправно забиться странными, полуреальными мыслями и в какой-то степени воспоминаниями о пережитом в его долгом морфиновом сне. В основном, он видел со стороны себя и свою машину. Тёмно-синий блестящий хадсон с четкими плавными очертаниями кузова прорезал стоящую над грунтовой дорогой пыль. Один, без водителя, словно живой, он бороздил просторы какого-то неизвестного гонщику загородного автотрека, методично нарезая круг за кругом. Корпус машины становится все более грязным, блеклым и будто побитым спустя некоторое количество кругов, и вот перед ним предстает уже старый потрёпанный автомобиль с проржавевшими подкрылками и облупленной краской, который годится только для свалки машин. Затем он сам — Хадсон — лежит на своем стареньком диване в гараже, закинув одну ногу на обитую потертой тканью спинку, и неспешно подкидывает жёлтый резиновый мячик к потолку. Тук! Мячик летит мимо его рук и ударяется о бетонный пол. Тук! Тук! Отскакивает он от пола ещё дважды, прежде чем покатиться к открытой двери гаража и стукнуться о преграду в виде чьих-то ботинок. Хадсон лениво опускает взгляд и замечает, что свет заслонила высокая фигура. Он едва различает одежду и черты из-за яркого солнца позади гостя, но сразу распознает ярко-красную куртку. Как бы он не старался, лица вошедшего не было видно. — Вы кто? — Спрашивает Хадсон. — Я тот, кто поможет тебе закончить карьеру гонщика, — слышит он выразительный мужской голос, слегка надрывистый и манерный. Хадсон резко пробуждается от странного сна, в который успел ненадолго погрузиться, и замечает, что за окном сгущаются сумерки. К нему зашла медсестра и принесла апельсиновый сок, а спустя час — лёгкий ужин, состоящий из куриного бульона и овощей-гриль. После еды он испытал огромную усталость и пару часов неподвижно лежал, созерцая потолок. Вечером к нему приходил доктор, затем сняли все необходимые показатели, после чего занавесили окна и пожелали спокойной ночи. Сон то приходит, то отступает, и эти фазы сменяются несколько раз в течение ночи, из-за чего у гонщика сбивается ощущение времени и наступление утра он понимает только по щебетанию птиц и первым лучам солнца, просачивающимся сквозь неплотную серую ткань занавесок. Его навещают с проверкой, расспрашивают о самочувствии, и он отстраненно отвечает на все вопросы, путаясь в собственных мыслях. Рассудок туманит и память подводит его, когда он пытается вспомнить даже своих вчерашних посетителей. Это ужасно расстраивает Хадсона, отчего все его биологические показатели падают. Он жалуется доктору, но тот определяет его провалы в голове как нормальное остаточное явление после сотрясения мозга и советует больше отдыхать и не нагружать себя попытками вспомнить всю свою жизнь. Память, говорит он, вещь весьма специфическая и непостоянная, однако убеждает Хадсона в том, что рано или поздно она вернётся практически в полном своём объёме, а пробелы, что останутся, можно будет легко заполнить, поговорив с родными и друзьями о пережитых событиях. Линия его истории полностью должна сложиться. Ближе к обеду, когда рассеивается последняя после ночи прохлада, и палата наполняется спёртым, несмотря на открытое окно, воздухом, а Хадсон начинает исходить первым потом, к нему приходит Дирк, которого он даже не сразу узнаёт. На вопрос гостя: «Помнишь меня?» он хочет ответить отрицательно, но колеблется и не отвечает вовсе. Через пару минут память о главном механике возвращается к гонщику, и он слабо улыбается. От Дирка замечательно пахнет свежей картошкой-фри, они принимаются за обед, состоящий полностью из фаст-фуда, и не говорят ни о чём. — Когда последняя гонка? — Не выдерживает Хадсон и спрашивает механика, когда картошки остаётся совсем немного. — Через два дня, — осторожно отвечает Дирк и протягивает стопку газет, пытаясь увести парня от темы гонок. — Можешь посмотреть на досуге. Я сохранил их для тебя. Здесь выпуски за все дни, которые ты провёл в отключке. Я обвёл для тебя наиболее важные моменты… «Намеренно вырезав те страницы, где говорится об аварии молодого и перспективного гонщика» — добавляет он про себя. — Через два дня? — Надломанным голосом тупо переспрашивает Хадсон и чувствует, как мгновенно у него пересыхает во рту. Отставив коробку с почти доеденной картошкой, он нащупывает на прикроватной тумбочке стаканчик с колой и меланхолично потягивает напиток через соломинку. Дирк не понимает, как умалить страдания Хадсона, и он выпаливает первое, что приходит в голову: — Как поправишься, мы погоняем с тобой на треке вдвоём, ладно? — И тут же прикусывает себе язык, понимая, что гонщику потребуются недели или, возможно, месяцы для полного восстановления. — Я хочу только посмотреть. Мне нужно увидеть… Если мне позволят выйти… — Исключено, — резко обрывает его Дирк и качает головой. — Ты должен быть здесь до выздоровления. Никаких поездок. Запал ослабевшего Хадсона спадает — он не готов к словесным спорам, и Дирк нервно сглатывает слюну, видя, как обессиленно гонщик опускает лохматую голову обратно на подушку, полностью раздавленный и обречённый. — Когда тебя выпишут, мы съездим на трек. Твоя машина всё ещё в гараже, и она будет ждать тебя там. Мы подлатали её… осталось покрасить… Она будет как новая, не переживай. Глаза Хадсона блеснули из-под прикрытых век. На одно мгновение он, видимо, дал себе волю и поддался внутренним переживаниям, пожалел себя, обвинив стечение обстоятельств или ещё кого-то в случившемся. Однако он не мог и не умел себе позволить погрязнуть в этой жалости надолго, и этой его способности можно было позавидовать. Дирк не помнил, чтобы гонщик хоть раз дал слабину, и уж тем более он не видел его слёз. Как не увидел и теперь. Дальнейший разговор их свёлся к клишированному пожеланию скорейшего выздоровления и обещанию Дирка зайти на следующий день. Хадсона выписали только через две недели. Встречать его, помимо родителей и Дирка, пришла целая группа местных поклонников. Он приветливо помахал им не без удовольствия, обнялся с родителями и принял предложение Дирка съездить на автотрек, чтобы повидать команду. — Ты стал весьма немногословен, — справедливо заметил механик, когда они подъезжали к гаражу. Большая часть дороги прошла в полной тишине. Вместо ответа Хадсон пожал плечами и перевёл взгляд в окно, с интересом рассматривая пустые трибуны и идеально раскатанный, прогретый полуденным солнцем асфальт трассы. После аварии он действительно чувствовал себя иначе, чем обычно, и словно глядел на все вещи другими глазами. Помимо того, восстанавливая свою память по крупицам, он не мог отделаться от навязчивой мысли, что один из кусочков паззла его жизни был утерян навсегда. Это был самый главный, самый важный кусок. Что-то случилось с ним до аварии, чего он никак не мог вспомнить. Все, кого он расспрашивал, лишь подпитывали его тревожность ещё сильнее, твердя как один, что последние недели его жизни были самые посредственные. Словно вызубренный сценарий, они перечисляли события, происходившие с ним на протяжении месяца либо гоночного сезона, но упускали какую-то невероятно важную деталь. При попытке углубиться в эти дебри Хадсон чувствовал острую резкую боль в области затылка и прекращал все свои самокопания, становясь всё более несчастным. Ничто в этом мире не смогло бы порадовать его так же сильно, как разгадывание этой недостижимой его сознанию загадки. — Приехали, друг. — Дирк хлопнул его по плечу, когда они остановились напротив его гаража. Стоило Хадсону распахнуть скрипнувшую дверь, его со всех сторон буквально оглушил всеобщий крик: «С возвращением!», а в глазах потемнело. Он не подал вида и слабо улыбнулся друзьям из команды, которые решили устроить ему сюрприз. Посреди гаража стоял объект, тщательно укутанный серым полотном, и гонщик догадался, что это его машина, служившая ему верой и правдой несколько сезонов до самого последнего заезда. — Чего ты ждёшь? Снимай тряпьё, смотри на свою малышку! — Его кто-то схватил за локоть и подвёл ближе к машине. Хадсон невольно подался назад, будто испугавшись невидимой опасности. Он услышал стук собственного сердца даже среди этой шумной толпы, хлопающей и подбадривающей его. Ему показалось, что от машины, даже закрытой и спрятанной от его глаз, исходит какая-то агрессия, злость, и что, открой он её, как она тут же нещадно кинется и придавит его к полу. — Не могу, — прошептал Хадсон, сложив в бессилии руки. — Я не могу это сделать… — Давай, я сделаю? — Миролюбиво предложил Дирк и, подойдя к машине, одним движением сдёрнул на пол покрывало. — Чёрт, — шикнул Хадсон, закрыв глаза трясущимися руками. К нему подошли со всех сторон, загородив его от машины, и принялись обеспокоенно оглядываться. — Она чуть не убила меня, — сдавленно прошипел гонщик, оседая на бетонный пол гаража и закрывая голову руками. Он слышал оживлённые переговоры вокруг себя, слышал, как Дирк пытался успокоить ребят и отправить их на улицу, дав Хадсону время свыкнуться с болезненными для него реалиями, и, в конце концов, команда подчинилась и вышла из гаража. Рядом с Хадсоном раздавались шаркающие шаги, шёпот и скрип гаражной двери. Через несколько секунд он услышал, как открывают ставни, запуская в гараж большое количество света. — Скажи, как будешь готов, — услышал над самым ухом он голос Дирка и поднял голову. Прямо перед ним гордо возвышался блестящий тёмно-синий хадсон, взирая на него фарами, слепящими глаза от попадающих на них солнечных лучей. Если бы машина была живой, парень сказал бы, что она буквально ухмыляется какой-то странной диковатой улыбкой. Он с опасением оглядывал её, пытаясь разгадать её тайну, и неожиданно понял, что потерянный фрагмент его жизни как-то связан с этой машиной. Ему потребовалось несколько долгих минут, чтобы прийти в себя, собраться с силами и встать с пола. Он сделал пару кругов вокруг машины и нашёл, что она действительно была идеально отремонтирована после аварии и тщательно вымыта внутри и снаружи. Он испытал некоторое спокойствие и сел на сидение водителя. Вряд ли он сумеет сесть за руль в ближайшие дни, но уж порефлексировать в полном одиночестве ему здесь точно удастся. — Прокатишь меня? — с притворно-лукавой улыбкой спросил Хадсон у Дирка, заглянувшего в гараж. Тот с радостью согласился, обрадовавшись положительной перемене настроения гонщика, который пока, вероятно, опасался сам садиться на руль и был готов довериться талантливым рукам механика. Минута за минутой, пока Дирк нарезал плавные круги по совершенной асфальтовой глади, к Хадсону приходило осознание ситуации, в которой он оказался из-за аварии. Было очевидно, что к гонкам он вернётся не скоро, и вернётся ли? Он никогда уже не будет так же хорош, как раньше, поэтому нужно было с грустью признать самому себе и команде, что гоночная карьера для него закончена. Руки его тряслись, когда он мысленно выводил такие решительные итоги целого этапа своего жизненного пути, но иного пути он не видел. Что, если ему вернуться к медицине, как хотели того родители? Казалось, только вчера он оставил третий курс врачебного факультета для того, чтобы уделять гонкам всё своё время, и вот жизнь повернулась к нему другой стороной. Они катались около получаса в методично-ровном темпе, когда Хадсон попросил прерваться и отвезти его обратно к гаражу. Команда ждала от него ободряющих фраз или напутствий на дальнейшие действия, но он не нашёл нужных слов и, коротко со всеми попрощавшись, остался в полном одиночестве. Ему на глаза попался его любимый жёлтый резиновый мячик-попрыгунчик, и он занялся им, развалившись на старом диване в углу гаража. Солнце слепило его, и он всё сильнее прикрывал глаза и всё реже подкидывал мяч к потолку, теряя концентрацию. Тук! Мячик пролетел мимо рук и мягко приземлился на пол гаража. Среди лёгкой дремоты Хадсон вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за плечо и позвал: «Док!». Он подорвался на диване, принялся озираться по сторонам и ошалело моргать, пытаясь прогнать подступивший сон. В гараже было пусто. Его мячик покоился у переднего колеса машины, гонщик подошёл и опустился на корточки, чтобы подобрать игрушку. — Док Хадсон! — Ещё более настойчиво позвали его, и он в страхе обернулся, обнаружив за собой лишь диван и полку на стене, где горделиво возвышались три выигрышных кубка с прошлых сезонов. Опьянённый сладкими воспоминаниями об этих победах, Хадсон подошёл ближе и по очереди коснулся их пальцами. Взмокшая кожа рук касалась жёлтого металла, уже успевшего покрыться толстым и липким слоем пыли. Он задумчиво обвёл гравировку на кубках пальцем и испытал непонятное желание забрать их к себе. На полке под кубками было ещё кое-что. Пришлось по очереди достать их и поставить рядом на пол, оставляя на каждом тонкие следы от пальцев, чтобы добраться до сложенной в два раза карты четырёх штатов Америки — Калифорнии, Невады, Юты и Аризоны. Хадсон развернул плотную матовую бумагу и подошёл с ней ближе к свету. — Что-то здесь, — прошептал он, поставив палец рядом с точкой, отмеченной карандашом на юго-западе Аризоны. Он не помнил, чтобы отмечал это место, но в этом не нашёл ничего удивительного — почти неделя его жизни оказалась безвозвратно погребена на закромах сознания, а ещё две недели после он бездейственно провалялся в больнице. Точка стояла посреди ничего — слева были отмечены границы заповедника, справа — огромная пустыня, с трёх сторон обрамлённая магистральными дорогами, соединяющими самые крупные города штатов. Нужно было выяснить, что находится на этой крошечной точке, и почему он вообще отметил это место. Это была просто точка, не подкреплённая ничем, но Хадсон отчего-то сразу втемяшил себе в голову, что это — то самое важное, что было скрыто его памятью от его же собственного сознания. Он даже не рассматривал варианта, при котором просто поставил эту точку от скуки или по каким-то иным причинам, чем важнейший этап его жизни. Парень тряхнул головой, словно пытаясь в буквальном смысле вытряхнуть из неё дурацкие мысли и предположения, не обоснованные ничем, кроме его фантазий. Он развернулся на пятках своих спортивных ботинок и направился к выходу из гаража, собираясь отвлечься и перекусить в кафе неподалёку, прежде чем принимать серьёзные решения.