Урок длиною в жизнь

      К чему это все? Откуда мы приходим и куда мы движемся? Каждый задает себе эти вопросы тысячелетиями, от древних шаманов до современных мыслителей, неважно, кто ты: крестьянин, палач, король или предприниматель. Смерть стучится в двери каждому. И каждый, вне зависимости от того, готов он ее встретить или нет, наверняка надеется, что за чашкой чая она расскажет наконец, в чем был весь смысл…       Меня окутала сияющая белизна и всепоглощающий звон, с которым завибрировало все мое существо. Я поняла довольно быстро… это все…       Мне всегда было интересно, что там, за гранью, но в то же время, я никогда не спешила туда. Не потому что панически боялась, как некоторые, порой трясущиеся над своим богатством, отрицающие собственную смертность и пытающиеся изо всех сил воздвигнуть устрашающее наследие… нет… Но будто бы потому, что мне подсказывало некое необъяснимое чувство – там меня ждет серьезное разочарование.       Люди часто говорят про то, что перед смертью жизнь проносится перед глазами, словно череда кадров из кино. Яркие вспышки воспоминаний, не менее яркие ощущения, сопровождавшие каждый снимок словно уникальный чувственный оттиск. И я всегда полагала, что это просто красивый миф, так плотно вплетенный в нашу культуру, построенную из кирпичиков надежды на то, что там, за гранью, что-то есть.       Но оказалось, что фантазии людей имели под собой реальное основание. Но я уже не размышляла об этом, когда чрезвычайно реалистичный киносеанс вдруг начался.       Мама… она меня всецело любила. Она любила, отдавая себя полностью, ее сердце было безвозмездно посвящено мне, и чувствовала эту любовь каждый день своей жизни. И в любой самый трудный момент… когда свет вокруг угасал и меня окружала беспросветная тьма, я вдруг вспоминала о ее любви, и тогда снова становилось светло.       Свои первые дни в больнице я помню особенно ярко, хотя я тогда ничего не и понимала в той степени, в которой наверняка бы все прочувствовала, будь я старше. Но я была ребенком, самым обычным, с сильной жаждой жить и играть, и без всякого страха и понимания, что такое смерть. Я отчего-то будто бы знала, что все это останется позади.       Я верила, что меня ждут великие дела.       Насколько я себя помнила большую часть своей жизни меня травило собственное эго и едкая зависть к благосостоянию других. Эта ядовитая субстанция у меня внутри всегда была своего рода компасом, невероятно сильно тянувшим меня в направлении больших проблем. Я воровала у других детей красивые игрушки и не бросала это бесчестное занятие даже несмотря на разочарование и стыд в глазах мамы. Порой мне казалось, что стыдится она больше за саму себя, потому что не может позволить купить для меня все то, что было у других детей. Но все это было до больницы и до тех бесчисленных операций, что мне довелось пережить, и до моих первых друзей, которых мне довелось навсегда потерять.       Ее звали Карла. Она была младше меня года на три, совсем маленькая девочка, худенькая, тоненькая, бледная, с большими зелеными глазами. Ей была назначена операция двумя днями позднее моей. Она делала вид, что ей не было страшно, пытаясь подражать супергероям, которых она так любила. Но я чувствовала, что она боится. Поэтому мы договорились с ней, что если кто-то из нас умрет, мы обязательно подадим знак «оттуда»… Но никакого знака так и не было. Хотя я долгими месяцами вслушивалась в каждый шорох и разговаривала с ней, когда оставалась одна.       Теперь мне понятно, почему я не дождалась никакой весточки. Кажется, мы становимся причинно отрезаны от того мира, из которого уходим, не имея больше никакой связи, никакой ниточки, соединяющей живых и мертвых. Я догадывалась об этом уже тогда, после смерти Карлы… интересно, почему я еще надеялась на нечто иное? Наверное, это в нашей природе… надеяться и верить.       Мама серьезно заболела, когда мне исполнилось двадцать. Я уже тогда бросила учебу, взращивая, движимая мечтой, собственное маленькое дело. Друг матери помог с первыми вложениями и, возможно, помогал бы и дальше и стал бы неплохим ментором, если бы я сознательно не отдалилась от него, думая, что справлюсь со всем сама. Однако с течением времени становилось все труднее, состояние мамы ухудшалось, деньги были очень нужны, и я с трудом могу сейчас вспомнить, когда я приняла это решение, и принимала ли я его вообще, насколько осознанным было это действие, либо же нечто древнее и глубинное управляло мной изнутри, тот самый проклятый компас, должно быть… Мой бизнес понемногу стал приобретать не самый честный характер. Мелкий шрифт, замысловатые формулировки и громкие обещания вскоре превратились в откровенное надувательство. Однако все это я строила во имя семейного блага, совершенно не думая и не беспокоясь об обманутых мною людях. Это же была их собственная ответственность, собственные решения… почему я должна была винить себя за то, что была умнее и хитрее всех остальных?       А потом подробности раскрылись самому родному и близкому мне человеку. Мама обо всем узнала и… ее здоровье этого не выдержало…       Мое… мое сердце было слабым от рождения. Но почему-то ее сердце остановилось намного быстрее.       Тогда я наделала много ошибок. А может быть, не ошибок вовсе. Может быть, все это были отчаянные попытки обрести искупление и зажить новой жизнью… так или иначе, пять лет я провела в тюрьме. И это, к моему собственному удивлению, было не самое темное время в моей жизни. Там, меня наконец нагнали все те возможности, которые преследовали меня на протяжение всей жизни, и на которые я упрямо закрывала глаза. Сколько шансов мне выпадало погрузиться в творчество! Как будто кто-то свыше отчаянно пытался занять меня рисованием, музыкой или поэзией… мне все это было неинтересно, все это казалось пустой тратой времени. Но там… в заключении, среди таких же некогда жадных до жизни, живущих ради схватки за кусочек чего-то лучшего, женщин, я получила, наконец, тот шанс остановиться и просто творить.       Я бралась за все подряд, и мне было абсолютно неважно, насколько хорошо у меня все это получается. Само осознание того, что из под моей руки выходит нечто прекрасное, нечто приносящее людям радость, а не боль и разочарование, перевернуло мне жизнь.       А потом… я встретила Анну. В какой-то момент мне показалось, что это Карла вернулась с того света и смотрит на меня через глаза этого улыбчивого ребенка на инвалидной коляске из дома напротив. Я только-только вышла на свободу и ночевала в доме своего дяди, параллельно думая о том, что я буду делать со своей жизнью дальше. Я смотрела на звездное небо, укутавшись в теплый свитер, а она и ее старший брат появились во дворе. Он с задором разгонял ее кресло, катая вдоль улицы, а она громко хохотала, хлопая в ладоши. Анна была смышленым ребенком, чрезвычайно мудрым и смиренным для своих семи лет. Она не раз заставляла меня искренне поверить в то, что в ее хрупком маленьком тельце будто бы была заточена древняя душа. А если не древняя, то по крайней мере достаточно зрелая, чтобы говорить и думать о том, о чем говорила и думала Анна.       — Вы мне очень нравитесь, — сказала она мне как-то.       Я смущенно заулыбалась, и с любопытством, которое невозможно было запрятать, спросила:       — Могу я поинтересоваться, почему?       — Вы смотрите на меня с восхищением, а не с жалостью, как очень многие люди.       Я помню, что я в замешательстве открывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба, едва ли соображая на тот момент, что мне следует ей ответить.       — Я нисколько не огорчаюсь тому, что я не могу ходить, как все остальные. Но я понимаю, почему меня жалеют. Взрослые грустят, когда дети болеют.       Эти слова сорвались с уст семилетней девочки и заставили волоски на моей шее встать дыбом. Я вздрогнула, тогда особенно ярко вспомнив вдруг свои больничные дни и наполненные болью глаза мамы.       — Я была тем самым больным ребенком. Поэтому и смотрю на тебя с восхищением, — сказала я. — Ты — очень веселый и счастливый маленький человечек. Такие не могут не восхищать.       Анна широко улыбнулась:       — Все потому что я умею радоваться всему на свете.       И она действительно умела. Она изначально лишена была возможности бегать и прыгать, поэтому с самых юных лет она не воспринимала очень многое как данность. Она с невероятно глубоким для ребенка уважением прониклась к жизни с самых первых ее лет.       Хотелось бы мне иметь то уважение в мои юные годы, когда мне довелось на своем жизненном пути свернуть не туда.       Я чувствовала стыд за саму себя. Почему я десятилетиями не понимала всего того, что понимает маленькая девочка? Какая же у меня душа, черт возьми, что мне потребовалось потерять родного человека и отсидеть в тюрьме, чтобы осознать ценность жизни?!       Через пять лет после того разговора я вышла замуж и родила прекрасного сына. Красивого, умного, а самое главное, здорового. С того самого момента, как он появился у меня, я поняла достаточно четко — я на правильном пути.       И как только это осознание предельно плотно и естественно обосновалось в моей голове, мой путь стал подходить к концу.       Здоровье снова дало сбой. В самый счастливый момент моей жизни. Я всегда знала, что часы мои тикают быстрее часов любого другого человека, а с рождением сына я стала возвращаться к мысли о собственной смертности едва ли не каждую свободную минуту, вспоминая ту невыносимую боль, что принесла мне кончина моего родителя. И теперь часы отсчитывали свои последние секунды…       Мне всегда было интересно, что там, за гранью.       И теперь я, кажется, готова узнать…