Уроборос

      Этот вечер мог никогда не попасть в историю. Каждый из них, наверняка, задумывался об этом (хотя бы раз, украдкой, сам до конца не веря), но ни с кем не делился своими опасениями. «Возможно, так было бы даже лучше», — шептала совесть. Только история безразлична к чужим желаниям — она предпочитает свои.       В поздних сумерках противно моросил дождь. Таверна гудела точно улей. Маленький улей с тучей пьяных и оттого еще более шумных и развязных пчел. Горящие окна призывно зазывали улизнувших выпить мужиков, путников и всех тех, кого заботливая женская рука не затащила в дом. Сметливо повешенный над входом фонарь освещал потрескавшуюся вывеску. «Гнутья подкова» не отличалась ни оригинальностью, ни изысками (ни тем более грамотностью), зато имела на левом боку, скрытом от посетителей и проходимцев углом, красочную иллюстрацию, смалеванную еще заезжим «ученым», а над входом — символ сего заведения, лично погнутый, как рассказывали, его хозяином. И, надо признать, глядя на этого здоровяка, окидывавшего недобрым взглядом зал, когда посетители совсем уж расходились, — вы готовы были в это поверить.       Сидели здесь в таком количестве редко, но душевно. Любители побренчать за монетку упрашивать себя дважды не заставляли, девки работали пышные, прелести их колыхались зазывно, а пиво после второй шло куда лучше первой. Были здесь, конечно, и вино, и брага, а для самых стойких могли и чего покрепче принести, но обычно таких желающих не находилось.       Пришли в эту таверну и те, кого нам позже придется называть героями этой истории. И пришли, разумеется, не с пустыми руками. А что нужно, чтобы хорошо провести вечер? Добрая песня, выпивка и — хорошая компания.       И было их трое: юный господин, порядком принявший на грудь; его слуга — выпивший, но сохранивший между тем трезвость рассудка; и их собутыльник, подсевший, чтобы пропустить чарку-другую за чужой счет.       — Соревнования начнутся в полдень и наверняка продлятся до заката, — в очередной раз подсказал Фабьен, скучающе подперев голову рукой и неприязненно покосившись на собутыльника Эйдари.       Закутанный с ног до головы в плащ странник смотрелся в уютном заведении, что черная овца в стаде — выделялся и не сулил ничего хорошего. Только выпившему аристократу загадочный тип пришелся по вкусу. «Пить так пить!» — заключил он и, немало не стесняясь, а даже наоборот, гордясь необычным знакомством, заказал еще.       — Во-о-от, Йен правильно говорит — до заката. А значит не в два, а в один день пройдут, — воодушевился юноша. — Но ничего, в этом году им победы не видать. Я намерен принять непос-редственное участие! Я их в-с-сех перестреляю. Подтверди, — пихнул он локтем слугу.       — Конечно, — только чтобы не ввязываться в спор с Эйдари, подтвердил Фабьен, покосившись на незнакомца.       — Разумеется, вы неплохой лучник, — льстиво поддакнул тот, сделав, однако, упор на неплохом. Голос у него был вкрадчивый, но не подобострастный. Выпил он уже больше обоих, причем дважды повторив, и готов был выпить еще: средства благодетеля пока позволяли. — Я слышал, в здешних краях немало мастеров.       Только изрядно набравшийся мог принять слова мужчины за восхищение талантом самого юноши. Но молодой аристократ как раз им и был:       — Верно, приятель, — вновь подхватил Эйдари. — Так и есть. И в этом году турнир будет наш и ничей больше!       Капюшон качнулся, изобразив нечто, принятое Эйдари за согласие.       — Так вот… — не унимался разошедшийся юноша. — Можно уже запасаться серебром и чернью, скоро Вали будет весь в моих родовых тонах.       От полноты эмоций он даже стукнул кружкой о стол, расплескав остатки вина.       — А ты… тоже думал участвовать? — с вызовом бросил он капюшону.       — Несомненно, — подтвердил тот.       — А теперь? — с явным превосходством задрав нос, поинтересовался юноша.       — И теперь, — спокойно ответил тот.       — Знаешь, что проиграешь, и все равно участвуешь?       Капюшон посмотрел на юношу, опустил глаза к кружке, точно оценивая, хлебнул и вновь перевел на него взгляд скрытых тканью глаз:       — Я не проиграю.       — А вот это ты зря, — хохотнул аристократ, — должен был уже понять, что к чему! А я-то думал понятливый, а ты… Я тебе не проигра-а-аю, — самолюбиво провозгласил юноша, пригрозив пальцем.       — Но и не выиграешь, — осадил его незнакомец, поспешно осушивший кружку и уже приготовившийся отбыть. Врать и лебезить ради выпивки он готов не был.       Фабьен искоса незаметно взглянул на незнакомца, затем на хозяина. Может, хоть сегодня всё обойдётся? Зная Эйдари, на это рассчитывать было сложно…       — Это еще почему? Хочешь сказать, я недостаточно хорош?! — возмутился Эйдари, повысив голос. Самолюбие молодого аристократа было задето. Он даже не заметил, что незнакомец перешел на «ты».       Мужчина заметно колебался.       — Не веришь? А ну пойдем-выйдем! — окончательно расхрабрился Эйдари. — Я покажу тебе, как стреляют нас-стоящие лучники!       — Возможно, — обращаясь больше к себе, чем к собеседнику, прошептал неизвестный, — и не так уж плох... но все же… это хамство.       — Возможно?! Хамство?! — воскликнул Эйдари, окончательно теряя терпение.       — Возможно. Хамство, — спокойно повторил мужчина.       — Господин, не стоит ссориться по пустякам, — постарался сгладить ситуацию Фабьен.       — Пустякам?! — взорвался молодой аристократ, вскочив со стула и уже потянувшись к висящему на перевязи оружию. Клинок оскалился лезвием, точно пес, демонстрирующий свои клыки. — Оскорбление крови ты считаешь пустя!..       — Эйдар! — злой рык владельца заведения перекрыл возмущенный вопль юнца.       Зал затих. А сам зачинщик мигом устыдился, потеряв весь запал. Шпага звякула об окаемку, так и не успев до конца избавиться от плена ножен, и побитой собачонкой скрылась внутри. Связываться с возвышавшимся над своей обителью Калемом не желал никто. И не то, чтобы гордость аристократа уступила место чувству самосохранения, просто близкое знакомство хозяина таверны с отцом Эйдари давало тому некоторое преимущество перед остальными безродными. Можно даже сказать, значительное: Гверден лично просил его присмотреть за ударившимся во все тяжкие сыном и не жалеть тумаков во благо воспитания. И Калем не стеснялся пользоваться этим дозволением. Надо отдать должное нынешнему владельцу земель, он не сторонился черни и учил тому же сына. И будь Эйдари хоть немного трезвее… Но пить сынок не умел.       Он зло глянул на мужчину, ни секунды не сомневаясь, кто является причиной всех его бед, и, подхватив плащ, бросил:       — Жду на улице.       Послышались приглушенные смешки, и зала вновь наполнилась звуками. Эйдари гордо прошествовал к выходу, лишь немного покачиваясь. Во всяком случае, ему так казалось.       Фабьен поспешно кивнул на прощание Калему, выложив на стол деньги, и догнал хозяина уже у входной двери, готовясь в любой момент подхватить. Но падать Эйдари не спешил.       На улице моросил дождь. Вышедшему из залитого светом помещения аристократу городок показался окутанным чернильной мглой. Фонарь над головой горел в половину не так ярко, как хотелось бы, освещая маленький пятачок у двери, часть стены да вывеску. Юноша сошел с порожка, окунувшись в сумрак. По левую руку светились окна, отбрасывая кривые пятна на размокшую от постоянных дождей грязь. Осень рыдала на славу.       Дорога, уходившая в обе стороны, терялась метрах в двадцати. Только дома серыми монолитами проступали в ночи. Эйдари накинул на плечи плащ.       — И как вы собираетесь стрелять в такую погоду? — Фабьен натянул капюшон плаща на голову, спасаясь от промозглого дождя. — Не лучшая идея, на самом деле.       Волосы намокли, и противные капли скользнули за ворот, щекоча шею. Эйдари нехотя потянулся к капюшону:       — Как и все лучники, — и, подумав, добавил. — Инс-тин-ктивно.       — Перенесите вашу дуэль на утро, когда вашу победу увидят все, — мягко и убедительно продолжил Фабьен.       Но юноша ожег его злым взглядом:       — Ждать?! Ты предлагаешь…       Продолжить ему не дали. Небо и крыши ближайших домов залила ярко-голубая, почти белая вспышка, на миг превратив ночь в день. И следом раздался негромкий, нарастающий звук — такой шелест издает змея, когда скользит по камню.       Эйдари покачнулся, зажмурившись, глаза заслезились от секундной боли.       — Валканы, чтоб вас всех.       Фабьен поспешно провел ладонью по глазам, и прислушался. Звук уже стихал, и темнота после яркого света показалась непроницаемой.       — Здесь?       Вопрос был словно в никуда: хозяин вряд ли отразит.       — Так близко…       — Вот отродья, — процедил сквозь зубы аристократ, усиленно моргая. Перед глазами плясали белесые пятна. Раздражение, до того скалившееся на оскорбившего его проходимца, нашло новую цель.       Еще не обретя способность видеть, он уже выхватил шпагу. И, надо отдать должное его учителю, привычное движение даже в пьяном состоянии вышло достаточно убедительным. Для аристократа.       — Сунуться в наши земли… Не на тех напали!       Сомневаться в намерениях пьяного Эйдари не приходилось. Сдержанностью характера он никогда не отличался. Аристократ отсалютовал шпагой и почти вслепую двинулся вперед, пройдясь точно по луже. В сапогах захлюпало, но уверенности это у юноши не отбило.       — Вы, как наследник, и должны подумать о том, что будет, если валкан окажется слишком шустрым, — еще один шаг назад, загораживая дорогу. Эйдари не то что не послушался — похоже, даже не заметил, вновь обойдя, и Фабьена это задело.       — Эйдари! — приглушенно позвал он.       — Я не трус! — зло, но так же тихо откликнулся аристократ, остановившись в шаге от угла и резко развернувшись на месте, воинственно, но абсолютно бестолково махнув клинком в сторону. — Не!..       Клинок рассек воздух и хищным полумесяцем перечеркнул шею налетевшего на него человека. Тьма и дождь сыграли с ним злую шутку. Тело дернулось, еще двигаясь вперед, еще спеша скрыться, и тяжело рухнуло в грязь.       —…э-э-э трус, — Эйдари тупо уставился на человека, не веря глазам.       Серый плащ крыльями мертвой птицы разметался по дороге. Ткань, и без того грязная и намокшая от дождя, почернела, окунувшись в лужу.       — Ты… — от неожиданности Фабьен забыл, где находится, — лучше отойди.       Дернул хозяина на себя и в сторону и прислушался. Тишина. Фабьен переступил через тело и осторожно выглянул за угол. Никого.       — Он… сам, — аристократ даже немного протрезвел, — Я не хотел. Я…       Ну почему хозяин вечно находит себе проблемы, а его слуга должен всё приводить в порядок?.. Фабьен опустился на колено возле тела и осторожно (хорошо, что не оставил дома перчатки!) перевернул мужчину. Первое, что притянуло взгляд, были выступавшие клыки.       — Эйдари, примешь поздравления? — осведомился Фабьен и поморщился, когда перчатки пропитались кровью. — Собака, а может кошка. Гверден будет рад услышать о твоем героизме, по пьяни прирезать взрослого валкана — надо суметь.       — Валкан? — юный аристократ со второй попытки убрал клинок и приблизился, склонившись над телом.       На вид мужчине можно было дать лет тридцать. Густые волосы и борода все вымазались в грязи, смешавшейся с кровью. Горло с правой стороны улыбалось мерзкой на вид кашей.       Эйдари поморщился, почувствовав дурноту. Убить отброса считалось делом добрым. Только вот не чувствовал он что-то гордости. Сожаления, впрочем, тоже. Только тошноту, когда на мгновение показалось, что в грязевой каше, забившейся в рассекший шею полумесяц, зашевелился червяк. Ужин настойчиво толкнулся в глотку, и юноша лишь чудом сдержался.       Из оружия при валкане был только длинный кинжал, и тот оказался надломлен, одежда — в нескольких местах вспорота, а сжимавшая кинжал рука — в свежих порезах. Но из стычки он, похоже, вышел победителем. Впрочем, Эйдари, борющегося со своим организмом, это мало занимало, а Фабьен приметил все это много раньше.       Забрать оружие первого врага у многих воинов считалось делом почетным (и пьяный аристократ, не будь дурак, отлично это понимал), но взять такое — себя не уважать. Вот только жадность и тяга к славе в человеке сильнее отвращения. Стараясь не смотреть на притягивающую взгляд рану, Эйдари вновь склонился над покойным. Остаться без трофея, убив валкана… Как бы не так! Но не голову же ему рубить. Эйдари поморщился и протянул руку к запутавшейся в складках плаща побрякушке. Подвеска, хоть и из тех, какими по праздникам торгуют, а все же лучше, чем ничего.       «Первого противника забывать нельзя», — говорил отец. Почему? Эйдари и трезвым-то не помнил, а уж пьяным…        Он еще раз взглянул на мужчину, пересилив отвращение. Тот был очень похож на простого трудягу. В лохмотьях, лицо глуповатое. На торговой площади такие — через одного. Вот и не забудет, торжественно пообещал себе Эйдари, зажав в кулаке подвеску. Ему вообще было свойственно давать себе обещания. И чем звучнее, тем лучше.       Сзади раздались приглушенные хлопки.       — Судьба, и правда, на твоей стороне, — спокойный и немного насмешливый голос бродяги заставил вздрогнуть. — Не останавливайся, продолжай, — поощрил он отшатнувшегося от мертвеца юношу. — Зверь убит, шкура твоя.       Эйдари уже успел забыть о том, что вызвал его. Более того, неожиданное событие отбило у него желание доказывать свою правоту. Но голос человека ему не понравился: почтение, звучавшее (как ему казалось) за столом, сошло на нет, и теперь мужчина говорил с ним совсем иначе, словно бы свысока. О том, что причина была вовсе не в новом отношении, а в выветрившемся градусе, молодой аристократ, разумеется, не подумал.       Закутанный в плащ бродяга вышел из тени и двинулся к ним. Фабьен поднялся, встав у него на пути. Для удачного завершения дня не хватало только стычки. Или стражей.       — Это валкан, — сам не зная почему, пояснил он.       — Знаю, — кивнул Капюшон, как про себя окрестил его Эйдари. — Я успел к началу.       — Не слишком ли ты нагл… для безродного? И глуп, раз, зная, хочешь со мной состязаться. Ну, хочешь?! — бахвальски выпятил грудь невольный убийца, нашаривая свободной рукой эфес.       — Я… вовсе не собирался этого делать, — заверил его незнакомец, остановившись рядом с Фабьеном. Чуть улыбнулся, — наоборот, Эйдар, я хотел поздравить… вас.       Фабьен слегка вскинул брови. Незнакомец разговаривал с Эйдари как с очень хорошо знакомым человеком, но они же видели друг друга впервые в жизни.       — С чем, позволь узнать?       Наверняка не с первым убийством изгоя.       Капюшон опустил голову и окинул слугу снисходительным взглядом:       — С первой кровью, разумеется. И с… столь успешным ударом, — он шагнул в сторону, заинтересованно разглядывая валкана. — Красивый срез. Мне нравится. Пожалуй, я, и правда, поостерегусь бросать вам вызов. Не хочу расплачиваться шеей… Надеюсь, мои извинения не слишком запоздали?       — С радостью выслушаю их, — не преминул унизить его юноша.       — О, юный лорд, вы знаете, когда стоит бить, — улыбнулся бродяга. — Я жалею, что провоцировал вас, возможно, все могло обернуться иначе, если бы не моя ошибка. Я искренне сожалею.       — Наконец-то до тебя дошло, — самодовольно отметил аристократ, с неприязнью следя за движениями мужчины. Слова Капюшона пришлись ему по вкусу, но до конца запала не остудили.       — Да… увы, не все способны сразу вникнуть в суть, — сожаление незнакомца, казалось, было вполне искренним. — Мне посчастливилось сегодня оказаться здесь. Как и вам, — голос его чуть потеплел, выражая надежду на примирение. — Так стоит ли преклонять колени перед случаем? Мы можем обойтись без ссоры.       — Преклонять колени… — повторил Эйдари. Мысль показалась забавной. — Что ж, я прощу тебя, если ты встанешь на колени и извинишься еще раз. Ну что? Сколь сильно ты сожалеешь?       — Больше, чем вы можете представить…       Мужчина покорно склонил голову, подходя.       Фабьену все меньше нравилось происходящее. Собутыльник Эйдари явно темная личность, а от хозяина ему что-то надо.       — Господин, — слуга решительно прикоснулся к плечу Эйдари. — Прошу прощения за вмешательство…       — Не сейчас, — оборвал его аристократ, с усмешкой победителя взирая на преклоняющего колено мужчину.       — Юный лорд, — бродяга не дал слуге и шанса продолжить, отвлекая на себя внимание Эйдари. — Я сожалею о своем решении и прошу даровать мне ваше прощение.       — Да будет так, — иронично-надменно произнес юноша, церемониально сжимая эфес шпаги левой рукой и касаясь плеча просящего кулаком правой. Убрать подвеску в карман он так и не успел. Впрочем, формально, ритуальность была соблюдена.       Капюшон поднял руку, сжав запястье аристократа, и прежде чем Эйдари успел что-либо сделать, пальцы обожгли кожу, раскаленным железом клеймя плоть. Шнурок подвески бессильно качнулся, и вопль застрял в горле, не успев сорваться с губ: тело застыло, скованное чуждой волей.       Капюшон приподнялся, приоткрыв оскал.       — Уро… борос, — прошептали губы.       И сердце аристократа покорно замерло, отбив последний удар. Зрачки сузились и разрослись, заполнив собой радужку. Мир окутался мраком.       — Эйдари! — Фабьен подхватил хозяина, успев заметить, как черная тень скользнула мимо. — Эй, слышишь меня?!       Бесполезно. На бледное лицо капали холодные дождевые капли.