Касание

я сегодня снял перчатки — почувствовать теплое солнце, поймать на ладонь первую каплю с оттаявших крыш. и тополя уже тянутся в небо, что в их кронах чирикает и смеется открытое для полетов и новых дней… слышишь?

Теви Тамеан.

Каз и Инеж.

      Ранним утром позолоченный небосвод напоминал безбрежные неровности пустынного бархана. Или же громадное поле упрямо тянувшихся к величавому солнцу лютиков. Облака — словно светло-рыжие дымки, с ленцой плывущие по жёлтому полотну на встречу неизведанному. Под ногами, встречая дуновение свистящего ветра, бесшумно зашелестела укрывшая их землю трава, отчего-то напоминающая бескрайний хризолитовый покров. И клён над головой, его раскидистые и увенчанные золотисто-бордовой листвой толстые ветви, походили на созданный матерью природой щит, большой и пестрящий колоритами зонт, который любовно сшивали сами святые. Во всей этой веренице бесконечных звуков и красок — крики чаек, несмолкаемый шелест травы, золото утренних небес — Каз Бреккер впервые чувствовал себя свободным, таким свободным, что сие сводящее израненное естество чувство дурманило, пьянило рассудок так, как никогда не опьянит его ни один алкоголь. — О чём ты задумался, Каз? Вьющиеся в черепной коробке мысли улетучились испуганной вороньей стаей, и Каз опустил затуманенный взгляд. Перед ним макушка Инеж, усеянная чёрными прядями, которые он заплетал в косу. Ночью перед отплытием ей спалось плохо, что побудило Инеж прийти к нему. Тогда они заснули на одной кровати, полностью одетые и улёгшиеся каждый в свою сторону, но повёрнутые лицом друг к другу. Они говорили, обсуждали что-то до тех пор, пока один из них не заснул. Инеж проснулась до нестерпимого рано и ушла к холму, на котором рос её любимый клён, а Каз, пожертвовав сном, лишь бы провести с ней хоть немного больше времени, только последовал за ней. Впервые не наоборот. — Почему тебе кажется, что я задумался? — ровным голосом спросил он, продолжая заплетать её волосы в косу. Или во что-то, что будет отдалённо, при очень плохом зрении, напоминать её. — Не знаю, — простодушно, но вместе с тем не бесхитростно ответила Инеж. — Просто… почувствовала. — Я подумал о том, через что мы прошли до того, как путь привёл нас в Бочку, — поделился мыслями Каз, — и о том, до чего мы дошли сейчас. Жизнь порой похожа на череду чёрных полос, но на этот раз и она решила оставить нас в покое. Инеж осторожно обернулась через плечо («Не вертись, косу испортишь» — хотелось привычно-бреккеровским тоном произнести ему) и одарила его лёгкой полуулыбкой. — Знаешь, как-то мне мама в детстве сказала, что каждый третий в жизни получает тяжёлое испытание. Не пройдёт — погибнет если не физически, то морально. Пройдёт — будет вознаграждён, — с энтузиазмом проговорила она, как вдруг на короткий миг Инеж помрачнела. — Звучит довольно-то таки жутко, но, быть может, то, что мы сидим сейчас с тобой и можем дотронуться друг друга, и есть наша награда? Что-то задумчиво промычав, Каз возвысил изучающий взгляд к рваным облакам. — Всё может быть, Инеж, — проронил он, проведя последнюю петлю и завязав угольные пряди резинкой. — Готово. Приподняв руку, Инеж аккуратно коснулась косы, точно проверяя её на прочность, и усмехнулась: намного лучше, чем в прошлый раз. Её взгляд припал к поодаль от них воткнутому в землю деревянному кресту, к поблескивающим в свете медового солнца гренадиновым лепесткам грациозных эритрин. И рядом с ним, с этим крестом — она. Живая, настоящая. Не призрак, не полный горя и гнева злой дух, примчавшийся в фантомных очертаниях, чтобы отомстить обидчикам за нападение. Живая. Как насмешка над миром, который пытался её уничтожить. Пока Инеж разглядывала их, Каз присел рядом с ней. — История еще не закончена, — невзначай отметил он. — Мы где-то на середине. Может, немного дальше. Касания больше не вызывают у меня тряску, похожую на ломку от юрды-парема, но и это ещё далеко не предел. — Каким бы сильным ты ни был, но это та не та история, которую можно закончить за такое короткое время. Только продолжить, и продолжать по кусочку до той поры, пока она не закончится, — голосом тысячелетнего мудреца заверила Инеж. — Кто знает, как далеко ты зайдёшь и как ближе окажешься к концу, когда мы встретимся в следующий раз? Внезапно Каз приглушённо фыркнул. — Постарайся так больше не задерживаться, — и как бы он ни пытался выглядеть серьёзным, словно то и не просьба никакая, а вещание самого командира, Инеж расслышала, насколько угрюмо это прозвучало. И потому расплылась в кривой ухмылке. — Ты будешь скучать по мне, Каз? — с детской искренностью полюбопытствовала она. Каз только отвёл взгляд в сторону. — Я похож на человека, который по кому-то скучает? — уклончиво спросил он, менее грубо, чем могло бы ожидаться, и вдруг, нерасторопно повернувшись к ней, смягчился. И вздохнул: — Может, немного. Иногда. Инеж знала: на языке Каза это означало «да». У них оставалась ещё пара незначительных часов перед тем, как ослепительный янтарь на бескрайнем небе истлеет за лучезарной голубизной. Перед тем, как она уплывёт из Кеттердама. В такие мгновения создавалось впечатление, что часы превращались в минуты. Те — в секунды. В маленькие песчинки, теряющиеся в огромном золотистом нагромождении. — Но знай, что я буду, — с душевным подъёмом призналась Инеж. Казу оставалось только удивляться тому, как люди порой могли с такой лёгкостью говорить о подобных вещах напрямую, с такой искренней простотой, будто то — самое естественное, что могло быть на их свете. Каз знал себя: он будет скучать. Конечно, будет. Сильно, до боли.       Только не покажет этого, филигранно скроет всё за машкерой хронического равнодушия, если кто-то внезапно заговорит или спросит у него об Инеж, но почувствует это где-то внутри с таким размахом, о котором она и не предполагала. Потяжелевшие веки прикрылись, окутав его в темноту, и Каз, не удержавшись, зевнул. — Выглядишь уставшим. Тебе бы не помешало поспать, — раздался слегка беспокойный голос Инеж. Резко открыв глаза и вновь встречая желтизну раннего утра да зелень травянистой почвы под собой, Каз недоверчиво взглянул на неё. — Я выгляжу довольно-таки хорошо, и ты с этим согласна, — запротестовал он. — Согласна, конечно, — с театральной серьёзностью ответила Инеж, — но именно сейчас ты выглядишь потрёпанным. Я слишком рано тебя разбудила. — Инеж, я в порядке. — Каз, — с лёгким укором произнесла она. — И спать… — он прервался на еще один зевок, но, тем не менее, говорил так, будто ничего и не было, — не хочу. — Ка-а-аз. — И это… не подлежит… спору. — Ты уже сопишь у меня на коленях. Но Каз, улёгшийся виском ей на скрещённые колени и провалившийся в сон, её не услышал, только издал недовольное и неразборчивое мычание. Лицезрея эту картину, не веря, что самый опасный человек Кеттердама в эту минуту заснул на её ногах, Инеж вдруг бесшумно рассмеялась. Одна её рука утонула в тянущемся к небу шелке травы. Другая же улеглась ему на голову, принялась мягко перебирать тёмные волосы. Выдохнув, Инеж подняла взгляд, щурясь от лучей солнца и подставляя лик дуновению слабого ветра. Каз был счастлив. Она — тоже. И большего, думалось, не надо.