Касание

      Словно преданная тень, сливающаяся с накрывшей город кобальтовой теменью, Инеж следовала за Казом до той поры, пока слух не пронзил шум могучих волн да голодный крик чаек. До той поры, пока он не остановился в нескольких метрах у одного из причалов. Вдох. Выдох. Желая остаться незамеченной, она проворно скрылась за высокими валунами. За ними, посчитав это не самым лучшим укрытием, вверх по песчаному склону, так, чтобы Каз не исчез из виду. На половине пути Инеж, будто по подсказке инстинктов, подняла голову и окинула взволнованным взглядом морскую даль, которую очертил жемчужно-белый свет лунного диска. Где-то там, рассекая чернеющие волны, к причалу подплывало небольшое судно. Ей не потребовалось много времени, чтобы определить, что Каз ждал именно его. «Что ты задумал на этот раз? — раздался в голове вопрос, будто Каз мог тут же ответить на него силой мысли. — Однажды ты сведёшь меня с ума своими внезапными идеями». Инеж обрадовалась, что не поднялась ещё выше, на такую высоту, с которой возможный разговор было бы невозможно услышать, но ликование мигом сменилось напряжением, стоило судну причалить, а людям, что были на палубе, выйти. Передвигаясь по неровности песчаной возвышенности, Инеж хмуро глядела на одноглазого мужчину, шедшего по песчаной гавани в сопровождении троих высоких телохранителей. — Господин Бреккер, — с напускной отрадой провозгласил одноглазый, одарив жуткой улыбкой своего собеседника. — Ночи доброй. Премного счастлив вернуться домой после нескольких часов в плавании. — Ночи доброй, Эддерли, — ответил Каз, но интонация, как часто бывало на переговорах, звучала до отвращения любезно. — Буду честен: если во время разговора никто не умрёт или не прозвучит хотя бы один выстрел, я буду очень расстроен, потому что назначить встречу в столь поздний час — невиданная наглость. «Если во время разговора никто не умрёт…» Инеж вдруг подумала о своих кинжалах и отметила, что если Каз снова шёл на риски и играл в догонялки со смертью, то этой ночью она с радостью обеспечит ему самую достойную. Быстрым ходом, точно боясь потерять время, она побрела вперёд, к ветхой и забытой людьми церкви, которая издали куда больше походила на чудаковатый и неправильный маяк. Валуны и низкорослые деревья могли запросто выдать её присутствие, в отличие от никем не используемого здания. А беседа, тем временем, проходила дальше: — Ну что вы! — хохотнул Эддерли, но Инеж отчётливо слышала, как затаилась в этом смехе угроза. — Неужто вы уже сразу настроены на негатив и не думаете, что согласись вы на моё условие, и это принесёт в разы больше прибыли и вам, и нам? — И речи быть не может о том, чтобы я с кем-то делил бизнес, который строился годами потом и кровью, — отрезал Каз. — Хотя, признаюсь честно, мне льстит тот факт, что моя кропотливая работа для кого-то величайшая надежда, а вместе с тем — кость в горле. Вы не первый, кто хочет власть в Пятой гавани, но могли бы стать первым, кто выживет после такого предложения. Пытаясь сориентироваться во мраке церкви, Инеж стремительно бежала по спирально закрученным лестницам. Ей повезло: сооружение было невысоким и позволяло как прислушиваться к происходящему, так и оставаться незамеченной, но уже скоро, когда впереди оставалось всего несколько ступеней, её слух неожиданно уловил чьё-то тяжёлое дыхание. Вместе с тем — лязг какого-то механизма, и это сразу дало застывшей на месте Инеж понять, что некий неведомый гость успел прийти сюда раньше неё. — Давайте взглянем правде в глаза, господин Бреккер: вы молоды, и какими бы колоссальными ни были ваши заслуги в столь юном возрасте, вы могли быть куда более опытным и богатым, чем есть сейчас. Если наши предприятия соединить и подписать договор о сотрудничестве… Тут же мужчину нахально перебили: — Давайте и вы взгляните правде в глаза, Эддерли, — в голосе Каза просочилось презрение, — человек, у которого даже мачта корабля стоит криво, не в состоянии открыть что-то прибыльное. В осевшей полутьме, создаваемой лёгким светом звёзд, Инеж, бесшумно крадучись на верхний этаж, совсем скоро разглядела стоявшего у полукруглого окна юношу. Его лик в таком ракурсе ей не был виден, лишь поблескивающий в отблеске перламутра пистолет, сжатый в его пальцах и направленный куда-то вниз. Инеж даже догадывалась, в кого именно он целился, и догадка побудила её без лишнего звука уложить ладонь уже на своё оружие. — Вы никогда не думали, что ваш упрямый характер в итоге потребует от вас высокую цену? — на изнурённом выдохе спросил Эддерли. Инеж сделала последний шаг. Остриё кинжала настолько резко, насколько то представлялось возможным, упёрлось в бившийся у горла парня пульс. Тот испуганно ахнул, едва не выронив пистолет, и, медленно развернув голову, посмотрел в глаза своему мучителю. В ответ Инеж недобро сверкнула опаловыми радужками, стоило ей увидеть лицо своего оппонента. Будто всё встало на свои места. — Тш-ш-ш, — только и прошипела она в немой мольбе сохранить безмолвие, и сама же, точно опомнившись, смягчилась. Она находилась в церкви и угрожала перерезать горло человеку, что пытался убить Каза. Воистину, высшая степень богохульства! — Ты ведь помнишь меня? — её уничижительный голос отбился от стен церкви гулким эхом, а кинжал сильнее упёрся ему в глотку. Юноша, дрожа, сглотнул. — Ну! — настойчивее потребовала ответа Инеж. — Помнишь меня, мальчик? — Да, капитан Гафа, — сипло проронил тот. — Ты был одним из Медных Псов, — презрительно констатировала она. — Ты был в банде Ноэля де Бёрли. Ты помог ему утопить мой корабль и из-за тебя несколько членов экипажа погибли. — Я… — испуганно протянул юнец. — Я прошу прощения… — Лжец, — Инеж не помнила, когда в последний раз в её словах пылала столь всемогущая ненависть. — За тебя говорит страх. Не раскаяние. Ты извиняешься передо мной, хотя секунду назад готов был убить Каза Бреккера. — Знаете, сколько ещё до вас пыталось за одну секунду посягнуть на то, что я создавал годами? Раздавшийся в метрах от них бесстрастный тон Каза моментально переключил её внимание, но и он не позволил утерять бдительности. Не смея убирать оружие и всем видом показывая, что в любой момент она могла окропить щербатый пол церкви чужой кровью, Инеж прошла к окну. И увидела, как Каз, опираясь на трость, глядел на недовольно скривившегося собеседника. — Дженьюэр, Хортвайс, Темплтон, — с фальшивой ленцой перечислял он, — Либарро, Хейлс… — Хейлс глуп и безнадёжен, как треснутый штопор, — пренебрежительно сплюнул Эддерли. — Смешно было бы ожидать, что у этого идиота могло получиться хоть что-то, кроме краха Пятой гавани. — Значит, себя вы считаете умным и перспективным, Эддерли? — Более чем. Инеж почему-то не верила. Ей не нравилось, что Каз был абсолютно один. За спиной Эддерли, напротив, трое грузных мужчин, способных своими большими ручищами переломать рёбра с той же лёгкостью, коей она ломала сучья веток. Инеж прекрасно осведомлена о силах Каза, о том, каким беспощадным он мог становиться в минуту опасности, но это впервые, когда он шёл на переговоры без сопровождения. И Эддерли, кажется, начинал терять терпение. — Не говорит ли в вас страх за последствия, господин Бреккер? — вдруг едко поинтересовался он. — Не боитесь ли вы помимо того, что ваш бизнес пойдёт к чертям, чего-то более серьёзного? Нападения, скажем так? — Попыток убить меня было куда больше, чем мыслей в вашей голове, — глумливо усмехнулся Каз. — Клёпка всегда готова к тому, что на неё решат напасть, поэтому вам не стоит за нас беспокоиться. Или, на худой конец, я посоветую сразу выкинуть все планы моего убийства, которые вы успели придумать, и разойтись на мажорной ноте. — До меня дошла весть, что на вашего бывшего стрелка недавно собирались совершить покушение, но вместо этого вы потеряли двух других Отбросов. — Уж не хотите ли вы сказать, что мне стоило сразу выдать своего стрелка дрюскелям во избежание нападения? — О, нет-нет, — снова хохотнул одноглазый мужчина, и глаза его внезапно злобно заблестели при свете луны. — Я просто хочу предупредить, что даже если на моём месте будет другой, в любой момент кто-то может пострадать из-за вашей жадности. Скажем, к примеру, — Эддерли выдержал миг, прежде чем произнести: — ваш бывший паук. Инеж увидела, как лицо Каза, доселе невозмутимое, вспыхнуло холодным гневом, и кулаки его, скрытые за перчатками, едва заметно сжались от угрозы. — Один такой наглец уже пытался. Я убивал его медленно, отрезая то язык, то ухо, то глаз, а его голова отныне висит на стене в моём кабинете и служит ответом на то, что будет, если кто-то осмелится совершить подобное, — процедил Каз. Эддерли только одарил его довольной глуповатой ухмылкой, будто уже ощутив себя победителем. Инеж, напротив, чуть не сорвалась на выдох облегчения. Вопреки тому, что она скоро покинет эту страну и человека, который ещё вчера криками отчаяния клялся, что при желании запросто найдёт ей замену, в душе разлилось щемящее тепло и вселенская благодарность, стоило всегда сдержанному и дерзкому на язык Казу рассвирепеть в тот миг, когда ей грозила опасность. Она повернулась к юноше, и кинжал, её Санкт-Пётр, ткнулся ему в горло с новой силой, вырвав из сцепленных уст задушенный писк. — Как тебя зовут, мальчик? — строго спросила Инеж. — Льюис, — боязливо пискнул он, и рука его, та, что держала пистолет, задрожала, и сам он выглядел так, словно вот-вот падёт на колени и зальётся слезами перед ней. — Ты же хочешь жить, Льюис? — Да, капитан Гафа, — кивнул юнец. — Я не буду тебя останавливать. Ты выстрелишь, — произнесла Инеж, и тогда же, когда ей довелось встретиться с изумлённым взглядом Льюиса, продолжила: — Но не в Бреккера. Ты выстрелишь в Эддерли, когда он даст тебе сигнал. Ты понял меня? — Д-да, — Льюис прикусил губу, ощутив, как остриё слегка рассекло его кожу, а кровь заструилась по кинжальной грани тонкой полосой. Взор Инеж вновь припал к происходящему у причала. Она увидела, как одноглазый мужчина деловито поправил галстук, ухмыляясь в лицо Казу подобно триумфатору. Ей думалось, что можно нажать на горло совести и уже сейчас потребовать у Льюиса нажать на курок, прикончить его, — слишком велик был соблазн устранить подобных Эддерли людей — но Инеж никогда не имела привычки нападать первой в смертельной схватке. Оставалось только ждать, чтобы увернуться в нужный момент и сокрушить противника ударом посильнее. — Господин Бреккер, — усмехнулся собеседник, — я вижу, вы человек разумный, несмотря на ваш ещё не достаточно повидавший мир возраст. — Польщён, что вы так считаете, потому что Призрак однажды назвала меня старым, — но пускай то и была шутка, тон Каза абсолютно строг и серьёзен. — Ну, Призраку виднее, — фальшиво-добродушно ответил Эддерли. — И всё же, как юноша высокого склада ума, вы должны в первую очередь беспокоиться о своём благополучии. Клёпка явно не обрадуется, если получит ваш труп. — Что же не так с моим благополучием? — срываясь на умело скрытое раздражение, Каз изогнул бровь в немом вопросе. Чванливая ухмылка на лице одноглазого стала шире. — Вы всё-таки редкостный тупица, раз вышли на поле боя один, — резко сменив поддельное дружелюбие на искреннее злорадство, провозгласил он, и Инеж неожиданно почудилось, что его глаз, точно у дьявола, заблестел. Она замерла в удушающем ожидании. Каз смотрел на своего соратника так, точно смотрел он сквозь него, и Инеж не могла понять, был ли он оскорблён кинутой в его адрес репликой или мысленно придумывал, каким способом убьёт этого нахала. Но неожиданно для неё и всех остальных, что напомнило раскат грома в свете лазурного неба, губы Каза растянулись в плутоватой улыбке. — А кто вам сказал, что я один, Эддерли? Ухмылка, исказившая лицо мужчины, истлела. Инеж же чуть было не охнула. Тяжело определить, знал ли Каз о том, что она стояла всего в метрах от их процессии и пыталась спасти его жизнь, или это всего лишь смехотворная попытка выбить филю из колеи и нагнать на него страх. Времени думать об этом не было. Не дожидаясь сигнала, Инеж повернулась к Льюису и решительно процедила: — Стреляй. Он не посмел её ослушаться. Гам выстрела пронзил чахлую тишину причала, а за ним, заставив её сердце в триллионный раз сжаться, местность окатил крик боли. Тут же, не мешкая, Инеж резко ударила Льюиса рукоятью кинжала по тыльной стороне руки, и юноша, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, выронил пистолет из рук. Пуля метко угодила Эддерли в живот. С верхнего этажа церкви Инеж лицезрела, как он, судорожно хватаясь за кровоточившее ранение, пораженно пал на колени перед Казом, который даже не дрогнул с того момента, как прозвучал выстрел. Он не дрогнул ни тогда, когда Эддерли валялся у его ног в кровавой луже, ни тогда, когда телохранители, вскинув руки и завизжав, принялись уносить ноги к судну. Всего за минуту Каз остался на причале один. Инеж выдохнула. Быть может, он и не узнает никогда о том, что когда-то она боролась за него и возвысила его жизнь над преданностью святым, быть может, это в последний раз, что они смогут помочь друг другу, но это казалось ей лучшим окончанием их истории, какой бы трагичной она ни была. Взгляд с Каза устремился на Льюиса. Тот, сжавшись, ждал либо освобождения, либо смерти. — Ты сделал так, как я просила, — произнесла Инеж. — За это я дарую тебе возможность уйти отсюда невредимым и жить дальше. Ты навсегда покинешь Кеттердам и больше не появишься ни на моём пути, ни на пути Бреккера. Знай, что если мы столкнёмся снова, я не позволю тебе уйти живым. Льюис дёргано кивнул ей, нервными шагами двигаясь к лестнице. — Б-благодарю вас за милосердие, капитан Гафа. И тогда же, не смея больше ничего сказать ей, он ринулся со всех ног вниз, совсем скоро исчезнув во мгле опускающейся лестницы. На секунду, стоило ей оказаться в одиночестве, Инеж прикрыла глаза. Миг, и она снова их раскрыла, встречаясь с темнотой. Адреналин дал ей возможность хоть ненадолго позабыть о том, что произошло с ней вчерашним днём и что ждало её в туманном будущем. То ли из любопытства, то ли из-за шёпота причудливых инстинктов, Инеж посмотрела в окно. Отчего-то она не удивилась, заметив, что Каза на месте уже не было, лишь остывающий труп Эддерли валялся на серебристых песках. Оторвавшись от окна, от мыслей, что беспощадно роились в гудевшей голове, она оглянула побитое временем помещение. Вокруг да около увенчанные позолоченными рамами цветастые витражи да иконы керчийских святых мучеников, диковинные алтари с давно потухшими свечами, кем-то воздвигнутые в их честь, и несколько отвратительных ругательных надписей на стенах, оставленных забредшими сюда малолетними хулиганами. «Простите, святые, что осквернила ваши покои». Неожиданно слух прорезал ещё один выстрел. Такой громкий, что, казалось бы, птицы, преспокойно ютившиеся на ветках растущих вдали деревьев, поспешили боязливо разлететься в стороны. Инеж испуганно вздрогнула. За выстрелом послышался стук обуви о каменистую поверхность лестницы, ведущей на верхний этаж. Тук. Руки снова легли на спрятанные кинжалы, и сама она, набрав воздуха в лёгкие, приготовилась вступить в бой. Инеж вспомнила, как Льюис уронил пистолет, и посчитала свою доброту по-истине губительной. Ему ничего не стоило спуститься за оружием и настигнуть её во второй раз, чтобы закончить дело своего покойного предводителя и отомстить за недавнее унижение. Ему ничего не стоило застрелить Каза. Погибнуть от пистолета трусливого сопляка, что минуту назад неистово дрожал под её кинжалом — для Грязных Рук это будет самой нелепой смертью. Впрочем, как и для неё. Тук. Напрягшись, Инеж приготовилась шагнуть во мрак и напасть на противника в тот момент, когда тот по глупости решит, что находился в церкви один, как вдруг, прислушавшись к звукам, она разобрала помимо тяжёлых шагов что-то ещё. Что-то, что напоминало стук трости об ухабистый камень. Немного погодя, когда лязг этот становился всё более отчётливым, а затерявшийся в ночи странник всё приближался к ней, Инеж убрала клинки и выпрямилась, словно кем-то натянутая тетива. В иссиня-чёрной темени появились очертания высокой мужской фигуры. Не прошло и полминуты, как перед ней, остановившись у последней ступени, стоял Каз Бреккер. Сложно сказать, сколько они стояли в глуши ветхой церкви, глядя друг на друга и будто бы боясь нарушить гнетущее безмолвие побитых стен. Один — в задушенном и взрощенном годами безразличии, другой — в убивающем ожидании неизвестного. Каз оказался первым, кто осмелился заговорить: — Так и думал, что ты здесь. И, не проронив больше ни слова, он неспешно развернулся и захромал вниз. Простояв так от силы секунду, Инеж побрела за ним. — Ты убил его, — только и вымолвила она. Не вопрос. Простая констатация факта. — Без понятия, о ком ты, — ровным голосом ответил Каз, не удосужившись повернуться к собеседнице, чем напомнил ей их вчерашний разговор, когда он точно так же говорил, стоя к ней спиной. — Я обещала ему жизнь, — но хоть Инеж и пыталась скрыть недовольство, невесомон семя укора таки просочилась в её словах. — А я нет. Ты не могла гарантировать, что по пути ему на голову не свалится кирпич или что его не убьёт кто-то другой. Не бери на себя вину за мои грехи, иначе тебе не хватит всей жизни, чтобы вымолить их в церкви. Она нахмурилась, но пропустила это колкое замечание. Выйдя на голубовато-сизый свет луны, ступив на рыхлую поверхность песка, Инеж взглянула на усеянный звёздной россыпью купол сапфировых небес. Будто всё её бытие было посвящено одному приключению, одной цели, которая осталась за несчастными плечами подобно тяжкому грузу, и отныне она не чувствовала себя иначе, как пустым сосудом. Она заметила, как Каз, тяжело опираясь на трость, — кажется, его нога снова болела, да ещё и с новой силой — побрёл к берегу. Его высокий худощавый силуэт был едва различим на фоне тёмного неба. Только благодаря искрящимся ослепительно-жемчужным волнам, припадающим к песчаной земле, она видела человека, что шёл к морю. Инеж стоило молча уйти в Клёпку и оставить Каза на пляже. Ей стоило просто оставить Каза, поставить точку в их истории и разойтись по сторонам. Почему-то она, напротив, прошла за ним, вслушиваясь в шелест залитого синевой песка под ногами. Даже если это будет весьма опрометчивое действие, о котором ей придётся пожалеть, даже если он хотел побыть в одиночестве, — особенно от неё — Инеж всё равно прошла к нему. Остановившись рядом, в нескольких шагах от растекающихся по берегу пенистых волн, она взглянула на него периферией зрения. Осмотрела, внимательно так, точно стараясь запечатлеть образ Каза в памяти: острые черты непроницаемого лица, тёмно-агатовые и сливающиеся с чернотой глаза, подобная натянутой стреле ровная осанка и обыденно зачесанные назад угольные волосы, как всегда аккуратно сбритые по бокам. — Завтра я уплываю в Равку, — прозвучал голос Инеж одновременно с шумом моря. Она заметила, как Каз прищурился, лицезрея морскую даль, и очи его отчего-то заблестели. — Это… это не из-за вчерашнего, — жеманно заверила она, самой не веря в свои слова. — Я задержалась в Керчии. Мой экипаж, наверное, переживает за меня в Ос Альте. Каз дёрганым движением, точно против воли, кивнул ей. — Я провожу тебя, — ответил он. Инеж не знала, радоваться ли ей этому. Последнее, чего бы ей хотелось, так это прощания, застланного многочисленными недосказанностями, которые Каз прикроет сухим «прощай», прежде чем она сядет на корабль и оставит его. И на этот раз навсегда. — Я буду помнить тебя, — неожиданно-искренне, будто доверчивый ребёнок, сказала Инеж, и тут же словила на себе его непонимающий взгляд. — Даже если я найду кого-то, даже если смогу его полюбить, я всегда буду помнить о тебе. — Я тоже тебя запомню. Инеж расплылась в траурной полуулыбке. — Как я могу поверить в это после того, как ты сказал, что запросто найдёшь мне замену? — спросила она, невесело, точно из последних сил, усмехнувшись. — Мне казалось, что ты хотела это услышать, — безучастно подметил Каз. — Я не хотела ничего слышать, — покачала головой Инеж. — Я хотела лишь сказать. Сказать, что ты можешь забыть обо мне, можешь представить, что меня никогда не было в твоей жизни, но знай, что я тебя никогда не забуду. Стоя так, в тиши причала, они обменялись взглядами. Каз чересчур долго смотрел на неё, точно выискивая в ней что-то, либо же пытаясь подобрать подходящие для ситуации слова, но они всё никак не приходили. «Наверное, со временем он забудет, как я выгляжу, вот и пытается запомнить меня», — пронеслось в голове с ощутимой горечью, оседающей на душе обжигающим пеплом. Не было смысла продолжать этот умопомрачительный сумбур, дожидаясь, пока что-то в ней да надломится, разобьёт на части и превратит в нечто жалкое и молящее о пощаде. Инеж неторопко развернулась и зашагала в сторону, и ей вдруг стало всё равно, пойдёт ли он с ней или решит остаться наедине с собой у мутных вод моря. Неожиданно её остановил раздавшийся за спиной голос Каза: — Когда мне сказали, что ты погибла, я пошёл к клёну, у которого ты отдыхала, когда хотела побыть одна или спрятаться от жары. Я приходил туда почти весь месяц. Не бился в истерике, не плакал, как делают многие. Просто сидел там, чувствовал, что мне спокойнее в месте, которое тебе нравилось. В один день я взял несколько прутей веток, завязал их в крест и воткнул в землю. Ты, наверное, уже видела его. Инеж чуть было не подавилась воздухом. Да, она видела этот крест! Видела скрещенные и завязанные ниткой ветви, увенчанные кроваво-багровыми эритринами, но она никогда не подумала бы, что это диковинное сооружение — дань памяти ей, дань, созданная руками Каза. Каза, который повернулся к ней полубоком, стоял всего в метре, окаймлённый перламутром лунного светила, и смотрел на неё так, будто… будто… — Я не забыл тебя мёртвой, Инеж, и я не забуду тебя живой. …будто это был он — Каз, который так отчаянно и упрямо хотел быть с ней назло всем страхам. Но Инеж до скрежета в пальцах боялась давать себе ложные надежды, боялась прыгать слишком высоко, зная при этом, что если она не удержится и падёт, Каз не только не поймает её, а ещё и не поможет промыть кровавые раны и подняться на ноги. Только добьёт, да и то предоставит как редкостную благосклонность. Ноги повели её обратно к нему. В голове целая прорва мыслей, но Инеж не могла ухватиться за нужную. На языке — целая ватага слов, много чего, что она так хотела ему сказать, но стоило ей попытаться, как всё терялось, сливалось с безмолвием. И вдруг Каз скорбно хмыкнул: — Не долго я был свободным, — безрадостно изрёк он. — Я помогу тебе освободиться. Просто позволь мне это, — клятвенно уверила Инеж. «Я ведь тоже хочу, чтобы ты почувствовал свободу». Каз прижал к груди скрытые за перчатками руки. Будто это — его единственное спасение, защита от мечтающего прикончить его мироздания. То, что позволяло ему лететь по небу вольным вороном и знать, что в полёте он не разобьётся, что падения, громоподобного и страшного, он сможет избежать.       Инеж напоминала себе, что не имела права разочаровываться. Слишком эгоистично требовать от него так легко забыть, как ещё недавно под ним валялась груда рассеченных язвами болезни хлипких мертвецов. Но прошло мгновение и, видят святые, она в неверии затаила дыхание, словно один неверный выдох испортит весь момент. У Каза дрожали руки. Инеж думала, что он распадётся на мириады частиц, однако он, противясь навязчиво рычащей над головой оторопи, схватился за перчатку. Тогда же, медленно, как если бы он мог передумать в последнюю секунду, Каз освободил бледную ладонь от оков, которую он привык, словно не распознав в товарище врага, звать бронёй. Он стоял так в молчаливой нерешительности, но когда медлительность показалась ему недостойной человека, которого боялся весь город, протянул ей руку. Инеж зачарованно посмотрела на неё, как если бы то и не обычная человеческая длань была, а прекраснейший на всём свете рубин. Она неторопливо подхватила её одной рукой, как хрупкое стекло, как самое драгоценное, что ей только протягивали. Инеж ощутила его дрожь, его страх, его сопротивление. Борьбу, которую Каз вёл с собой.       Вторая рука мягко накрыла его ладонь, и пальцы бережно погладили тонкую кожу тыльной стороны, выпирающие и исполосованные в мелкие серые шрамы костяшки. В умиротворяющем затишье пляжа Инеж услышала, как Каз громко сглотнул, как нервно выдохнул через уста горячий воздух, и тут же дрожь, до этого напоминающая тряску, ослабла, почти достигая до того, что было за день до трагической битвы у фьерданской базы. Ей показалось, что после утомительных поисков она наконец-то нашла то, что потеряла, и это чувство отдалось разрывающей нутро исполинской отрадой. Инеж притянула его ладонь ближе к себе, и во внезапном щадящем порыве коротко поцеловала её, прильнула к рубцам, очертившим его костяшки. Каз шелохнулся, как и в первый раз, и она тут же прижала его руку к своей щеке. И услышала, как он с облегчением выдохнул. — Мне не хватало тебя, Инеж, — произнёс Каз. Это звучало так искренне, так непохоже на него, что она с трудом сдержала себя от желания разразиться на весь причал радостным смехом. Крикнуть, чтобы все-все, каждый услышал, что она — самый счастливый человек в Кеттердаме. В Керчии. Во всём мире. — И мне тебя, — полушепотом ответила Инеж. Вот так вот просто, точно она готовилась к этому всю сознательную жизнь. Она сделала шаг навстречу. За ним ещё один, совсем маленький, такой, что и без того крошечная дистанция между ними разорвалась, и Инеж без предупреждений прижалась к нему, уткнувшись маленьким тельцем в его пальто. От неё не укрылось, что Каз мигом замер, боясь пошевелиться. Не укрылось, что его руки застыли вокруг её плеч сломанным кольцом. Когда в разум с молниеносной скоростью врезалась мысль, что то было лишним, Каз, прекратив это психологическое противостояние, обнял её и зарылся лицом ей в чёрные пряди. Инеж прижалась к нему сильнее, чувствуя, как крепче обвили её руки Каза. Удивительно, как некто столь опасный и внушающий страх в людей мог стать таким. — Ты будешь свободен, Каз. Полностью свободен, — проговорила она ему в район плеча. — Может, нам понадобится время, много времени, но я сделаю всё, что потребуется от меня, чтобы освободить тебя. — Даже после всего, что я вчера тебе наговорил? — Ты прекрасный лжец, — усмехнулась Инеж, — но я знаю, что ничего из этого не было правдой. Когда я вернусь, мы сможем продолжить то, что начали. — Когда ты вернёшься… — повторил Каз, будто пробуя эти слова на вкус. — Это ещё через семь месяцев? — Меньше. — Шесть? — Каз. Но, несмотря на напускной скептицизм в голосе, Инеж, прикрыв глаза, тихо засмеялась. Пепел, появившийся на месте сожженных в прах судеб, медленно превращался в жизнь.