Как толпу ты не ублажай

В один из вечеров Слава вернулся очень поздно. Он думал, что Мирон уже спал, поэтому не стал врубать люстру, только включил переставленную из зала настольную лампу, направив её свет в сторону от кровати. Но пока он переодевался в домашнее, он заметил, что что-то не так. Мирон с головой лежал под одеялом, только его пальцы с чернильными буквами высовывались из-под него, немного приподнимая уголок, очевидно, чтобы дать приток воздуха. Из-под одеяла доносились какие-то неясные звуки, которые затихли, как только Слава уставился в ту сторону. Слава залез на кровать, вслушиваясь, но прежде чем что-то делать, всё-таки окликнул: — Мирон? Раздался судорожный вдох. Тогда Слава аккуратно дотронулся до чужих пальцев, вместе с ними приподнял край одеяла и засунул свою голову в образовавшуюся дырку. Но то, что он там увидел, заставило его отпрянуть и с силой раскрыть лежащего под одеялом человека. Мирон ещё сильнее сжался в комочек, пытаясь закопаться головой в подушки, чтобы Слава не разглядел его красного, опухшего лица, на котором остались дорожки слёз. Но Слава уже всё понял. — Что случилось? Мирон всхлипнул, и это испугало Славу сильнее, чем вся открывшаяся ранее картина. Как будто до этого всё ещё могло оказаться неправдой. — Тихо, тихо, — Слава осторожно провёл рукой по его спине и продолжал гладить и успокаивающе шептать, пока Мирон, наконец, не открыл глаза. Смотреть на них было больно, но Слава всё равно обрадовался. — Ты расскажешь мне, что случилось? Мирон пошевелил пальцами, показывая, что ничего, достойного внимания. — Ты не хочешь говорить или думаешь, что я не пойму? Мирон вздохнул, осознавая, что это он жестами уже не объяснит. — Это не важно, — голос его был хриплым и каким-то бесцветным. — Ничего важнее причины твоих… — Слава секунду помедлил, не решаясь произнести это вслух, но тут же продолжил: — слёз для меня сейчас нет. Мирон криво усмехнулся и провёл пальцами по своей щеке, будто удостовериваясь в правдивости его слов. — Ничего не случилось. Слава, ничего не говоря, продолжал сверлить его взглядом. — Я просто не мог уснуть и подумал… Мирон опять махнул рукой. — Если ты не против, я хотел бы поговорить с тобой об этом. Пожалуйста, — Слава старался, чтобы его голос звучал спокойно и серьёзно, но не слишком давяще и не слишком упрашивающе, хотя ему хотелось и надавить, и умолять рассказать, что же всё-таки произошло. Мирон, наверное, не согласился бы, если бы Слава не был единственным человеком, которому он действительно мог бы всё это рассказать, пересиливая в себе стыд и чувство вины. Он сдался. — Мне очень страшно. Слава осторожно взял его руку в свою, показывая, что внимательно слушает. — Я не хотел быть омегой. — А сейчас? — Я не знаю. Слава нежно погладил его по плечу и наклонился ближе, чтобы лучше слышать тихий прерывистый голос. — Я ненавидел себя за омежность. А теперь лежу с тобой, беременный, как будто всё нормально… — Но нам же хорошо? — с затаенной надеждой спросил Слава. Ответ его неприятно покоробил: — Пока да, но что будет потом? — А почему ты думаешь, что потом будет иначе? Мирон, не отвечая, ещё сильнее сжался в комок и, как будто, даже зажмурился. — Мирон? — он не откликнулся. Тогда Слава про себя досчитал до десяти — не чтобы успокоить злость, а потому что хотел дать ему время, и продолжил уговаривать: — Чего ты боишься? Ты же знаешь, что я никогда… Слава заткнулся на полуслове, увидев, что Мирон что-то прошептал, но всё равно не разобрал, что именно. Ему пришлось попросить повторить. Слава склонился так низко, что они почти соприкоснулись головами и Мирон, всё также шёпотом, произнёс: — Я плохая омега. Слава чуть не начал бурно возмущаться, но поняв, что это было бы неуместно, спокойно сказал: — Это не так. Почему ты так думаешь? Мирон сдавленно всхлипнул, но в ответе его прозвучала злость: — Я пять лет давил её в себе, а когда чуть-чуть выпустил контроль, лёг под каждого, кто поманил, чуть не сдох, залетел и теперь понятия не имею, что с этим со всем делать… — Ты же знаешь, что ты ещё можешь избавиться от беременности? Мирон кивнул. — И я уже говорил, что ничего стыдного в твоих действиях не было. И вообще, как ты можешь быть плохой омегой, если ты просто следовал её желаниям? Мирон снова понизил голос, будто боясь, что его услышит кто-то ещё: — Вдруг она возненавидела меня в ответ? И всё это месть? Слава хотел заговорить, но Мирон продолжил: — А если нет, получается, что она такая? Что я такой? Слава вздохнул. Придумать, что сказать на это, было сложно. — А раньше? Ты когда-нибудь ещё себя так вёл? Мирон мрачно покачал головой. — Но я всегда себя контролировал. А стоило отпустить… — А ты когда-нибудь хотел себя так вести? — Конечно, нет. Но я почти сразу после созревания вступил в отношения и даже в мыслях хранил верность Диме, а потом таблетки… Я не знаю. — Мирон. Даже если внутри тебя действительно есть какие-то необычные желания — это не плохо. Но твоё поведение конкретно в этой ситуации было продиктовано гормональным сбоем. Слава видел, что он не смог убедить его до конца. Может быть, он не подобрал верных слов, а может, одни слова здесь не помогут. Но в глубине души он обрадовался, когда Мирон заговорил о другом: — Я чуть не спалился. — Но не спалился же, — Слава постарался его приободрить, но получилось как-то неловко. — Я не хочу, чтобы все узнали, что я омега. Ты представляешь, что тогда начнётся? — Все русские рэперы перестанут себя ненавидеть из-за тайной страсти к тебе? — А ты, когда узнал, перестал? — Мирон, всё это время лежащий неподвижно, повернулся на спину и с вопросом заглянул Славе в лицо. — Теперь я ненавижу себя за то, что ты плачешь. — Ты, правда, плохо себя чувствовал из-за любви ко мне? Слава наклонился к Мирону и коснулся губами его мокрой щеки. — Не хочу тебя пугать, но это была не только любовь. Ещё и одержимость, когда понимаешь, что объект твоей страсти никогда не посмотрит на тебя, но ты не можешь остановиться. Мирон закрыл глаза, и по щекам его пробежала ещё одна дорожка из слёз. — Эй, ты чего? Мирон не ответил, только отвернул голову, чтобы Слава не видел его корчащееся в рыданиях лицо. — Ну не плачь, пожалуйста, а то я тоже заплачу. Мирон от удивления даже остановился и уставился на Славу. — Ты? — А почему нет? — Ты альфа. — И ты думаешь, я могу спокойно смотреть, как мм… омега — Слава поспешно проглотил слово «мой», подумав, что оно может стать триггером, — плачет после признания, как сильно я его люблю? — Ты сказал, что это не любовь — Не только любовь. — Ещё я думал, — вдруг перевёл тему Мирон, вновь отворачиваясь, будто он не мог или боялся сказать это Славе в лицо, — что ты со мной только из-за беременности. Если бы не она, мы бы расстались наутро, и ты ушёл бы навсегда. А если бы не моё поведение на баттле, мы бы никогда и не были вместе. — Ты боишься, что этого всего бы не случилось? — Нет, я боюсь, потому что оно случилось. А если бы это был не ты, а любой другой первый встречный? — Ты говоришь, что если бы не течка, ты бы на меня и не посмотрел? Мирон оторопел от такого вывода, а Слава продолжил: — Или ты думаешь, что хороший партнёр это только тот, который предназначен тебе судьбой? Тогда, может, это и была судьба? — Слава вздохнул, не желая поднимать болезненную тему, но не остановился: — Может, ты всё ещё думаешь, что вы с Шокком созданы друг для друга, и любой после него уже не тот? Мирон вздрогнул и посмотрел на Славу долгим беспомощным взглядом. Слава практически видел, как в его голове рождаются новые самоуничижительные мысли. — Не думай, просто говори, — в его голосе слышался почти приказ. — Я обещал ему. — Слава поднял бровь. — Когда мы расставались, я сказал, что не хочу жить как омега, и он взял с меня обещание, что если я передумаю, то он узнает об этом первым. — Я думал, вы расстались из-за… Неважно. — Слава хотел говорить дальше, чтобы Мирон не успел сконцентрироваться на вырвавшейся у него фразе, но не находил слов. Наконец, он снова заговорил: — Не хочу прозвучать аморально, но ты думаешь, что всё ещё обещан ему из-за слов, сказанных больше пяти лет назад? Ты же понимаешь, что некоторые обещания, особенно такого рода, имеют срок давности? Разве вы остались прежними людьми? Ты всё ещё хочешь быть с ним? Мирон покачал головой. — У него есть девушка. Он сам мне сказал. — Ну вот, видишь, если бы он хотел вернуть тебя, он бы… — А я переспал с СТ. «Опять двадцать пять!» — так и читалось в глазах Славы, но он постарался, чтобы в его голосе не было слышно ни удивления, ни жалости, ни ревности, и как мог ласково, но твердо произнёс: — Мирон, послушай меня. Дима Шокк — последний человек, перед которым ты должен испытывать чувство вины. Я уже говорил, что не верю в его добрую волю, и повторю ещё раз, он играл очень по-грязному, чтобы вернуть тебя. — Слава ещё секунду подумал и добавил: — Или отомстить. — За что? И почему ты говоришь об этом так уверенно? — За расставание, — Слава усмехнулся, не отвечая на второй вопрос. — А если мы вдруг расстанемся? — во взгляде Мирона вдруг мелькнуло не до конца сформировавшееся подозрение. — Твоей виной будет только то, что я напишу грустный альбом и посвящу тебе каждую песню. Всё остальное, чтобы я ни сделал — нет. — А если инициатором разрыва будешь ты? — Тогда альбом с тебя. Мирон наконец улыбнулся. — Вряд ли. — Даже ни одной песенки мне не посвятишь? — А считается только после расставания? Прости меня, моя любовь…