when a dead rose blooms

      Стебель переламывается с резким сухим хрустом, что в практически осязаемой стылой тишине оранжереи звучит громче выстрела в пустой комнате. Чёрные шипы на контрасте с бледной, точно сияющей в мертвенном свете половинки луны кожей смотрятся донельзя сюрреалистично, вызывая странное, почти бессознательное желание сжать пальцы чуть сильнее. Самую малость, только чтобы пробежала горячая острая искра до нервных окончаний тонкого запястья, добавив к практически идеальной картине последний красный штрих.       По тёмно-алым губам змеится холодная ухмылка. Платье цвета собственной крови Круэлла однажды уже примеряла.       Пальцы, что кажутся в серебристом сиянии почти прозрачными, скользят по иссушенному стеблю вверх, не пропуская ни одного шипа. Обламывая, стирая в прах, смешивая с кисловатым металлическим запахом, бордовыми каплями выступающим на бледной коже. Пеплом осыпая к ногам, на вымощенную мелкой плиткой извилистую тропинку, покрытую слоем песка, что противно похрустывает под острым каблуком.       Впечатлительный Арти утверждает, что Адский Холл наверняка кишит призраками.       О, Арт, усмехается Круэлла, вертя в тонких пальцах израненный мёртвый стебель, ты даже не догадываешься, что разговариваешь с одним из них каждый Божий день.       Баронесса убивает её трижды. Три выстрела в упор, и все мимо? Так не бывает. Хотя бы один патрон должен был достигнуть цели. Вспороть кожу, выломать рёбра, впиться вместе с обломками костей в сердце и в последний раз нарядить её тело в алый шёлк.       Круэлла, правда, до сих пор не может понять, какая из трёх попыток оказывается доведённой до конца. То ли Кэтрин, боязливо оглядываясь, торопливо уносит в тугом стёганом свертке безжизненную чёрно-белую куклу. То ли Джон опаздывает на какие-то ничтожные доли секунды, оставляя её погребённой под рухнувшими перегоревшими балками, а на диване в его квартире, размазывая по щекам копоть, приходит в себя пустая обожжённая оболочка. То ли подводит хитро скроенный парашют, и вместе с телом Эстеллы ломается о замшелые прибрежные скалы и её собственное.       Да и важно ли, какая из встреч с родной матерью оказывается для неё фатальной?       Под плотным кожаным жакетом, ладно облегающим точёную фигуру, что самой Круэлле всё больше напоминает пластиковый манекен, сердце не бьётся. И ей, по большому счету, плевать, когда оно замолчало.       И Круэлла призраком возвышается среди мёртвых роз, всё сильнее сжимая в руках сухой стебель, позволяя редким шипам вонзаться в кожу ладоней и невольно прикрывая обрамлённые густой чернотой глаза в попытке удержать на кончиках пальцев неотвратимо ускользающие последние отголоски боли – единственного атрибута живого существа, пока ещё доступного ей.       Иссохший чёрный цветок Круэлла не трогает. Медлит, очерчивая острым взглядом ледяных глаз похожие на тлеющий пергамент лепестки. В изумрудных радужках судорожно мечутся пойманные в ловушку лунные блики, подгоняемые разгорающимся на самом дне обжигающе-холодным пламенем, чьи зелёные языки касаются сетчатки так обманчиво ласково, что Круэлла, будь она живой, давно бы взвыла от боли.       Но она трижды мертва, и её бледный призрак кривит в похожей на судорогу усмешке кровавые губы, медленно занося тонкие полупрозрачные пальцы над истлевшими лепестками.       Жалкая тень, готовая рассыпаться прахом от любого неосторожного движения, но всё ещё хранящая фантомные отголоски былой жизни.       Странно напоминающая Круэлле её саму.       И она отводит руку от лепестков, шипя сквозь ощеренные в оскале зубы и проклиная себя за слабость. За никчёмную, жалкую надежду на мифическое эфемерное потом, когда свершится чудо и мёртвая роза вновь зацветёт.       * * *       Джон предполагал, что найдет её здесь. Он замирает на пороге, прислонившись плечом к металлической раме распахнутых настежь стеклянных дверей, и молча наблюдает за затянутой в смоль призрачной фигурой, объятой холодным лунным светом и сжимающей в тонких руках высохшую розу, явно сломленную с хорошо знакомого ему куста в самом центре оранжереи.       Уголок сжатых в линию губ едва заметно дёргается в горьком подобии улыбки. Джон прекрасно знает, что это за роза. Знает, почему она, как и другие, мертва. И не удивляется, что именно над ней склоняет чёрно-белую голову та, в память о ком Барон незадолго до собственной смерти приказал её посадить.       – Ты не умеешь подкрадываться, Джон, – только благодаря вымуштрованной за десятилетия работы на Баронессу выдержке мужчина не вздрагивает, когда тишину одинокой вымершей оранжереи прорезает насмешливый голос, сквозящий арктическим льдом.       Круэлла даже не поворачивает головы в его сторону. Джон передвигается почти неслышно, но до девушки, гибкой полуночной тенью скользящей по окрестностям Адского Холла, ему далеко.       – Это её рук дело?       Джон прекрасно понимает, о ком речь.       – Да. Сразу после вашего появления на чёрно-белом балу Баронесса запретила садовникам приближаться к оранжерее. Отсутствие полива, солнце и ночной холод довольно быстро сделали всё остальное.       Леденящий кровь смех рвёт бархатистую ночную тишину в клочья, но привыкший к подобному Джон лишь слегка приподнимает густые брови, глядя, как подрагивают затянутые в дорогую кожу острые лопатки, а по плечам рассыпаются вуалью двухцветные пряди.       Ту сторону бледного лица, что обращена к Джону, обрамляют чернильные кудри, и девушка вдруг кажется ему до невозможности похожей на истлевшую розу, по-прежнему зажатую в изломленных белых пальцах. По-своему прекрасной в своей инфернальной красоте, но – безжизненной. Мёртвой. Краем сознания мужчина с удивлением отмечает несвойственную ему мимолетную судорогу, волной ледяных игл прошедшуюся вдоль позвоночника.       Впрочем, нечто похожее он, кажется, уже ощущал. Когда, держа на руках крошечный сверток, ошарашенно смотрел в ледяные серо-голубые глаза, взгляд которых жестоко гасил все сомнения и подтверждал, что страшный приказ не был плодом его воображения. Когда в едком дыму и лижущем ветхую мебель пламени разглядел скорчившуюся на полу тонкую растрёпанную фигурку, повязанную по рукам и ногам. И совсем недавно, когда, резко выдернув ставший ненужным наушник, лишь неимоверным усилием воли заставил себя остаться на месте, в сотый раз мысленно повторяя, точно мантру, что девушка, рухнувшая в бездну в вихре взметнувшихся к небу тёмно-рыжих волос, была одета отнюдь не в обычную юбку в пол.       – Спорю на что угодно, что они были красные, – отсмеявшись, Круэлла прикусывает нижнюю губу в хищной ухмылке, впервые встречаясь своими изумрудными глазами с орехово-зелёными Джона.       Он хмурит брови, понимая, что всё это время смотрел на неё, не отрывая от неестественно тонкой фигуры будто приморозившегося к ней взгляда и сжимая челюсти до тупой боли, простреливающей правый висок.       Алый цвет, в вихре которого она ворвалась на бал, воспламеняя безупречный чёрно-белый порядок, действительно взбесил Баронессу не на шутку. Но не только он заставлял её с мрачным, почти маниакальным удовлетворением наблюдать день за днём, как, лишённые воды и тепла, медленно умирают розы. Похожая на оскал улыбка расцветала на красиво очерченных губах особенно ярко, когда острые ногти обманчиво ласково проходились по жалобно склонённым увядающим бутонам совсем другого цвета.       Вот только следует ли ей знать об этом?       – Красные, – Джон не сразу понимает, что незнакомый, точно простуженный голос принадлежит ему, но уже в следующее мгновение берёт себя в руки. Выдержка, которой он по-своему гордится, почти не даёт сбоев. – Все красные. Кроме той, что у вас в руках.       Круэлла вскидывает острую бровь, ожидая продолжения. Подсыхающая на воздухе кровь неприятно стягивает кожу ладони, и она неосознанно сильнее сжимает пальцы на несчастном стебле, добавляя бесцветной оранжерее новых алых пятен. И скрывая капли боли, до постыдного желанной, от того, кому ей почему-то меньше всего хочется её показывать.       – Вы позволите? – Круэлла не успевает заметить, как Джон оказывается совсем рядом, и шипит про себя от странной, почти детской досады: кажется, она всё же недооценила его способность бесшумно вырастать из-под земли.       Мужские пальцы уже почти касаются сухого стебля в её руках, когда она, точно очнувшись, дёргается в сторону и едва не спотыкается, попав тонкой шпилькой в одну из многочисленных трещин, покрывающих иссушенную мёртвую почву. По краю сознания вспышкой проносится мысль, что если бы её не удержали от падения собственные ноги, наверняка удержал бы Джон. Он и не из таких передряг её в буквальном смысле на руках вытаскивал, и Круэлле неожиданно становится его чуточку жаль. Настолько, насколько вообще способно пожалеть кого-то её умолкшее сердце, похожее – она уверена – на сухой бутон, стиснутый в одеревеневших от напряжения пальцах. Он ей дважды жизнь спасал, рискуя собственной, а она, чёртова эгоистка, всё равно перед ним мёртвая стоит, терзая ладони о шипы в никчёмной слепой надежде почувствовать себя хоть немного живой.       Круэлла почти не помнит, что такое стыд, но отчего-то странные отголоски именно этого полузабытого чувства всколыхиваются в стиснутой грудной клетке, когда он молча смотрит на неё сверху вниз, чуть приподняв тёмные брови. Джон не замечает – или умело делает вид, что не замечает, – как она судорожно, точно провинившийся ребёнок, заводит руку с зажатой в ней розой за спину. Именно этого строгого мужчину ей почему-то расстраивать не хочется – только если сам не вынудит, конечно, – и невидимый маленький демон, сидящий на плече под вуалью угольных прядей, бунтует и яростно царапает подвластную ему половинку раскроенной надвое души. Когда её вообще волновали чужие чувства?       Но его чувства отчего-то волнуют. То ли оттого, что её судьба с самого рождения оказывается странным, извращённым образом повязанной с его, то ли оттого, как убийственно спокойно он относится к её весьма своеобразной манере себя вести, словно она не противоречит всем мыслимым и немыслимым пресловутым нормам, то ли просто оттого, что это Джон – молчаливый, чуточку мрачный, способный, мать его, привычным широким шагом войти в грозящий рухнуть под натиском пламени дом за той, чья смерть, откровенно говоря, мало кого расстроила бы.       Вдобавок ко всему, возвышающийся над ней прямо сейчас объект её размышлений всё так же чертовски спокойно смотрит в изумрудные глаза, сложив руки перед собой и терпеливо дожидаясь короткой паузы в череде её внутренних метаний.       – Кажется, ты хотел что-то сказать, – Круэлла расправляет плечи и резким рваным движением встряхивает чёрно-белыми кудрями, вздёргивая подбородок и загоняя странные мысли поглубже под тлеющие рёбра. Тёмно-алые губы привычно растягиваются в улыбке, от которой у половины Лондона ноги подкашиваются.       Не то чтобы у неё были сомнения на этот счёт, но Джон в очередной раз подтверждает, что к этой половине никакого отношения не имеет. Он учтиво делает шаг в сторону и, становясь к девушке полубоком, указывает на почерневший куст, похожий на спутанный клубок верблюжьей колючки.       – Это Альба. Её посадили здесь по личному распоряжению Барона.       – Белая? – Круэлла насмешливо выгибает бровь и холодно скалится уголком рта. – Что за сантименты? Подарок матушке на свадьбу?       – Он посадил её в память о дочери, которую так и не увидел, но безумно любил.       Под пронзительным взглядом его глаз, кажущихся совсем тёмными в неверном серебристом свете, ухмылка сползает с безупречных губ.       – Вот как? – он видит, как напрягаются высокие бледные скулы. – Хороший выбор. Для Эстеллы. Маленькая белая роза в море крови, – с напускной грустинкой тянет Круэлла, глядя на полуосыпавшийся бутон, который всё же достает из-за спины, незаметно подтянув до середины ладони краешек кожаного рукава. – А теперь ещё и мёртвая. Как символично.       – Не Эстелла была его дочерью, – возражает Джон, с усилием отводя глаза от бледных пальцев и подавляя холодное сосущее ощущение в районе диафрагмы. Как долго она собирается прятать от него алые разводы на ладонях?       Девушка фыркает.       – Уж не хочешь ли ты сказать, что ею была Круэлла? – жутковатый грудной смешок повисает в стылом воздухе облачком пара. – Для Круэллы подошла бы ровно противоположная картина. Кровавое пятно на белом. Как считаешь? – в резко упавшем до приторного шёпота голосе отчетливо звучит издёвка.       Черты строгого лица вдруг заостряются, что вкупе с призрачным лунным светом делает Джона странно похожим на каменное изваяние, неизвестно как оказавшееся посреди заброшенной оранжереи, и девушка против воли удивлённо моргает.       А в следующую секунду её словно с размаху окунают в густую вязкую тишину, сквозь которую едва слышно доносится шелест падающей на землю розы, потому что перед взором Круэллы вдруг оказывается её собственная изрезанная шипами ладонь. Кровавые пятна на белом. Взгляд расширившихся глаз соскальзывает с красно-бурых разводов и цепляется за мужские пальцы, крепко сомкнутые на её запястье.       – Вот так? – Джону приходится склониться к ней лицом к лицу, чтобы вынудить её поднять на него глаза.       Круэлла чувствует, как ударяет в голову кровь, приправленная плавящим мозг коктейлем из ярости, страха и непонятного оцепенения. Разве он не вынуждает её прямо сейчас сделать ему больно? Съязвить, нагрубить, уколоть? Позабыть о том, что он имеет над ней какую-то непонятную ей самой власть, что Круэллу порой несказанно бесит?       Но в прожигающих её до самого затылка ореховых глазах нет ничего, за что демон, беснующийся в тени чёрных локонов, мог бы зацепиться. В потемневших радужках Круэлла видит только странную усталость. И боль.       И её хватает только на то, чтобы, собравшись с силами, яростно дёрнуть рукой, вырывая запястье из его пальцев.       – Не прикасайся ко мне! – Круэлле кажется, будто у неё под рёбрами ворочается клубок змей: иначе как объяснить стягивающий внутренности узел и практически неразборчивое шипение, слетающее с пересохших губ?       – Как думаешь, – голос Джона обманчиво спокоен, – что бы сказал он, увидев, как его дочь, пройдя через всё, что выпало на её долю, продолжает себя убивать?       Круэллу не проведёшь: глаза под сведёнными к переносице густыми бровями просвечивают её всю насквозь не хуже рентгена.       – Мне плевать, что бы он сказал, – она привычно скалится, пряча смятение за хищной белозубой улыбкой. – Он мёртв, как и его дочь, благодаря моей незабвенной матушке. Так что мне нет нужды себя убивать. Она всё сделала за меня.       Джон выразительно смотрит на стиснутую в кулак кисть, которую она судорожно прижимает к часто вздымающейся груди.       – Ах, это? – девушка раскрывает ладонь и с преувеличенной заинтересованностью рассматривает её, будто впервые видит. – Ты же не думаешь всерьёз, что я чёртова мазохистка, а? Просто это всё, что осталось у меня от живого человека. Вот она, ненаглядная дочурка твоего драгоценного Барона, – она снова улыбается, цедя слова сквозь стиснутые зубы, и машет раскрытой ладонью перед его похожим на восковую маску лицом. – И к тому же красиво, правда? Этому сухостою вокруг явно не хватает капельки красн…       Последние слова встают у неё поперёк горла, точно здоровенная рыбная кость, потому что Джон вдруг перехватывает узкую кисть – осторожно, чтобы не прикасаться к свежим порезам, – и разворачивает её ладонью вверх.       Он замечает, как идёт рябью сдавливающая девичье лицо бледная хищная маска, открывая на какую-то долю секунды её настоящую. Чертовски сильную, стальную, несгибаемую, но теперь такую испуганную и потерянную. Не понимающую, как ей жить на обломках свалившегося на неё хаоса, но жить отчаянно желающую. И Джон понимает, что ни за что на свете не простит себя, если позволит ей тихо увянуть вслед за маленькой белой розой.       Круэлла сама не знает, почему, но руку на этот раз не отнимает. Только смотрит, будто сквозь мутное стекло, как Джон извлекает из нагрудного кармана пиджака сложенный уголком белоснежный платок с вышитой монограммой и осторожно оборачивает им испещрённую алыми царапинами ладонь, завязывая с тыльной стороны небольшой узелок. Боли Круэлла не чувствует. Зато чувствует прохладное прикосновение шелковистой ткани и горячее, но совсем не обжигающее – чуть шершавых мужских пальцев.       И дышать перестаёт.       Она чувствует. Она, чёрт побери всё на свете, чувствует.       Лёгкие, почти невесомые прикосновения ощущаются гораздо острее и ярче смазанной ноющей боли от порезов, за которую она с таким отчаянием совсем недавно цеплялась. И ей от этого до темноты в глазах страшно. Страшно, что тепло чужих рук и шелковистая прохлада импровизированной повязки – это злые шутки её агонизирующего мозга.       Круэлла уже давно не способна чувствовать ничего, кроме боли, и внезапно проснувшиеся нервные окончания, отвечающие за все остальные обычные человеческие ощущения, взрываются паникой и заставляют её судорожно ухватиться свободной рукой за мужское запястье чуть пониже холодного браслета часов, отстраняя чужие пальцы от перевязанной ладони.       – Пусти, – для верности она делает шаг назад и, надменно фыркнув, добавляет: – Не позволяй себе слишком многого. Ты мне даже не отец.       – Я обещал ему позаботиться о вас.       Джон не уточняет, что давал это обещание, стоя у мраморной могильной плиты, и только стискивает руку в кулак, глуша отголоски прикосновений к её маленькой ледяной ладони, что до сих пор покалывают током кончики пальцев. Ощущения странные, и мужчина, привыкший полагаться на холодный рассудок и логику, благоразумно решает поразмыслить над этим вопросом позднее, потому что настороженный взгляд зелёных глаз, бликующих в лунном свете и в упор смотрящих на него, к логическому анализу совсем не располагает. Похожее выражение её лица он однажды уже видел, только в тот раз вместо аккуратных локонов его обрамляли спутанные пряди с опалёнными кончиками, а на чересчур бледных скулах темнели пятна копоти вперемешку с потёками туши. Насколько Джон помнит – а помнит он обычно всё, – тогда острый взгляд тоже ощутимо кольнул его где-то под рёбрами. И это тоже непривычно. Под ледяным взором Баронессы он в своё время не чувствовал ровным счётом никакого дискомфорта.       – В таком случае я освобождаю тебя от твоего обещания.       Круэлла складывает руки на груди, осознанно пытаясь задавить эхо тёплых прикосновений и неосознанно пытаясь его удержать. Ей до жути хочется прямо сейчас сорвать аккуратную повязку и, бросив Джону под ноги, выскользнуть из распахнутых дверей в спасительную темноту, раствориться в ночных шорохах, бесшумной тенью умчаться под мрачные своды Холла. Она бы, пожалуй, даже смогла удержаться от очередного ехидного замечания в его адрес, потому что это же чёртов Джон, пытаясь уколоть которого она отчего-то раз за разом колется сама.       – Как пожелаете, мисс, – на удивление быстро соглашается он, слегка пожимая плечами.       Зелёные глаза распахиваются в удивлении, и ему кажется, что они, и без того огромные и блестящие, занимают теперь добрую половину бледного лица. На высокие скулы ложится вуалью тень от ресниц.       – В чём подвох? – Круэлла щетинится, делая ещё один шаг назад и глядя на Джона исподлобья, точно загнанная в угол молодая волчица – уже не волчонок, ещё не матёрый хищник. Бледные пальцы впиваются в кожу жакета, когда она плотнее стискивает руки на груди, обхватывая себя за плечи в неосознанной иррациональной попытке защитить своё мёртвое сердце от единственного человека – кроме, пожалуй, Кэтрин, – ни разу не сделавшего ей больно. – Минуту назад ты был настроен куда решительнее!       – Я не собираюсь навязывать вам свою помощь, – его лицо совершенно бесстрастно, и она начинает сомневаться, что на миг вспыхнувшее пламя на дне потемневших радужек ей не померещилось. – Но я хочу, чтобы вы знали: если я могу что-то для вас сделать…       Можешь. Возьми меня за руку. Дай убедиться, что я ещё не окончательно свихнулась.       – Да ничего ты не можешь сделать! – испугавшись собственных мыслей, Круэлла грубо обрывает и их, и Джона. Острые ногти чиркают по кожаному рукаву с неприятным звуком. – Оглянись вокруг. С таким же успехом ты можешь попытаться помочь ей, – перевязанную руку она по-прежнему прижимает к груди, пальцем другой указывая на пожухлые стебли Альбы.       Джон буравит её нечитаемым взглядом. Он, кажется, даже не моргает.       – Мёртвая роза не зацветёт, – уже тише добавляет она, теребя аккуратный узелок на тыльной стороне ладони. Пытается растянуть губы в ухмылке, но уголки рта подрагивают, норовя сползти вниз в болезненной гримасе. – Не трать время зря.       Его стиснутых в кулаки рук Круэлла не видит. Высокий мужской силуэт, объятый лунным светом, странно расплывается перед глазами, и ей на миг кажется, что Джон, как и почти затихшие отголоски его прикосновений, – всего лишь плод её воспалённого воображения, злая насмешка плавящегося в огне мозга.       Решив, что с неё хватит, девушка резко разворачивается, морщась от противного скрипа песчинок под подошвами, и устремляется к выходу. Торопливый стук каблуков по плитке эхом отдается в пустом пространстве, отражаясь от бликующих в бледном свете стёкол.       – Мисс Круэлла, – она уже готова переступить порог, когда в напряжённую спину, куда-то между лопаток, прилетает его вполне реальный оклик.       И она против воли замирает на месте, проклиная Джона, его тихий отстранённый голос и саму себя: странное желание обернуться пронзает тело насквозь. Усилием воли Круэлла заставляет себя расправить плечи и нарочито небрежно уронить руки, до сих пор судорожно обхватывавшие грудную клетку, вдоль тела. Головы она не поворачивает, только чувствует, как сводит от напряжения мышцы шеи. Позади разливается густой массой тягучая тишина: Джон не делает ни шага в её сторону, и под перехваченными спазмом рёбрами сквозит облегчение, смешанное с… разочарованием. Девушка мысленно шикает, на корню давя пугающее своей неуместностью ощущение.       – Обработайте порезы. Вам следует беречь руки.       Чёрт бы тебя побрал.       Помедлив с полмгновения, она стремительно вылетает из оранжереи, с трудом подавив желание хлопнуть дверью так, чтобы стёкла осыпались сверкающей крошкой, окутав саваном мёртвые розы.       В эту минуту Круэлле кажется, что она была бы совсем не против, окажись Джон призраком. Фантомом, что нарисовало в агонии угасающее сознание. Что развеется туманом над стальной водной гладью, стоит открыть глаза, как развеялась прахом вся её жизнь, когда она приняла из его рук фамильный кулон.       Провожая взглядом её тонкий силуэт, растворяющийся в ночи, мужчина позволяет себе чуть расслабить плечи. Только теперь Джон замечает тупую боль в ладонях: за столько лет искусство самоконтроля он оттачивает практически до совершенства, но сейчас кулаки отчего-то стиснуты так сильно, что от запястий ползёт вверх по предплечьям, пронзая мышцы, ледяная судорога.       Ему до боли хочется защитить её, эту маленькую сильную женщину – уже совсем взрослую и ничуть не похожую ни на беспомощный скуксившийся комочек, глядящий на него огромными, по-младенчески серыми глазами из складок кружевного одеяла, ни на взбалмошного подростка, со всех ног удирающего от брызжущих слюной чёрно-белых псов. Удержать её над бездонной пропастью, в которую она однажды уже падала и в которую готова вот-вот сорваться вновь. Не потому, что хочет. А потому, что не знает, за что удержаться: двадцать с лишним лет жизни туманом ускользают сквозь пальцы, что вновь и вновь хватают лишь пустоту.       Он хочет защитить её. И причина, кажется, кроется не только в чувстве долга перед её отцом, что вперемешку с виной который год тугим узлом стягивает внутренности под несколькими слоями дорогой одежды. Он понимает, что сделает всё, чтобы зелёные глаза снова засияли как в тот день, когда она, сжимая в руке помятую визитку и не помня себя от восторга, впервые вошла под мраморные своды модного дома, теперь принадлежащего ей. Потому что сам хочет снова увидеть её такой: улыбающейся, с блестящими глазами, счастливой.       Ему бы протянуть ей руку, но он знает: она, гордая, оттолкнет её лишь из чувства противоречия и нежелания показать свою уязвимость. Свою слабость и боль.       Она ведь Круэлла. Она чеканит шаг, отбивая каблуками одной ей известный безумный ритм. Играючи вертит в тонких пальцах судьбу британской моды, точно тряпичную куклу, втыкая длинные иглы. Одним взглядом ледяных зелёных глаз ставит на колени, заставляя трепетать от ужаса и восхищения. Если кому-то и требуется помощь, то только тем, кто смеет встать у неё на пути.       И он сжимает кулаки, благоразумно сложив руки за спину. Отстранённо кивает, не желая отпугнуть, когда она небрежным движением узкой кисти освобождает его от данного Барону обещания. Сухо напоминает ей обработать алые полосы, скрытые белым шёлком, едва удерживаясь от того, чтобы предложить свою помощь.       Джону не привыкать быть терпеливым. Он будет рядом, готовый в любую секунду подать ей руку, если она захочет взяться за неё сама.       Джон надеется, что однажды так и случится, потому что за всю свою жизнь он, кажется, не слышал слов «помоги мне!», что звучали бы громче, чем «не трать время зря», едва уловимым шелестом слетевшее с изломленных в болезненной ухмылке губ.       Напоследок обведя взглядом некогда цветущую оранжерею, наполненную мертвенным светом приближающейся к зениту луны, он уже делает шаг в направлении выхода, когда мозг с запозданием в долю секунды пронзает острая вспышка.       Вдох-выдох.       Отступив на прежнее место, Джон медленно поворачивает голову в сторону так хорошо знакомых ему спутанных мёртвых побегов. На мгновение замирает, прикрыв глаза и борясь с совершенно нелепым и несвойственным ему желанием рассмеяться в голос: по скованным мышцам точно тёплая волна проносится, заставляя расслабить подрагивающие от напряжения пальцы.       Опустившись на корточки, Джон аккуратно раздвигает руками колючие чёрные стебли, стараясь не думать о том, как точно такие же шипы совсем недавно пронзали тонкую бледную кожу.       У самой земли в свете луны робко зеленеет крохотный свежий побег.       * * *       Круэлла шипит сквозь стиснутые зубы, яростно прижимая к ладони пропитанный антисептиком бинт. Судорожно бегающий по комнате взгляд зелёных глаз то и дело останавливается на брошенном в углу клочке белой ткани: едва переступив порог спальни, она рывком сдёргивает повязку с руки, игнорируя саднящую боль.       Пятно лунного света на полу исчезает. Небо над Холлом затягивают неопрятной марлей тяжёлые осенние тучи. Редкий стук первых капель по карнизу доносится до её слуха как сквозь толстый слой ваты.       Собственные мысли долбят черепную коробку изнутри куда громче, грозя проломить виски.       Капли антисептика стекают по внутренней стороне предплечья к локтю. Щедро смоченный бинт жжёт ладонь не хуже раскалённой головни, но сквозь боль то тут, то там явственно проступают фантомные отголоски совсем других прикосновений. Круэлла давит их, точно назойливых букашек, сжав зубы до тупого онемения в скулах. Яростно проведя по щеке тыльной стороной здоровой руки, она обнаруживает на коже чёрные следы потёкшей туши.       – Иди ты к чёрту! – в бессильной злобе хрипит она, отшвыривая мокрый бинт, и он глухо шлёпается о паркет. – Иди к чёрту…       Свернувшись калачиком посередине широкой кровати, где до этого сидела, сложив ноги по-турецки, Круэлла прижимает к глазам основания ладоней. Давит, трёт до цветных вспышек под веками, размазывает густой слой чернильных теней. Отняв руки от лица и не поднимая головы, в упор смотрит на тонкие красные штрихи.       Кровавое на белом.       На сетчатке свежим воспалённым клеймом вспыхивает нечитаемое выражение ореховых глаз, что смотрят, не моргая, из-под тяжёлой линии бровей. А ещё глубже, где-то на подкорке, мерцает нервными импульсами тепло чужих пальцев, плотно сомкнутых на тонком запястье.       Зачем он только пришёл? Зачем она заговорила с ним, вместо того, чтобы молча проскользнуть мимо высокой мужской фигуры и исчезнуть во мраке бесшумной тенью? Зачем позволила перевязать ладонь? Зачем разрешила себе почувствовать то, что чувствовать давно уже не должна? Зачем прямо сейчас, беспомощно поджав босые ноги, молча наблюдает, как прорастает куда-то под рёбра и вспарывает заиндевевшие внутренности настырное и совершенно безрассудное желание снова прикоснуться к его руке хотя бы на мгновение?       Круэлла не знает ответа ни на один из этих вопросов.       Но она знает, что была почти готова сдаться. Прекратить жалкие попытки удержаться над пропастью, что всё равно не приносят никакого результата, только выматывают последние силы и выполаскивают остатки былой жизни из чёрно-белой души, отстирывая ее до безразлично-серого оттенка. Разжать уставшие пальцы, что раз за разом смыкаются на пустоте, не найдя опоры. Рухнуть в бездну, став, вероятно, новой Баронессой, лишенной всякой любви и сострадания. Но не корчащейся в агонии. И не чувствующей, как медленно и мучительно обрываются, выдирая куски плоти, последние нити, связывающие её с той, кем она когда-то была и ещё могла стать, не убей её собственная мать.       Так быстро. Так просто.       Не чувствовать. Не страдать. Не сожалеть о потерянном прошлом, что кажется теперь далёким сном, развеявшимся на ветру, будто утренний туман над вереском. Не думать о несчастной Кэтрин, её теплых руках и о том, что было бы, увидь она её такой – разорванной на части и грубыми неровными стежками скроенной обратно. О названых братьях, которые, хоть и пытаются не подавать виду, неосознанно чуть сильнее втягивают голову в плечи, когда она проходит мимо, чуть тише разговаривают друг с другом в её присутствии, чуть быстрее отводят взгляд, пугаясь стеклянного выражения, застывшего в глубине изумрудных радужек.       Перестать их жалеть.       Перестать жалеть себя.       Вдохнуть поглубже и резко оторвать, как отрывают от раны пластырь, остатки собственной былой сущности от выцветшей души и мёртвого сердца. Потому что смотреть, как они медленно, но верно увядают и осыпаются пеплом, точно лишённые тепла и воды розы, не-вы-но-си-мо. Лучше сразу выдрать спутанные сухие стебли с корнем, оставив вместо них аккуратную пустоту, залитую лунным светом, что бледными острыми лучами пронзает холодное стекло.       Круэлла уже большая девочка и знает, что мёртвые розы не расцветают.       И скулит от бессильной ярости, до крови закусив губу, потому что чувствует, как под рёбрами, в самом дальнем и тёмном уголке души, вновь поднимает голову маленькая, жалкая, слепая надежда.       А на кончиках пальцев безжалостно вспыхивает и мерцает забытое, казалось, тепло.       * * *       Торопливый стук каблуков эхом отражается от высоких стен погружённого в полумрак главного холла.       Джон учтиво склоняет голову, попутно гася наполовину обугленную каминную спичку. За его спиной потрескивают поленья. Крошечные искры, дрожа, уносятся вверх, в иссиня-чёрное октябрьское небо.       Тепла от камина Круэлла не чувствует. Коротко кивает в ответ, не встречаясь с ним глазами и не сбавляя шаг. Взгляд невольно цепляется за белоснежный уголок в кармане пиджака.       Девушка не сомневается: Джон прекрасно помнит, куда делся другой его платок. Но вопросов он не задаёт, а она делает вид, что подобные мелочи в чёрно-белой голове надолго не задерживаются – много чести. И ни словом, ни жестом не даёт ему понять, что произошедшее в оранжерее хоть сколько-нибудь её волнует.       Круэлла сама не знает, почему чистый и тщательно выглаженный платок с его монограммой до сих пор лежит на краешке прикроватной тумбы в её спальне. Не знает, почему в одну из дождливых ночей, проснувшись с криком от очередного кошмара, судорожно стискивает его в кулаке, сидя в изголовье кровати и подтянув колени к груди. Образ клубящегося над острыми скалами тумана и сверкающих где-то в вышине ледяных серо-голубых глаз постепенно тает. Опустив веки, она явственно чувствует кожей совсем другой взгляд, а предательская память услужливо воскрешает в сознании практически осязаемые ощущения сухих и чуть шершавых мужских рук, касающихся её собственной руки так осторожно, как, кажется, никто прежде не касался. Однажды, когда ей было лет шестнадцать, Джаспер вызвался помочь ей обработать содранный в уличной заварушке локоть. Следующие две недели парень обиженно косился на неё исподлобья, красноречиво потирая изжелта-лиловый синяк под правым глазом, что она, дёрнувшись от резкой боли, поставила ему всё тем же локтем, когда он по-мальчишечьи небрежно прижал к кровоточащей ссадине обильно смоченный в антисептике бинт.       Джон своё слово держит. Он ни разу не пытается снова поднять оборвавшийся в оранжерее разговор, ограничиваясь лишь безукоризненно вежливыми дежурными приветствиями и другими ничего не значащими фразами. Не стремится удостовериться, что она последовала его совету, без ответа повисшему в стылой ночной тишине. Словом, ведёт себя так, словно ничего не произошло, и Круэлле впору радоваться – если это слово ещё можно применить к такой, как она. Не этого ли она добивалась, шипя ему в лицо, чтобы он не смел к ней прикасаться? Только вот ей отчего-то совсем не радостно, а в спазмом стиснутой грудной клетке ворочается мерзкое чувство, подозрительно похожее на… обиду. И этот факт злит её ещё сильнее.       Порой она, склонившись над эскизом, чувствует на себе внимательный взгляд – в этом у неё практически нет сомнений, – но, стоит ей поднять голову, оказывается, что Джон как ни в чём не бывало смахивает пыль с каминной полки или, устроившись в кожаном кресле, читает очередной классический роман, позаимствованный в необъятной библиотеке Адского Холла. Отчаянно ненавидя и презирая себя за слабость, она украдкой наблюдает за ним поверх оправы очков, царапая острым грифелем незаконченный рисунок.       Но по-настоящему непростительную, по её собственному мнению, глупость Круэлла позволяет себе совершить лишь однажды.       – Джон, – сухо просит она, обращаясь к пустому месту чуть левее его плеча, – передай мне джем, пожалуйста.       Они завтракают все вместе, и повисшую над столом напряжённую тишину нарушает лишь позвякивание серебра о фарфор: встрёпанный со сна Арти добавляет в кофе с молоком четвёртую ложку сахара. Круэлла, мысленно проклиная всё на свете, комкает в пальцах лежащую на коленях салфетку и демонстративно игнорирует удивлённый взгляд Хораса, торопливо жующего хлопья по правую руку от неё. Вазочка с земляничным джемом стоит у него практически под носом, а сидящему напротив Джону приходится встать, чтобы до неё дотянуться.       Скосив глаза, Круэлла цепляется взглядом за поблёскивающую на чёрном рукаве серебряную запонку. Это всего лишь эксперимент, напоминает она себе. Когда ничего не произойдёт – а она надеется, что ничего не произойдет, – назойливые мысли и глупые надежды, гудящие в сознании роем пчёл, наконец заткнутся, уступив место спасительной холодной пустоте, которая теперь кажется ей высшим из земных благ.       – Пожалуйста, мисс.       Принимая вазочку из рук Джона, она словно невзначай мимолетно проходится по ребру его ладони самыми кончиками холодных пальцев. И тут же вздрагивает, точно от удара током, невольно вскидывая голову. Взгляд совсем тёмных глаз – или то игра света и её воспалённого воображения? – прошивает её насквозь, как прошивает игла бархатистое тельце неосторожного мотылька.       Арти замирает с поднесённой к губам чашкой, удивлённо хлопая неприлично длинными ресницами, а Джаспер, ёжась на своем стуле, гадает, что же такого успел натворить тихий неконфликтный Джон, что у Круэллы разве что стёкла очков не трескаются: воздух между этими двумя практически искрит от напряжения.       – Спасибо, – опомнившись, бросает Круэлла и резче, чем нужно, опускает вазочку на стол перед собой.       Хорас невольно смотрит на Джона, ожидая, что его вот-вот поразит огонь с небес: уж больно смахивает на проклятие слетевшее с губ девушки шипящее «спасибо».       Но тот как ни в чём не бывало помешивает ложечкой чёрный чай, а Круэлле, которой от досады на саму себя взвыть охота, его отстранённой невозмутимости остаётся только позавидовать. Чиркнув напоследок ногтями по хрустальной стенке вазочки – Хорас вжимает голову в плечи от неприятного звука, – она сдёргивает с коленей салфетку и вскакивает из-за стола. Полминуты спустя топот каблуков окончательно стихает где-то в глубине особняка.       Джон позволяет себе вдохнуть поглубже только после того, как выходит из столовой вскоре после неё. Стрёкот голосов за спиной тут же становится громче. С секунду он медлит, потирая между бровей основанием ладони, ребро которой до сих пор горит там, где кожи касались тонкие ледяные пальцы. А потом решительно пересекает главный холл, скрываясь за парадной дверью. В прохладном воздухе пустого зала ещё с мгновение звучит эхо его шагов.