when a dead rose blooms

      Солёный морской ветер налетает порывами, взметая кверху крупные локоны и заставляя поплотнее запахну́ть на груди борта длинного пальто. Круэлла делает это скорее по привычке: холода она тоже почти не чувствует. Тонкие каблуки до половины вонзаются во влажную почву при каждом шаге, но она, не обращая на это никакого внимания, практически бежит по жухлой траве. Поздний октябрь клубится тучами над графитовыми волнами, готовясь обрушить на окрестности Адского Холла очередную порцию ледяного дождя.       По воздуху стелется, смешиваясь с вечерней дымкой и заглушая принесённый ветром с пустошей запах увядающего вереска, аромат, который она не перепутает ни с каким другим. Аромат, призрачные отголоски которого она чувствует по ночам, ворочаясь без сна в предрассветный час, даром что к оранжерее до сегодняшнего дня она и близко не подходит.       Круэлла понимает, что затеял Джон, ещё до того, как острый взгляд выхватывает в поднимающемся над влажной землёй тумане его высокую фигуру, застывшую напротив приоткрытых стеклянных дверей, из-за которых тянется шлейфом проклятый аромат роз.       Джон стоит к ней спиной, держа в руке канцелярский планшет с несколькими листами бумаги, и периодически поглядывает на часы.       Круэлла замирает в нескольких шагах позади него. На языке вертится целый рой ядовитых замечаний, которые она хотела бы бросить ему под ноги, грубо развернув к себе за локоть. Но настырный аромат набивается под рёбра ворохом лепестков, и она не может заставить себя раскрыть рот и позволить ехидным словам сорваться с губ.       – Добрый вечер, мисс Круэлла, – Джон произносит эти слова за секунду до того, как обернуться к ней, и девушка чертыхается про себя. – Боюсь, придется подождать ещё, – он снова вскидывает руку с часами, – двадцать семь секунд. Нужно проверить систему орошения.       Фыркнув, она подходит ближе.       – Значит, вот так ты воспользовался моим отсутствием? – Круэлла готова поклясться, что уголок его губ дёргается вверх.       – Как всё прошло? – брошенную ею шпильку Джон пропускает мимо ушей.       – Ненавижу ходить на чужие показы, – цедит девушка, но уже в следующую секунду холодно ухмыляется: – Но в завтрашних газетах, пожалуй, будет что почитать. Скажу по секрету, – картинно поднеся пальцы к губам, она понижает голос до громкого шепота, – главным событием вечера стала не его хозяйка.       – Я был бы удивлён, мисс, если бы это было не так.       Перехватив поудобнее планшет, он изгибает губы в едва заметной, но – совершенно точно – настоящей улыбке. Взгляд зелёных глаз невольно чиркает по показавшемуся из-под края рукава серебряному браслету часов, и Круэлла неосознанно делает полшага назад. Её сознание прекрасно помнит холод этого самого браслета на контрасте с горячей кожей мужского запястья.       – Не заговаривай мне зубы, – мысленно дав себе пару пощёчин, она наконец встречается с ним взглядом. – Потрудись объяснить, что всё это значит.       – Вы сказали, что этому месту не хватает красного цвета, мисс, и я склонен с вами согласиться.       Круэлла еле сдерживается, чтобы не закатить глаза.       – Только не говори, что ты ещё и садовник, Джон, – фыркает она, всё же осторожно переступая порог оранжереи. – Моя мать воспитала себе помощника на все руки?       Последние слова срываются с губ прежде, чем она успевает понять, что говорит. В следующее мгновение ей уже хочется отвесить себе оглушительную затрещину. Но если Джона и задевает брошенная ею фраза, то он не подаёт виду. И Круэлле от этого ещё паршивее. Короткое «прости» застревает в горле, и она никак не может заставить себя произнести его вслух.       – Баронесса действительно многого требовала от тех, кто на неё работал. Но всё же вы несколько переоцениваете круг моих профессиональных компетенций, – становясь рядом с девушкой, Джон обводит рукой расцвеченные алыми цветками кусты всевозможных форм и размеров, свежеумытые и утопающие во влажной, похожей на туман дымке. – Сегодня здесь трудились специалисты из питомника. Я всего лишь наблюдал и, – он кивает на планшет в своих руках, – проводил ревизию. Впрочем, делать обрезку мне всё-таки придется научиться. Если, конечно, вы не захотите пригласить садовников, как это было при… ней, – сказать «вашей матери» у Джона не поворачивается язык.       – Не захочу, – Круэлла разворачивается к нему, чувствуя, как сжимается узел в районе солнечного сплетения. – В этом доме будут только те, кому я могу доверять.       Под его взглядом ей страшно неуютно, но она, сжав кулаки, выразительно смотрит ему прямо в глаза, надеясь, что он поймёт. Примет завуалированное извинение за неосторожно брошенные обидные слова, которых заслуживает кто угодно, только не он.       Джон понимает. Он всегда всё понимает. Не разрывая зрительного контакта, он легонько кивает ей, приподняв уголки губ.       Чувствуя, как горло начинает перехватывать странным спазмом, Круэлла поспешно отводит взгляд и неожиданно упирается им в тоненький зелёный побег, резко выделяющийся на фоне пышных кустов. Рядом с ним она замечает короткие чёрные пеньки аккуратно обрезанных сухих стеблей.       – Что это?       – Не узнаёте? – боковым зрением она видит, что Джон смотрит на неё, но повернуть голову не решается.       – Догадываюсь, – бесцветно роняет Круэлла. – По-моему, проще было заменить её на новую, как ты сделал с остальными. Она всё равно не выживет.       – Есть вещи, которые нельзя заменить, мисс, – он складывает руки на груди, прижимая к себе планшет. Она невольно вскидывает на него глаза. Взгляд Джона направлен на стебелёк Альбы, но девушка вдруг понимает, что говорит он не о розе. – Так что ей придется постараться.       – Скоро зима, Джон, – цедит она, почти не разжимая зубов, чтобы те не стучали. Голос больше похож на шелест вновь начавшегося дождя, а в глотку будто щедро сыпанули колючего морского песка.       – Системы отопления и досвечивания работают исправно, – он слегка пожимает плечами. – В таких условиях они смогут цвести круглый год.       Круэлла со смешком роняет голову на грудь, отгораживаясь от него шторкой белоснежных прядей. Под прикрытыми веками пляшут цветные пятна.       – Ты, кажется, всё предусмотрел, да?       Джон смотрит на неё сверху вниз, почти физически ощущая на языке странную солоноватую горечь, стрункой звякнувшую в её тихом голосе: девушка то ли не может, то ли больше не пытается её скрыть. Стройная спина под драпом пальто гордо выпрямлена, но от взгляда ореховых глаз не ускользают часто вздымающаяся грудная клетка и побелевшие тонкие пальцы: Круэлла – осознанно или нет – обхватывает себя руками за плечи, впиваясь в шерстяную ткань короткими алыми ногтями. Белый локон у лица рвано всколыхивается в такт дыханию.       Глядя на неё, тонкую, хрупкую, потерянную, Джон чувствует плавящее внутренности желание швырнуть под ноги проклятый планшет и, преодолев ничтожное – и вместе с тем невыразимо огромное – расстояние в два шага, притянуть девушку к себе, бережно обхватив рукой узкие плечи. Прижать спиной к груди, коснуться губами взлохмаченных октябрьским ветром волос – там, где смоль встречается со снежной белизной.       Джон помнит, что её волосы пахнут горькими травами и северным морским ветром. Неужели всё началось ещё тогда – в день, когда он держал на руках похожее на изломанную куклу тело, а растрепавшиеся пряди рассыпáлись по его плечу, прикрывая перепачканный в копоти бледный лоб? Или, быть может, ещё раньше – когда в цехе модного дома он впервые поймал открытый взгляд ярко-зелёных глаз, смотрящих на него с лица юной женщины, лишь отдалённо напоминающей девочку-подростка, которая с разбегу врезалась в него на балу, удирая от разъярённых псов? Эти глаза он узнал сразу, даром что в тот день на них вместо чёрно-белой чёлки спадала тёмно-рыжая.       Поначалу Джону практически удаётся убедить себя, что его чувства к девушке – сродни отеческим. Будь у него дочь, ему бы, пожалуй, хотелось, чтобы она была похожа не неё.       Но с каждым днём, с каждым взглядом, что она бросает на него, думая, что он не видит, с каждой слетевшей с её губ фразой, в которой холодная тоска умело прикрыта надменной улыбкой, он всё больше понимает, что ничего отцовского в этих чувствах нет. Ни один отец не станет смотреть на свою дочь так, как он в эту минуту смотрит на неё.       И Джон понятия не имеет, что ему с этим делать. Ведь – пусть она и считает иначе – такого он предусмотреть не мог.       Край планшета больно впивается в ладонь, приводя его в чувство. Скулы ноют от напряжения. Пользуясь тем, что она его не видит, Джон на мгновение прикрывает глаза. Заталкивает предательские мысли под рёбра, туда, где уже хранятся за несколькими печатями воспоминания о том, как пристально она смотрела на него, склонившись над эскизами и прячась за завесой волос, и о том, как оставила на его руке незаживающее клеймо, скользнув по ней ледяными пальцами.       Когда он открывает глаза, на его лице не отражается ни единой эмоции. Носить маски Джону тоже не привыкать.       – Надеюсь, что всё, мисс.       Круэлла поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. Джон привычно воздвигает мысленные щиты. И замирает: в изумрудных радужках, минуту назад холодных и бесстрастных, вспыхивает и гаснет зелёное пламя.       Она чувствует, как рвётся в клочья и без того покалеченная душа. Как затаившаяся в тёмном уголке сознания надежда, почуяв её слабость, расправляется и крепнет, давя изнутри на рёбра.       – Тогда ты наверняка предусмотрел зонт, – она поводит плечом, неопределённо кивая куда-то в сторону выхода. – Там снова дождь. Проводи меня.       Слова, произнесённые нарочито набережным тоном, явно даются ей с трудом. В районе диафрагмы ощутимо колет, но Джон не ведёт и бровью. Молча подходит к стеклянной двери и щёлкает выключателем слева от неё. Круэлла невольно следит взглядом за рядами вспыхивающих вдоль стен оранжереи лампочек системы досвечивания.       Тяжёлые капли разбиваются о чёрную ткань большого зонта: Джон уже ждёт её снаружи.       С усилием подавляя странную дрожь в теле, она шагает к нему под зонт, беря под локоть. Медленно, осторожно скользит пальцами по рукаву шерстяного пиджака. И отчаянно желает, чтобы расстояние от оранжереи до входа в особняк каким-нибудь неведомым науке образом выросло хотя бы раз в десять.       А Джон крепче сжимает ручку зонта, глядя на её подрагивающие ресницы и чувствуя, как сердце пропускает удар. То ли от её близости, то ли от осознания: она сама берётся за его протянутую руку.       * * *       Она приходит снова.       А потом ещё раз.       И ещё.       Поначалу Круэлла молча бродит среди розовых кустов, склонив в задумчивости голову и легонько касаясь свежих бутонов самыми кончиками пальцев.       Джон исправно срезает отжившие своё пожухлые цветки и слепые побеги, поэтому всякий раз, как она переступает порог оранжереи, её неизменно встречают полыхающие алым пламенем шелковистые полураспустившиеся бутоны, обрамлённые блестящими кожистыми листьями с тёмно-бордовыми прожилками. На лепестках, играя в холодном свете ноябрьского солнца, мерцают мельчайшие капельки воды.       Круэлла с точностью до минуты знает, когда приходит Джон. Но ни за что не признается даже самой себе в том, что ждёт его. В том, что в отапливаемой оранжерее чувствует тепло только тогда, когда рядом он. В остальное время, ныряя под стеклянные своды из объятий порывистого морского ветра, она не чувствует ровным счётом никакой разницы.       Встречая Джона привычной однобокой ухмылкой, Круэлла мысленно проклинает до омерзения погожий ноябрь: зонт не появляется в его руках вот уже несколько недель.       На её рабочем столе стремительно растёт стопка эскизов. Когда Арти, перебирая плотные листы бумаги, кидает на неё вопросительный взгляд, Круэлла лишь изгибает тёмную бровь, поправляя съехавшие на кончик носа очки.       – Что?       Арти разворачивает к ней один из эскизов. Алый лацкан длинного чёрного пальто под пояс украшает характерная вышивка.       – Розы?       Она пожимает плечами.       – Тема весенней коллекции, – и снова склоняется над машинкой, привычным жестом откинув за спину мешающую белую прядь.       Парень встряхивает светлой чёлкой, пряча улыбку. Зимний сад Джона, который он, вне всяких сомнений, устроил специально для молодой хозяйки Адского Холла, не первую неделю фигурирует в качестве одной из основных тем их с Джаспером и Хорасом поздних посиделок за чашкой чая – или чего покрепче – в тихом полумраке кухни. Тем же вечером Арти делится с ними новыми соображениями, рассеянно поглаживая пятнистый бок совершенно круглой Чингиз: будущая мать с самого начала выбрала кухню как наиболее тёплое и спокойное место. Джаспер задумчиво покачивается на стуле. Хорас молча открывает новую банку пива.       О таком интересе к собственной персоне с их стороны Джон не догадывается. Но ворох новых эскизов не ускользает и от его внимательных глаз. Оставляя на краю её стола чашку чая, он позволяет себе скользнуть взглядом по склонившейся над работой неподвижной тонкой фигурке со шлейфом рассыпавшихся по плечам чёрно-белых волос. Тугой узел под рёбрами ослабевает.       Она снова становится собой. Оживает.       А большего ему и не нужно.       Эгоистичные мысли настойчиво твердят обратное – она ему тоже нужна! – но он привычно глушит их, загоняя оставшиеся от них обрывки в сумрачную глубь сознания.       И молча уходит, не подозревая о том, как сверлят его спину поблёскивающие в полумраке зелёные глаза.       Одним солнечным декабрьским утром Джон находит её сидящей на узком бортике в гуще розовых кустов. Прислонившись спиной к стеклу и закинув ногу на ногу, Круэлла умелыми размашистыми штрихами заполняет закреплённый на планшете лист. Чёрный берет съезжает набок, но она не обращает на него внимания. Как и на Джона. Постукивает по алым губам кончиком карандаша, раскачивая в воздухе ногой в высоком шнурованном ботинке.       Он уже делает шаг назад, намереваясь бесшумно удалиться, но она вдруг вскидывает на него глаза и вздрагивает от неожиданности. Порывается встать, путаясь в ногах и неловко взмахивая рукой с зажатым в пальцах планшетом. Краем сознания успевает заметить крепкую хватку на собственном запястье: что-то – или кто-то – утягивает её вверх, спасая от падения. Карандаш звонко ударяется о плитку под ногами.       – Прошу прощения, мисс Круэлла, – удостоверившись, что девушка приняла устойчивое вертикальное положение, Джон тут же отпускает её руку. – Не хотел вас напугать.       Мечтая провалиться сквозь землю, она несколько мгновений буравит взглядом узел его галстука над воротом тёплого джемпера. Мысленно шикнув на саму себя, цепляет на лицо насмешливую улыбку, прежде чем поднять на него глаза.       – Не льсти себе, Джон, – тот в ответ чуть приподнимает бровь, а она старается не думать о том, как близко он стоит. – Меня трудно испугать.       Он знает, что она лжёт. И она знает, что он это знает.       Пряча смятение, Круэлла бросает первое, что приходит в голову:       – Скажи лучше, что думаешь? – и встаёт к нему полубоком – чтобы не оставаться с ним лицом к лицу, – демонстрируя незаконченный эскиз.       Знакомый аромат горьких трав забивается под кожу, кислотой разъедая изнутри: выбившиеся из-под берета угольные пряди почти касаются мужского плеча.       – Красиво. Как и всегда, – Джон благодарит небеса за то, что она, будучи ниже на целую голову, не видит его лица.       Потому что он смотрит не на эскиз – ничуть не сомневаясь в том, что тот прекрасен, – а на неё.       К середине января на обеденном столе прочно обосновывается хрустальная ваза, что довольно быстро перестаёт удивлять даже скептически настроенного Джаспера. Бездумно помешивая ложечкой чёрный кофе, Круэлла гипнотизирует взглядом пышный букет, который она тем же утром впервые нарéзала сама. Джон заставил её надеть перчатки – на что девушка демонстративно закатила глаза, отчаянно подавляя ставшее уже привычным волнение в грудной клетке, – и изредка подсказывал, какой побег можно срезать, а какой лучше оставить. Чувствуя затылком его взгляд, Круэлла чуть не отхватила острым секатором половину куста – оплошность для дизайнера непозволительная. Досадные мысли о том, что Джон, вероятнее всего, слышал пару сорвавшихся с тёмно-алых губ не в меру крепких словечек, которым её в свое время научили братья, заглушает его же тихий голос, вновь и вновь звучащий в её голове: «Такой красный в ваших руках смотрится гораздо лучше».       В феврале Альба выпускает два новых побега, а небо в один из вечеров обрушивает на Холл невиданный для побережья снегопад вперемешку с промозглым дождём. Протестующую Круэллу Джон практически насильно закутывает в собственное длинное пальто. Пытаясь усмирить отбивающие дробь зубы и едва поспевая за его широкими шагами, девушка недоумевает: ни холод, ни тепло – за редким исключением – она не чувствовала уже целую вечность.       А ещё ей совершенно не хочется возвращать ему пальто. Не потому, что в нём тепло. А потому, что оно – его.       – Не снимайте, — Джон, ко всему прочему, умеет читать мысли? – Я разожгу огонь.       Устроившись на кожаном диване напротив камина, она зарывается холодным носом в драповый воротник. Чуть поодаль раздаётся тихое попискивание: парни под зорким взглядом Чингиз возятся с пухлыми пятнистыми щенками.       Мужской силуэт странно расплывается на фоне вспыхнувшего пламени. Круэлла невольно вздрагивает, плотнее заворачиваясь в шерстяную ткань. Джон это замечает.       – Всё в порядке, мисс?       – Да.       Она не лукавит, потому что знает: если он рядом, огня можно не бояться.       Тепло от камина навевает сон. Круэлла подтягивает к себе диванную подушку и, подобрав ноги, укладывается на кожаное сиденье. Интересно, думает она, вдыхая прохладный аромат мужского парфюма, это то самое пальто, под которым она проснулась в его квартире после того, как он вынес её из пожара?       Потрескивание огня в камине и отдалённые голоса сливаются в сплошной белый шум.       Интересно, думает она, проваливаясь в бархатистую черноту, каково это – быть в его руках?       * * *       В день, когда расцветает Альба, она появляется на пороге оранжереи в простом белом платье – по мнению Джона, слишком лёгком для середины апреля.       Неслышно ступая по плитке толстыми подошвами ботинок на шнуровке и задевая подолом высокие стебли недавно высаженных лаванды и гипсофилы, Круэлла медленно подходит к нему. Глядя на беззащитно-узкие плечи под тонким хлопком, Джон хочет то ли обнять её и, зарывшись лицом в растрёпанные весенним ветром волосы, вдыхать знакомый горьковато-травяной аромат, то ли застрелиться от греха подальше. Он почти уверен: узнай её отец о чувствах друга к его, Барона, единственной дочери, он бы любезно предложил Джону воспользоваться собственным девятимиллиметровым Webley&Scott.       За неимением достаточного количества безрассудства для первого и средств – для второго, Джон не делает ни того, ни другого. Радуясь возможности отвести взгляд от лица девушки, он кивает на небольшой кустик, увенчанный белым, как её платье, цветком.       – Так что вы там говорили про «не расцветёт», мисс Круэлла?       – Ты был прав, Джон, – она смотрит на него снизу вверх, и он всё же встречается с ней взглядом. – Во всём.       В живых зелёных глазах мерцают отблески весеннего солнца. Оно определённо того стоило, мысленно улыбается он, стискивая зубы от особенно острого укола между рёбер.       – Мне почти не снятся кошмары, – тихо продолжает она, склоняясь к единственному белому цветку. Смоляные пряди шторкой падают на её лицо. – Ребята больше не шарахаются от меня, как от призрака, и я… – тонкие пальцы заламываются в судороге, стискиваясь на ткани подола, – я, кажется, снова живу. Благодаря тебе.       – В этом нет моих заслуг, – выпрямившись, Круэлла снова смотрит ему в лицо своими пронзительно-изумрудными глазами, и Джон сжимает кулаки, борясь с искушением отвести в сторону упавшую ей на лоб непослушную белую прядь. – Ты всё сделала сама.       Она почти яростно мотает головой, рискуя наесться собственных волос. Он – намеренно или нет – отбрасывает формальный тон впервые с той памятной встречи в вымершей оранжерее, совсем не похожей на благоухающий сад, что окружает их теперь. И Круэлла чувствует, как где-то внутри, где должно находиться её замершее сердце, что-то больно сжимается.       – Ты был рядом. Один ты. Всё это время.       Не веря, что решается на это, она делает шаг вперёд. Смотрит в его глаза, не отрываясь, и даже не подозревает, что в зелени радужек, в самой её глубине, неистово плещется то древнее и непостижимое, тот первобытный огонь, что испокон веков побуждает мужчин идти на смерть ради одной только улыбки. Признавая его власть над собой, она не представляет, какую власть имеет над ним. Вся сжимается пружиной, теребя пояс платья. Ждёт ответа на своё неуклюжее вымученное признание, не осознавая, что её судья стоит на эшафоте бок о бок с ней, склонив голову под лезвие.       – Я делал то, что должен, – выдыхает он, почти не разжимая зубов. Хвалёный железобетонный самоконтроль на поверку оказывается не прочнее хлипкого карточного домика, осыпающегося к ногам по щелчку её тонких пальцев.       – Что?.. – она дёргается, будто от пощёчины.       Дышит часто и поверхностно, точно воробей. Вмиг потемневшие глаза бегают по его лицу, не останавливаясь на одной точке дольше, чем на долю секунды.       – Мисс?..       – Не называй меня так! – Круэлла отпрыгивает от него как от раскалённой печки. Джон не знает, каким чудом ему удаётся удержать себя от того, чтобы сорваться с места вслед за ней.       Она знала, что ответ может быть таким. Про проклятый долг он честно сказал ей с самого начала.       Так на что же она надеялась?       Баронесса была права. Она действительно наивная идиотка.       – Так это всё было ради него? – Круэлла кривит губы в горькой усмешке. – Ради человека, которого я даже не знаю?       Все эти цветы вокруг. Твои взгляды. Твои слова.       Джон моргает, пытаясь прогнать застилающую глаза вязкую пелену. Её срывающийся голос обдаёт его арктическим ветром, вгоняя под кожу ледяные иглы. Брошенные ею слова стучат в висках, грозя проломить череп.       Стремясь уберечь её от самого себя, он, кажется, всё портит. Стараясь защитить от боли, делает ей больно сам. Такого он тоже предусмотреть не мог.       – А знаешь, что самое поганое? – упавший до хриплого шёпота голос лезвием полосует сердце. – Я даже не могу тебя ненавидеть. Пытаюсь. Но не могу.       Отчаянно борясь с жжением в горле, она кидает на него последний короткий взгляд. На секунду ей кажется, что в бесстрастных ореховых глазах вспыхивает отражение её собственной боли, но Круэлла безжалостно обрубает робкие мысли на корню. Однажды она уже поверила им. С неё довольно.       Резко развернувшись, она почти бежит к выходу. От этих проклятых роз, от него, от себя.       Он настигает её в мгновение ока. Крепкая хватка длинных мужских пальцев на коже плеча знакома ей слишком хорошо. Парадоксально-осторожная, не оставляющая возможностей для побега. Прямо как тогда, на чёрно-белом балу.       – Ещё не всё сказал? – издевательски тянет она, не оборачиваясь и не предпринимая попыток вырвать руку. Последний факт бесит её до рези в диафрагме.       В отличие от Круэллы, Джон с ненавистью к самому себе справляется за двоих. И, посылая всё к чертям, шагает в пропасть. Если он разобьётся, это будет заслуженным наказанием за слёзы той, которую, как он имеет наглость думать, он любит.       Тем, кого любят, нож под рёбра не втыкают.       – Я могу назвать тебе с десяток причин, почему мне не следовало тебя останавливать, – выдыхает он ей в волосы, чуть ослабляя хватку на худом плече и борясь с желанием провести по холодной бледной коже кончиками пальцев.       Круэлла резко оборачивается, едва не ударяясь лбом о его подбородок. Он не ведёт и бровью. Только смотрит, не отрываясь, в блестящие от солёной влаги глаза.       – Я не хочу. Ничего. Слышать. Про чёртов долг, – цедит она, рвано дыша сквозь зубы. – Хоть раз сделай не то, что должен, а то, чего хочешь сам.       Большим пальцем свободной руки Джон порывается стереть с её щеки предательскую мокрую дорожку, но девушка мотает головой, уклоняясь от его руки.       – Если хочешь отпустить меня сейчас, отпусти. Если хочешь уйти сам, уходи. Мне не нужна забота из жалости или, – она презрительно кривит губы, – потому что я чья-то там дочь. Если хочешь сказать, что я ничего не значу для тебя, говори. А если…       Он не позволяет ей закончить.       Большие горячие ладони бережно, но властно ложатся на тонкую талию, обжигая сквозь хлопок платья и притягивая её вплотную к мужскому телу. Ожидая чего угодно, только не этого, она резко выдыхает в его губы за мгновение до того, как они касаются её собственных.       Джон целует медленно, осторожно, точно боясь спугнуть. Скользит ладонью вверх по беззащитному позвоночнику – едва касаясь, чтобы не переломить ненароком её, такую тонкую и хрупкую, в своих руках.       Чувствуя, как вот-вот взорвётся вставший поперёк горла вязкий солёный ком, она намертво впивается пальцами в чёрные рукава повыше локтей, сжимая кулаки до боли в костяшках.       Сорвавшийся с её губ тихий полувсхлип-полустон приводит его в чувство. Он чуть отстраняется. Совсем немного – дальше не позволяет она, сильнее цепляясь за его пиджак.       – Прости меня, – едва слышно выдыхает Джон, прислоняясь лбом к её лбу.       – Замолчи, – его горячее дыхание подсушивает неровные мокрые дорожки на бледных щеках, и Круэлла отчаянно кусает губы, на которых, вспыхивая, гаснут следы его поцелуя.       – Дай мне договорить, – просит он, невесомо очерчивая кончиками пальцев контуры её лица. И чувствует, как обрывается в груди сердце, потому что, отцепившись от чёрного рукава, она молча накрывает его руку своими хрупкими дрожащими пальцами.       – Ты значишь для меня больше, чем можешь себе представить.       Слева под рёбрами ей чудится одинокий глухой удар, что эхом разливается по грудной клетке. Боясь поверить, что ей не мерещится, Круэлла шмыгает носом и пытается усмехнуться:       – Потому что я…       – Нет, – обрывает её Джон. В его тихом голосе звенит сталь. – Не потому, что ты чья-то там дочь. А потому что ты — это ты.       Она отстраняется на одно мгновение – только чтобы взглянуть в ореховые глаза, на дне которых полыхает незнакомое ей доселе обжигающее пламя.       И, сомкнув пальцы на узле галстука, притягивает его к себе.       В отличие от Джона, Круэлла не осторожничает. Целует горячо, отчаянно, почти остервенело. Выгибает спину, плавясь от ощущения его рук на своём теле: так вот, каково это. Привстает на носочки, обнимая за шею. Скользит пальцами под глухой воротник рубашки, проводит ногтями по коже, срывая тихий рык с его губ.       – Не отпускай меня, Джон, – она не уверена, что едва слышный хриплый шёпот принадлежит ей. – Не отпускай, – он невесомо целует тонкую кожу под ухом, заставляя девушку с шипением втянуть воздух сквозь сжатые зубы.       – Не отпущу, – крепкие руки притягивают её ближе, хотя ближе, кажется, некуда. Джон зарывается носом в растрёпанные белые волосы. – Пока сама не попросишь.       Лёгкие сухо горят, когда она пытается восстановить сбитое дыхание, прижимаясь к нему всем телом и обхватывая дрожащими руками за пояс.       – По-твоему, я похожа на сумасшедшую? – совладать с заплетающимся языком никак не выходит, и Круэлла бросает напрасные попытки, утыкаясь лицом в мужское плечо.       Джон молчит, и она вдруг понимает, что грудная клетка под её щекой сотрясается от беззвучного смеха.       – Чёрт, – хмыкает она, понимая, что сказала. Губы подрагивают, норовя растянуться в настоящей улыбке, что не появлялась на бледном лице уже тысячу лет. – Я и есть сумасшедшая, – Круэлла сильнее стискивает руки на его спине, комкая в пальцах ткань рубашки под пиджаком, и тихо добавляет: – Но не до такой же степени.       Он улыбается ей в волосы, осторожно поглаживая острые лопатки под шлейфом двухцветных прядей и все ещё не веря, что она, прекрасная, хрупкая, живая, доверчиво прижимается к нему и растворяться в воздухе подобно миражу совсем не собирается.       Круэлла смотрит поверх его плеча на маленькую белую розу, что восстаёт из-под земли и, сбрасывая остывший пепел прошлого, расцветает в заботливых надёжных руках.       Как и она сама.       Вздохнув полной грудью, Круэлла позволяет себе раствориться в тёплых объятиях. Джон легонько гладит её по волосам, а она, закрыв глаза, совершенно отчётливо чувствует тихий удар под ребрами. Потом ещё один. И ещё.       Ни один из них не догадывается, что в это самое мгновение Арти, вальяжно развалившись на диване в главном холле, методично пересчитывает бумажные фунты. Став случайным свидетелем сцены в оранжерее, он несколькими минутами ранее влетел в особняк, вспугнув полусонных щенков и Джаспера, как раз выходившего из столовой с чашкой чая в руках. Осколки тонкого фарфора они быстренько замели под диван.       – Я же говорит, что до лета эти двое не продержатся, – самодовольно ухмыляется Арти, встряхивая белокурой чёлкой.       – Да кто их разберёт, оба ж упрутся как бараны, – ворчит Хорас, безуспешно пытаясь оторвать от своей штанины маленького Понго, вцепившегося в неё мёртвой хваткой. – Я думал, они ещё лет пять будут ходить вокруг да около.       Хлопнув ладонями по коленям, Джаспер поднимается с дивана.       – Раз уж ты теперь богатенький Буратино, Арт, как насчёт того, чтобы угостить своих голодранцев-друзей в каком-нибудь лондонском заведении? Джон на неё, конечно, благотворно влияет, но…       – Но лучше дать возможность нашим новоиспечённым мистеру и миссис Де Виль побыть вдвоём, – поддакивает Хорас, вспоминая восхитительную пиццу, которую они по молодости однажды спёрли из итальянского ресторанчика в Вест-энде. – Круэлла есть Круэлла. Не думаю, что сегодня стоит попадаться ей на глаза.       Арти хмурит красивые брови, но в следующую секунду уже широко улыбается, хитро щурясь и сверкая до безобразия ровными белоснежными зубами.       – Так и быть. В конце концов, мои юные денди, когда-то нужно начинать приучать вас двоих к красивой жизни.