я любил...

о понятии влюбленности многие сталкивались уже по юности, когда игривый ветер еще не до конца освежил твою голову, а ссадины на коленках до сих пор не излечены пыльным подорожником. я не верил тому, что показывали в кинотеатрах. не доверял фильмам: от этих игривых чувств где-то в районе сердца героям становилось легче, они готовы были совершать бездумные поступки, какие-то действия для своего партнера. это не было похоже на влюбленность — вскоре я узнал, что это либо трип от наркотиков, либо психологическое состояние — мания. от этих малиновых картин у меня сворачивался желудок и было крайне противно наблюдать за целующимися персонажами. мне было хорошо без человека под боком, потому что я всегда знал — комфорт в семье существует только благодаря моей маме, а плохо потому, что меня никто никогда не понимал. и с таким понятием жизни я выхожу на балкон и даже не задумываюсь о том, что может произойти через несколько лет. я все так же буду молод и верен своим принципам, я буду свободен, не буду зацикливаться над чем-то, — или даже кем-то. мне будет комфортно одному и я не буду стараться сделать что-то правильное для выбранного моим мозгом человека. закуривая старую сигарету, которую где-то отыскал рося, я, не задумываясь, начинаю чертить круги иголкой от ниток, катушку которых я нашел на этом же балконе в завалах нужного хлама. за это мне точно по шапке треснут, но это будет потом — сейчас меня волнует кое-что другое. это ноющее чувство, — дыра, — которую обычным пивом или музыкой не заделать. не было утешения даже в играх. я ведь даже никогда не видел, что значит любить, я всегда наблюдал подобное со стороны, и то — мамины предметы воздыхания всегда появлялись на нашем пороге с пышным букетом цветов, бутылкой вина и с шоколадными конфетами, а уходили с чемоданом грязных вещей, которые должны были постирать, и пакетом с домашними тапками. в малом возрасте я даже не понимал, почему провожать очередного мамкиного ухажера так весело — вылетали они пьяными, как мой отец, или трезвыми — не столь важно. детские глаза сверкали, когда дверь захлопывалась, но в миг гасли, когда замечали уставшее лицо матери. я видел, что она мучается — эти люди, что посещали нашу обитель, — вампиры, от которых не избавиться злым взглядом или колкостями. им всегда нужно было видеть материнские слезы, как на руки падает влажное от слез лицо, как истерзанная душа захлебывается водой, и как человек, полон горести и отчаянния, утыкался в мохровое полотенце, заглушая собственные всхлипы и бесшумные крики утекающей в водосток водой. серый пепел падает на руки — хождение по собственным мукам прерывает острый ожог, вонзающийся в пальцы. стряхиваю его и вспоминаю про свою первую сигарету, как рося на заброшенной стройке за домом предлагал одну из своей заначки. с мамой у меня всегда были натянутые отношения. наверное, потому, что я был не самым лучшим ребенком. я часто прогуливал, уходил с уроков, сбегал на стройку вместе с росей. и не только на стройку — несколько лет назад убежали в ижевск и творили не самые лучшие вещи — до сих пор вина за произошедшее не оставляет меня в покое. сейчас я чувствую, что матери я по гроб обязан — ее нескончаемые истерики по поводу своих ухажеров и моих отметок, бытовые проблемы, с деньгами всегда туго было. мы жили буквально с каждым днем меньше и от этого моя тревожность росла в геометрической прогрессии. мозг не успевал обработать ту информацию, которая лилась на него каждый год — тело и ум росли, а вот сознание по прежнему осталось в пятилетнем возрасте. я правда пытался работать — не каждый же день на шее у матери сидеть, — пытался отправить свои эмоции в нужное русло, туда, где ему самое место — но музыке даже на тонущем титанике были не рады. истерзание больного мозга привели к ужасающим потерям — уходили чувства и эмоции, что не могло не радовать, — я понимал, что становлюсь сильнее и с каждым новым днем я воспринимаю себя живым человеком. а потом начались настоящие трудности подросткового возраста. побеги из дома никуда не пропали, они только набрали обороты и тремя днями в другом городе тут даже не пахло. меня не было месяцами, я мог неделями не отвечать на входящие звонки и сообщения от родственников. и я даже не чувствовал себя виноватым — право на то, что я тоже личность, что я уже не ребенок и у меня есть собственная жизнь, в которой я сам себе хозяин, — чувство правоты накрыло меня с головой, словно меня укрыли одеялом. я убивался и убивал свою маму. бабушка могла часами рассказывать, как мама винит себя, что не успела что-то сказать или сделать, не успела объяснить или отдернуть от дурного пути. терзала себя сомнениями о своем воспитании, винила влияение питерских подростков и отцовские гены, — о последнем случае боялись все. бабушка ещё рассказывала, что мать частенько могла задержаться на балконе и скурить несколько сигарет за два часа пребывания на холоде. теперь я убивался, что я самый ужасный человек, который был у мамы. не какой-то там мужчина, которого запреметил материнский взгляд, а я — сын, единственная родная душа, если таковым ещё являюсь. меня не было дома около трех месяцев. за все это время матери я даже не перезвонил, а что самое ужасное — даже не чувствовал вину и какую-то грусть. а на окончании этих девяноста дней я решился: первый долгий гудок отозвался эхом и я судорожно сглотнул. на втором уверенность немного ослабла и я начал думать, что все это — очень плохая идея. на третьем твердость характера, — вот сейчас я позвоню и мы все решим, — спала. я уже не был так настойчив на середине четвертого гудка, но когда судорожные обрывки голоса вдруг залепетали нежную колыбель о том, что она не будет ругаться, я полностью поник. я бы ни за что на свете не сделал две вещи: первое — не заставил маму горько плакать из-за кого-то, второе — любовь или влюбленность, для меня не имеет значения. она искренне просила прощение за сделанное и не сделанное, молила бога, чтобы вернулся, чтобы не оставлял ее одну с шумными соседями за стенкой. а я сидел на балконе и плакал. мне было грустно, что эту женщину я сумел довести до слез и сейчас ни одно мое слово не способно утешить тот водопад, что хлещет из ее изумрудных глаз. в ту ночь я решил, что вернусь — я даже не предупреждал росю, что ухожу, — официальность была послана к черту. к внеплановому возращению мать заварила чай и за ту ночь я действительно переосмыслил все свои принципы — получается, что я перекинул себя через свое же эго. я больше не убивался — по крайней мере, я так думал до определенного момента. и в этом мне помогла мать — она вытащила меня со дна, в грязи которого я повяз по уши, встала вместе со мной на путь сопротивления, рассказала, что нужно сделать, чтобы следующего раза больше не повторилось. моя мать — богиня, которая светила мне путь, даже когда сама угасала. я не видел жизни дальше школы — девять лет пролетели, как одно мгновение, словно вчера мама собирала меня в первый класс и выбирала самый красивый букет для будущей классной руководительницы, а сегодня я сижу возле парадной нашей старенькой квартирки с аттестатом в руках и красной лентой через одно плечо. не было времени думать, останусь я здесь или уеду куда-нибудь — я был в эйфории. я ловил этот прекрасный майский ветер, а в ответ он шевелил мои рыжие волосы, расправляя их на лбу и делая там очередное гнездо. пристанище для будущих мыслительных птиц, которые поселятся тут и будут моими преспешниками в дальнейшей жизни сумасшествия. я даже не знал, кем я буду через неделю — и до сих пор не знаю. я просто наблюдал, как в соседний подъезд высокий парень помогает выгрузить из кузова небольшой газельки несколько чемоданов. рядом с ним мелькает длинноволосая девушка с пшеничной шевелюрой, завязанный в высокий хвост — она обратила на меня внимание и некоторое время не отводила взгляд, делая вид, что наблюдает за парнем, после чего издала еле слышную усмешку — такую, что была передана только мне и никому больше. парень поворачивается на знакомую и, судя по реакции и недовольной гримасе за очками, он не слишком доволен ее бездействием. я совсем немного наблюдал за их потасовкой: они перекладывали из машины чемоданы, какие-то коробки, пакеты и многое другое. но самое интересное, меня привлекла гитара, которую парень бережно извлекает из кейса и проверяет на наличие вмятин или царапин. с такой заботой неизвестный обращался к своему инструменту, что в голове, — в этом скворечнике вольных идей, — проскользнула мысль, что этот парень увлекается музыкой. сразу вспоминаются те моменты, когда мама силой заставляла ходить в музыкальную школу, которую я не закончил. возможно, мы с ним даже встречались раньше — слегка кучерявые волосы, странные татуировки на руках, солнечные очки зачем-то. этот парень не выговаривает мягкую р, а может, вообще забывает о её существовании от чего улыбка сама по себе на лицо ползет. гитара снова была упакована в кейс и отправлена грузчиками на нужный этаж вместе с другими коробками, которые стояли рядом с лавочкой — там уже девушка лоб рукавом свитера вытирает и воду у парня просит. на телефон приходит пара новых сообщений. отвечать на них я не спешу — наблюдаю за чужой идиллией, как какой-то маньяк, смотрю неопределенное время и думаю, что у меня было бы так же все хорошо, если бы не жизненные приоритеты — проснулся, умылся, и пошел по своим делам мир спасать. такими позициями я не был доволен, но так же в мои планы не входили и отношения. я не сразу заметил это высокое пятно, чьи глаза покоились за черными линзами. мне стало ясно сразу несколько вещей — либо я отлетаю в больницу без пересадок, либо он просто подошел попросить помощи. — рыжий, — на этот раз р не была проглочена — твердо и решительно, — есть зажигалка? я перекинулся парой мыслей и вспомнил, что все свои сигареты я всегда прятал на балконе или просил у роси, когда гуляем. а потом глаз упал на джинсы — в них точно было что-то — спички уж точно найду. в передних нет, остаются задние. дело в том, что несколько месяцев скитаний по чужим хатам, в некоторые моменты я не успевал перехватить еду и это способствовало быстрому сбросу веса: сейчас обычные джинсы, которые были мне в обтяг несколько лет назад, висят на мне, словно мыши в холодильнике. спичек не оказалось. бирюзовая зажигалка быстро была передана в чужие руки и сигарета подпалилась. между нами возникло небольшое молчание — парень не отходил, просто наблюдал, как газель скрывалась за поворотом и как девушка мельком посмотрела на нас, забирая последнюю коробку с лавки. он курил, словно женщина, но никак не местное быдло — аккуратно прислонял к губам фильтр и затягивался едким дымом — сама собой картина немного напоминала чужую эйфорию — оттягивание удовольствия. даже под очками я вижу, как закатываются его глаза. еще минут десять молчали, пока переплетение мыслей обрывали майские птицы и проезжающие машины. — местный? — вопрос в лоб. поворачиваюсь, словно голос был подан не мне, а кому-то постороннему, кто так же нарушил наше личное пространство, как и я несколькими минутами ранее. — нет, — короткий ответ и мы молчим дальше. какая-то невидимая птица начала перебирать рыжие ветви на моей голове и я невольно потянул руку к затылку. — а ты красишься или правда такой рыжий? с губ слетает усмешка, пока незнакомец совсем не разделял веселой эмоции. я откашливаюсь и пытаюсь понять: он спросил это на полном серьёзе или просто смеется? тогда почему у него нет улыбки? иронизирует? — от природы. — классно. шатен успел уже докурить сигарету и потянулся за второй, присаживаясь рядом. от него несло вайбом настоящего юношеского лета, с яркими олимпийками, кислыми энергетиками, вейпом вместо сигарет и любовью к свободе и беспределу. как мне показалось с первого раза — человек закрытый, вечно что-то обдумывает, прежде чем сказать что-то глупое, — и, как говорится, мне не показалось. — я даня, — не дождавшись решительности от другого человека — нужно решаться самому, иначе будешь съеден. парень немного поежился на месте и всё-таки протянул руку в ответ. — руслан. и только мы успеваем пожать друг другу руки, как с пятого этажа уже обрывается громогласный крик девушки.