я любил...

эти бесконечные небеса возвышались над нашими головами. я готов был остаться в этом мгновении надолго, потому что давно не был в подавленном состоянии, — всегда чувство безразличия побеждало тревожность или банальную радость. и на таких эмоциях я каждый раз детально рассматривал свою мыслительную ветвь, досконально обыскивал кость на наличие подозрительных предметов — нарост поиска себя, который появился еще много лет назад. тогда в моде были черные и розовые цвета, грусть, на каждых остановках сидели скины и пили из общих бутылок пиво, шум и драки. а я сидел, вот, как сейчас, и пытался понять, откуда начать свою жизнь и на каком моменте стоит немного ослабить скорость, чтобы мозг успел все переварить. неощутимый вдох и очень громкий выдох — крик со стороны пятого этажа разрезает не только мои уши: руслан тоже поднялся и посмотрел на свой этаж. мы даже не успели попрощаться, — хотя, в прочем, мне было плевать, — как он сорвался с места и полетел к своему подъезду, чуть ли не оставляя за собой высокий столб пыли. я провожал взглядом его спину и в голове прокручивал наше дальнейшее проживание, как соседи из разных парадных. и, скорее всего, мне хотелось больше не видеться. красная лента выпускника сползла к локтю — беспризорный ветер выдергивал у меня эту яркую ткань, чтобы она смогла взлететь ввысь, а ветер смог удовлетворить свой досуг метанием этой скучной тряпочки с позолоченными текстом. подергав страницу аттестата, я еще раз оглянулся — двор хвастался своей зеленью с точно такими же дворами, а яркие автомобильные шины и железные прутья грелись на дневном солнце. в этот жаркий майский день мне не хватает обжигающего дождя, что охладит мою кожу прозрачными каплями — и на этом треклятом отрывке небосвода, огражденный пятиэтажными домами, уже потихоньку выстраиваются серые тучи. действительно не хватало глотка свежего воздуха и нового порыва эмоций — от последних я бегал уже несколько месяцев и неплохо так справлялся, — но сейчас эта повседневная тоска в родном районе наносила непоправимые уроны, которые необходимо будет зашивать самыми наилучшими нитками, чтобы позже эти швы не открылись. я буду смотреть на них и немного улыбаться — это напоминалки, — будильник поздно ночью, — смотря на них я буду что-то чувствовать. больше мне тут делать нечего и еще один тяжелый выдох проскальзывает в подслушиваемые окна первого этажа — домофон стрельнул по ушам неприятным писком и тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной. с того дня, как я вернулся домой, я старался быть для матери ее гордостью — чтобы она рассказывала своим подругам, как я отлично справляюсь без отца. я не хотел учиться, но и становится клоуном я тоже не горел желанием. я писал музыку. с утра до ночи, с вечера до дня — не имеет смысла, — я выравнивал мое же отношение к матери и даже не заметил, как мама поменяла отношение ко мне: она стала больше находиться рядом, больше общалась со мной и даже не уходила на ночь к новому другу. она свыклась с моим пониманием, мол, я — последнее поколение в нашей семье. мама пыталась нащупать тот шов, который я скрывал под слоями одежды, прятал, словно это сверхважные документы пентагона. она выяснила, что я стал больше задумываться: до поздней ночи сидел на кухне и что-то чиркал в старой тетрадке под телефонным фонариком. я превратился в пограничное существо, не способное выполнять обычные мыслительные процессы без посторонней помощи. я нуждался в подсказках, которые были развешаны по всему дому, но были видны только для тех, чей уровень знаний и опыта намного выше моего, — напрмер, моя мама. она заметила, что мои дни одиночества пролетают незаметно и, что самое ужасное, они усугубляли мое ментальное состояние — мысли. нужно больше мыслей. первый текст был сделан под рэп — уличные зихеры, — они же мои друзья, — привили любовь к артхаусу, к тому, что вообще не сопоставимо с моим жизненным опытом. я был трудным подростком в том плане, что никогда никого не слушал. и даже не делал вид, что слушаю и понимаю. таким образом, доверие матери снова дало трещину — я убежал из дома туда, где нет этих дурацких идей, нет мыслей, нет людей. есть я, спокойствие и бетонные стены. шел дождь, обрушая на людей свой долгожданный напор воды. футболка окончательно пропиталась влагой на втором метре от парадной, а на втором километре я не знал куда идти, а тем более, где я нахожусь. я забрел в ту степь, куда обычно не хожу, — наоборот, старался сделать свой ближайший путь до дома в разы больше из-за некоторых людей. но сейчас здесь совершенно пусто: нет того гогота, дерзких фраз, семечек под лавками и звона стекла. а так же не было самих людей, как не было видно пути, который я проделал — дальше метра я ничего не вижу, белая пелена укрыла меня от посторонних глаз. я чувствую себя слепым котенком, которого бросила мать. и пока вода сминает мои рыжие пряди, я пытаюсь сделать вид, что я счастлив, хоть это далеко не так: я смеялся абсурдности идеи сбежать из дома, пинал воду, накопившихся в неровностях на асфальте, ловил глазами капли и старался насладиться этой обжигающей болью. я надеялся на счастье, которое убивало мою душу — дыра пожирала меня изнутри и я не могу понять, как можно делать вид, что ты счастлив. эту эмоцию никак нельзя подделать, а если можно, то это будет выглядеть ужасно — это некрасиво и бессмысленно. зачем делать вид, когда можно чувствовать? зачем фальшивить? и как играют свою роль профессиональные актеры? их же не зря назвали профессиональными — могут, когда хотят. я тоже хочу. я хочу чувствовать счастье, но я не могу это сделать, потому что я не знаю, как выглядит эта величайшая тайна. наверное, у счастья длинные волосы, красивая улыбка и оно не исчезает, когда появляются трудности. оно всегда рядом, даже если ты не попросишь. холодная вода полностью обволакивает мои ноги в старых кроссовках — этот прилив энергии закрутил лампочку в щемящей голове — ещё одну идею. я набрал побольше воздуха в легкие и затаил дыхание. я ничего не чувствовал, но эмоции должны были вылиться наружу. громкий смех разразился по всему полю — он был полон надежды на чудо. но этого так и не произошло. в последствии я ловил только свое эхо и громкие слова вины, исходящие впереди меня. я ничего не видел — серость мешала подобраться ближе к неизвестному объекту и попытаться успокоить: если нарушили мои истерики, значит я нарушу их. стралася подходить бесшумно, — хотя дождь делал всю работу за меня — и впереди я поймал черное мерцание мутного пятна. я узнал его. его тело пробрал дикий тремор, он просил больше воды, — и, если не у своего организма, то дождь ему в этом помогал, — мольба о новых силах отражалась в его дрожащих татуированных руках, что вонзались в глаза. голос испускает последний воздух — это аутоагрессия за произешедшее и эта злоба росли с каждой каплей, что попадала на смуглую кожу и высасывала всю жизнь из тела руслана. впервые я не знал, что нужно делать и что чувствовать. впервые я увидел настоящую истерику постороннего человека — его всхлипы и гортанные слова с истеричным заиканием обращались в пустоту перед собой, — на параллельной лавочке никого не было. я понял, что нужно что-то сделать, — обязан потому, что стал свидетелем страшной трагедии, которую просто нельзя описывать словами, — эмоции нужны, чтобы их показывать, чувствовать. но сейчас руслан просто не выдержит еще одного потока слез — крики превратились в бесконечные вопросы на которых он никогда не найдет ответа. — почему ты? — он не видит меня, но я слышу его измученный голос. в горле скопилась мокрота и парень начал выдавливать голос, как пасту на зубную щетку. в последний раз тело сгибается к коленям, а руки обвивают ноги, словно лианы, — почему ушла? на раздумья времени уже не оставалось — дождь начал стихать, а вместе с ним уходила и серая стена воды. я же совсем недавно смеялся, — пускай и хотел выпустить ту желчь, что проедала во мне все органы, — так почему сейчас так погано? из-за того, что я смеюсь, а он рыдает? из-за того, что руслан мог подумать, что смеются над ним? хотелось бы узнать у него лично, но страх, что я попаду под горячую руку этого парня, сковал все конечности, а мысли превратились в вертолеты, что обрушали на голову шум своих лопастей. вскоре дождь прекратился и все его усилия затопить подвалы и первые этажи тоже. он продолжал капать, но не так сильно, что мог сбить с ног и унести в реку, а от туда уже в финский залив. дождь прекратился вместе с истерикой руслана — его спина заметно поднялась, а когда тело полностью расправилось, парень выдохнул и резко посмотрел на меня. я стоял совсем не далеко, но прилично близко, чтобы я смог увидеть новую эмоцию на лице руслана — нет, он не возмущался, — может слегка пересек брови, — он смотрел с жалостью, со слабой усмешкой и детской глупостью. его дрожь никуда не пропала: он посмотрел на свои руки вместе со мной — с ладони уже стекал седьмой ручей крови, окрашивая подставленную ногу в соответствующий цвет. я удивился — нахмурил брови, но продолжал наблюдать, как капает кровь, смешиваясь с водой и грязью, — почему ему не больно, а если больно, почему не показывает. вопросы вихрем перемещались из места в место, пока неподалеку я не увидел болотные осколки стекла и разбитое горлышко от бутылки, что утопало в грязевой луже. мы встретились взглядами случайно, — в момент я даже не понял, почему руслан не отвечал, а потом говорю себе, что вопросы были заданы только в моих мыслях, — смуглое лицо больше не показывало никаких эмоций. только уставшие глаза, требующие недельного отдыха, впалые щеки и прилизанная водой прическа. — я не требую помощи, — сказал он через некоторое время рассматривания порезанной руки. теперь я потерялся окончательно. — у тебя же рука порезана... — и что? — рыкнул руслан, заставляя заткнуться и недоговорить остаток фразы. он смотрел на меня озлобленными на мир глазами, словно это я виноват в том, что забрал у него кого-то, — плюнь и пройдет. и в доказательство своих слов, что все в порядке, вытирает ладонь о края черной футболки — вижу, как шипит от острой боли, доказывает, что на все способен и ему ничего не страшно. — не делай вид, что волнуешься — ты даже не знаешь, почему я сюда пришел, — верно, не знаю. я поэтому и стою здесь, чтобы докопаться до истины и ты перестал показывать свои колючки — по крайней мере скроешь их на некоторое время. я пожимаю плечами и сажусь рядом. перед нами теперь яркая детская площадка, что сильно контрастирует на фоне глиняных тропинок и мокрого асфальта с лужами. снова смотрю на его руку, а затем глаза медленно поднимаются на лицо: оно выражает безмятежное спокойствие, мол, шрама на руке от какой-то царапины не останется. а тут я бы наложил швы, ведь на обратной стороне кожи — кровь, — это иной мир, что просачивается наружу и, словно кистью по холсту, разводит краски на смуглых коленках. руслан тяжело выдыхает, обращая свой взор на раненную руку — я тем временем отвожу глаза на обстановку: пластиковые качели показались мне знакомыми, да и ворота как всегда были приоткрыты. это мой родной двор — я несколько раз оглянулся и понял, что километры для меня — это выйти из двора, обойти дом вокруг и вернуться, чтобы устроить мозговую психоделику эмоций. я кивнул сам себе пару раз и повернулся к нему: такому же спокойному и, показалось, мертвому. — а что ты домой не идёшь? — ответ приходит не сразу. шатен мельком дернул головой в мою сторону и вернулся к рассматриванию мокрой руки. — так даша дома, — я понятия не имел кто такая даша и почему из-за нее руслан не хочет возвращаться домой. сейчас у меня есть специальная миссия, которая маячила красным сигнальным огнем, — я не могу... — я помогу, — повернулся к его лицу и впервые увидел этот немощный взгляд. вроде и жалости к себе не требует, и сильным себя считает. но что-то в нем не все так просто. — нужно чем-нибудь перевязать, — перекись и антисептик уже не столь важны, — у тумбы валяются окровавленные влажные салфетки и кусочки ватки, пустые бутылочки я уношу на кухню, чтобы выбросить, а по дороге обратно зайти в ванную и найти какой-нибудь бинт. белая марля аккуратно облегает смуглую руку, пока чужие глаза наблюдают за моими действиями. я буквально сижу у этого парня в коленях, но я вызвался помочь, — а правильно это или нет сейчас меня не волнует, — это помощь. — ты смеялся, — поднимаю голову и резко опускаю из-за постороннего движения — рука сильно напряглась, призывая кровь просочиться через бинт, — это нормально. я про смех. — я не смеялся, — я пытался что-то почувствовать за последние годы. миниатюрный бантик уже красовался на руке, — диван не собирался со дня покупки, постелили чистое постельное белье, а специально для гостя я взбил мамины подушки, которые она берегла для особых случаев. прохожу к открытому балкону и нахожу там начатую пачку сигарет — видимо, мама перед уходом забыла, — внутри зажигалка, оставленная с любовью, — можешь спать. — а ты? — говорит, устраивая подбородок на подушке и глазами перебирает кости в позвоночнике. — у матери лягу, — щелкает огниво и перед лицом появляется маленький источник света, что не способен полностью осветить комнату, в которой влажные от дождя ресницы прикрывают уставшие от беготни карие глаза. руслан — второстепенный персонаж какого-то романа про волка-одиночку, что затянул себя и парня в какую-то интригу. на интригах строятся истории, а в историях должны присутствовать главные герои. кто-то должен страдать от любви, а кто-то наслаждаться, что ее нет. дождь барабанит по карнизу, привлекая к себе все больше внимания — шум разносился дальше балкона, в комнату, где спал руслан. на его лице на одном троне совмещали свою деятельность умиротворение и спокойствие и этим правителям я буду завидовать всегда. мне больше ничего не нужно — я выцарапал все возможные фигуры на тонкой полоске дерева и возвращаюсь в фантомное тепло, проходящее по всей квартире медленным шагом. на кухне уже чайник остыл — он напоминает мне мой же выбор, — по началу казалось, что это будет отличная идея, — помочь кому-то, чтобы внутри что-то щелкнуло, вот, я нужен в этом мире, — но с момента озарения прошло не больше двух часов и, к моему великому сожалению, я остыл, как кипячёная вода в чайнике. я больше ничего не чувствую — моя голова медленно работает, а сознание требует сна.