я любил...

благодаря нашему жизненному опыту, благодаря нашим стараниям и детству, благодаря родительским усилиям и их вкладу, из нас вырастают победители. мы преуспеваем нашим ровесникам читая книги, можем похвастаться словарным запасом перед самым мудрым человеком. мы умны. мы любим себя за жизнь. пускаем в глаза пыль, чтобы казаться лучше. мы – хорошая погода в малолетнюю депрессию. мы – небо цвета индиго. окружающий мир, – от самой маленькой травинки до него, – что-то злое, необычное и неизведанное. каждый новый день проведенный вместе отличался от другого, – кажется, я узнавал все больше о его мыслях, о его настроении, о нем самом. д. был для меня неизведанной пустыней, – каждый день я старался найти тот самый редкий песочный цветок, напрочь забывая, сколько раз мы с подозрением смотрели друг другу в глаза, – я забывал, что я – это июньский дождь, покрывающий его бледное лицо своими слезами, – прозрачные капли падали на веснушки, заставляли зеленый цвет скрыться из моего поля зрения. я забывал его понятие «ты не один», – в конце июня эта фраза стала ассоциироваться с несоленым омлетом, тихим телевизором на фоне и ранним рассветом в половину пятого утра, – я, несомненно, всегда хотел почувствовать, что значит «не один», ощутить каждую букву на кончиках пальцев, – они готовы сорваться, материализоваться в эти два слова, – скорее всего, позже, они превратятся в длительный монолог от лица д. – в этом монологе прекрасно будет все – от ощущений до интонации. на коже ощущается не любовь, но уже симпатия, – оттуда интерес к имени и повадкам, – уже привязанность и попытки сближения, – уже не случайность, а данность. мое сердце – не камень. не булыжник, как был у д., – он привык отдавать, работал за «спасибо» или мои поцелуи, – он нормально не засыпал, пока не сделает что-то для даши или меня. я хотел узнать причину, – пытался говорить, старался делать так, чтобы д. не бегал по квартире в поисках какого-нибудь занятия. он отдавал всего себя мне, – я кожей ощущал его слезы, вес его тела, – вечерами он падал к ногам и просил помощи, вот только про какую помощь он говорил – для меня до сих пор загадка. вечерами д. ронял себя в мои руки, – он был слишком тяжелый и мы сваливались на пол, – на балконе последние лучи света преломлялись от стеклянных банок, оставленными предыдущими жильцами. – рус, что происходит? – я молчал. пусть он изложит свою мысль, которая не оставит в душе побочный след, как раньше, – а дальше состоится диалог ребенка и взрослого, – я, поглаживая его волосы и пропуская угасающую рыжину сквозь пальцы, соглашусь, – потому что мне ничего не остается, – я не справляюсь с ними, – в головах летают мысли, словно майские жуки. приятно, наверное, оказаться сейчас на поле, следи высокой травы, – они поглощают меня всего, – эта сказка про счастливый конец медленно превращается в старческий маразм, – ты веришь мне, нет? мы существуем? или они... они говорят правду? у меня нет выбора. — нет, с чего ты взял? «ха-ха. это была глупая шутка, русь, поднимайся.» но мы продолжали лежать. что было в твоей голове в тот вечер? почему ты так тщетно пытался найти в моем пустом взгляде и не менее клишированных движениях по коже головы то, что все называют любовью или же влюбленностью? почему именно я, а не какой-то другой человек? чем я заслужил такое внимание? неужели я похож на того, кто не тонет в собственных переживаниях и умеет высший навык во всем, о чем можно только мечтать? я же не такой, как ты. мы разные. я не понимаю твоих ценностей, – за это ты не понимал, почему я подолгу остаюсь на балконе (даже в лютый холод), – каждый раз я видел, что иногда тебе мысленно становилось стыдно за меня. при тебе я был не любим, – я превращался в особенную зависимость при ломке. ты не тот, кто нужен мне. а я не тот, кто нужен тебе. вот и всё. поняв это, я открываю глаза и перед носом снова вижу эту рыжую рябь на лице, влажные ресницы, какие-то заломы на волосах, – в комнате, а соответственно и за окном, распустились пышные цветы сумерек. – думаю, ты прав, – я отвечаю заученной фразой, на которой за столько летних событий появились порезы и кровяные мозоли. – ты уйдешь? «уйду» – сказать хотелось. – ни за что, – прозвучало более уверенно. изначально, мне показалось, что тебе нужен не такой, как я. тебе нужен открытый человек, приветливый, которого не нужно досконально изучать, — тебе нужна эдакая открытая книга с подсказками и картинками, — я же напоминал ему личный дневник на розовом замочке, что скрывала от посторонних глаз первоклассница среди огромных учебников. каждый раз д. мучался в попытках открыть этот маленький замок разогнутыми скрепками и иголками, — то же самое пытался сделать и я, только с большим усердием, — д. царапал пальцы каждый раз и после каждого раза бросал какую-либо попытку возобновить взлом. вспомнить бы все истерики, — я рассказывал тебе очередную историю из книги, фильма или игры, — тебе было интересно, но эта тяга всегда была фальшивой, — повернув на тебя голову, я замечал только поддерживающий взгляд, мол, «это же здорово! не отвлекай меня больше» или же «классно, руслан, может, ты перестанешь говорить какую-то чепуху?». я чувствовал поддержку, но с каждым днем этот огонёк надежды угасал — причиной этому всегда служил кто-то из нас: я не доверял тебе, — ужасающему и черствому камню, что совсем недавно мог решительно говорить «люблю тебя» на трех языках: русский, ломаный английский и неразборчивый пьяный слог, — а ты не доверял мне, — все страдания видел в полевых глазах, но эти слова навсегда останутся только в твоей голове. нам обоим было больно, — но этого тоже никто и никогда не показывал. мы подсознательно скрывали этот снежный ком друг от друга, старались оказывать только моральную поддержку, хотя оба понимали, что дальнейшей совместной жизни больше никогда не будет. всему виной тот яд, что мы разливали пятилитровыми канистрами на свои умершие души, — нам было приятно смотреть на то, как по ветру развивается душевный прах и как он оседает на твоих, — рыжих, таких же жгуче-огненных, — волосах, или на моих, — более темных, что напоминали очень старую кару дуба. я царапал твои руки металлом, пытался отдалить тебя от себя, чтобы никто не привыкал. пока на самом деле оба пожирали друг друга голодной молью чужие внутренности, — в наших пустых глазах, что морально наполнены слезами, читался страх за будущее — мы должны быть сильными. мы — на чем строится мир. мы — мир. мы — война. — дань. я не верю самому себе, — за столько мучительных для нас лет я продолжаю считать тебя самым лучшим человеком, что у меня остался, — подсознательно я понимаю, — без тебя я бы умер. или морально. или физически. — даня. я слышу собственное эхо, — душа к этому человеку, — к его глазам, повадкам и поцелуям, — всё, что было близким и таким нужным, — все остыло. больше не было пылающего июня. не было июльской реабилитации в чужих объятиях. август прошел мимо и даже не показал, как на самом деле ощущается расставание перед отъездом в другой город. все оказалось миражом, — таким прохладным, желанным, но таким призрачным, — что мне самому себя по лицу ударить захотелось, лишь бы пришел в чувства. — я хочу поговорить. он отрывается от созерцания дороги на открытом балконе и требовательно смотрит мне в глаза, — любой человек на моем месте мог бы уже начать говорить, — настолько выжидающим был взор, — но я продолжал стоять, словно статуя. и между нами идет война. словами-колкостями, которыми никто сейчас не перекинется, ядом, руками-лезвиями, мятежными глазами. я бы отдал то материнское одеяло, — им она дорожила больше, чем дашей, — лишь бы вернуться в тот июнь несколько лет назад, — в тот самый май, когда мы только встретились.

— с тобой так хорошо, русь, — дерево защищало наши глаза от палящего солнца, что могло просто на просто убить своей жарой. д. прижимал меня к своему плечу одной рукой, а в другой баловался ножом-бабочкой.

— ну? мне долго ждать, руслан? нежный голос, напоминающий тягучую карамель, резко сменился на сталь, — я уж было подумал, что вместо д. стоит кто-то другой. в горле что-то застряло: невыносимо захотелось пить, мысленно прокрутил мысль, что голос сейчас станет низким и убитым. тепла в этой квартире я больше не ощущал: старая надпись про газ на табличке, которую д. выклянчил у своего друга, — она больше не дарила радости и нежных поцелуев по всему лбу и щеке; старая пепельница теперь валялась в углу балкона, — вместо нее теперь новая — в форме черепа; сигарета на двоих, — это мы так курить бросаем, — ее дым не обволакивал легкие трепетным чувством, голова не забивалась мыслями о том, что это непрямой поцелуй, — что-то интимное и личное. тут все новое, — компьютеры, шкаф, диван, кресло, яркий голубой свет, — от старых вещей он избавился. так же избавится от меня, — тоже выбросит на помойку и найдет новую зависимость, на которую можно будет класть руки, целовать, где хочется и вместе падать на пол без чувств. я ведь совершенно не знал тебя. книги ты не читал, не давал слушать новые песни или хотя бы демки, улыбался кому-то в телефоне и всегда отвечал язвительно, — будто это я закатываю скандал из воздуха.

— я тебя удивлю, конечно, но я не фея ветра! — буквально отовсюду нашу новую ругань слушали соседи, — так же, как мы несколько лет назад, когда школьниками лежали на деревянном полу и еще не знали о понятии влюбленности, — как выяснилось, понятие довольно растяжимое, — я видел, как ты переписывался с какой-то юлей!

— твои истерики меня заебали, рус, — тогда он говорил спокойно, даже не давил, все было, как всегда, — немного нежно, немного нужно, — но это «рус» меня насторожило, — давай мы оба успокоимся и поедем домой? — на пятках разворачивается и исчезает в толпе. тебя я всегда замечал, — узнавал по огненным волосам, — но сейчас всю четкую картинку съели слезы, что так яро превращали глаза в мыло.

«я не знал тебя» — от этого больно. «я знал, что ты делаешь за моей спиной» — от этого еще больнее. — что ты хотел, руслан? «руслан» не «русь», не «русик». да даже, блять, не «кашин». все изменилось. и как раньше уже не будет. — щас, прости.

— даня, даня, даня, — имя слетало с губ нервным тиком, дурацкой судорогой, хватаясь за голову. с твоего рта текли слюни, глаза не двигались. настя с эльдаром смеялись с твоей крови на затылке, держа в руках по тлеющему косяку, — блядство... — руки заметно тряслись. смех чужаков раскатывался громом в голове, — что же ты сделал, даня...

— русь? — хриплый голос затрещал под моими руками. я явно не хотел смотреть в расфокусированные глаза, но почему-то остановился и уложил на бетонных ступеньках твое измученное тело. голова скатилась к ледяной стене, от цвета которой мне до сих пор хочется блевать, — что ты здесь делаешь? — ты не говорил. из-за обезвоживания на губах появилась потрескавшаяся плёночка, — её хотелось стереть влажной салфеткой, присесть на корточки, чтобы видеть твоё инсультное лицо и плакать из-за собственной немощи. я никчёмен в этой ситуации, но сел рядом, чтобы перевести дух. лестничная клетка обрамила наши тела темнотой. безжалостным мраком, от которого невозможно спрятаться в свете телефонного фонарика. я тяжело задышал, пытаясь скрыть от тебя свою панику и подступающие слезы, — ру-у-усь, — тянется хриплый слог. ты выдавливаешь из себя буквы, ведь это единственное, на что способно твоё тело на данный момент, — посмотри на меня... — кашель. от него скручивается мозг, заставляя меня думать, что это все не правда. очередной вымысел. сонный паралич, где я могу двигаться. просто сон, — рус, — на плечо, а потом и на колени, скатывается рыжая макушка. я не могу, — нет, — я боюсь смотреть на тебя, ведь своим положением ты заставляешь меня мысленно застрелиться. дёрганные губы, что требуют воды, испарина на лбу и влажный затылок... глаза, которые сфокусировались на мне. ты не двигался. бесстыдно смотрел мне в глаза и не двигался, пока над тобой летали коршуны в синих одеяниях, укладывая на носилки и укутывая в какую-то простыню, что вынесла даша. мои руки тряслись, когда оглушительная сирена скорой помощи стрелой пронеслась за домами, порезав уши: вестники смерти покидали этот двор, забирая еще одну четверть моей души.

жизнь разделилась на до и после. до твоего появления я не знал страха. я живу хорошо, но постоянное посещение больниц меня, да и маму, всегда напрягало. давление, головные боли, вечные дерганья, — я ничего не боялся. пока врачи не допустили непоправимую ошибку, — состояние мамы резко ухудшилось после тех таблеток, что назначили в бесплатной клинике, — с этого момента мама перестала кого-либо слушать и попросила проводить с ней больше времени в её доме детства. старая квартирка на отшибе встретила нас своим неуютным холодом и задержкой грузовика, что должен привезти наши вещи, — от каких-то ценностей мама просто не могла отказаться. помимо зябкости я ещё чувствовал чей-то пристальный взгляд, — им оказался ты — школьник, такой же, как и я, что закончил девятый класс и курил сигареты, беспечно болтая ногой. даша унесла последние коробки, утешающе погладила по плечу и скрылась за дверью парадной. я похлопал по карманам джинс и понял, что зажигалку я оставил в сумке, которую, к слову, унесла сестра. рыжие короткие пряди переливались с перламутровым блеском в лучах игривого солнца, а глаза щурились от яркости дня. лента выпускника сползла по плечу красным ручейком, так же играя со светом. после твоего появления я уже не чувствовал ту беззаботность детства, — я чувствовал себя взрослым, который следит за своим младшим братом, лишь бы этот пиздюк не выпал из окна. да, я чувствовал ответную тягу любви, — или же просто выплескивание эмоций? да, мы понимали друг друга. возможно, была симпатия. влюбленность или же любовь. но я находил в тебе то счастье, которое искал в других, — я показывал тебе себя настоящего при этом воевал с другой личностью, которая боялась быть отвергнутой, брошенной и не нужной. я боялся самого себя, — и такое возможно. — я хотел тебе сказать, что это не может долго продолжаться, — говорю на выдохе, чтобы не спугнуть свои мысли. д. некоторое время молчит, лицом показывая, что не понимает о чем идёт речь, — я про нас... дань, — осмелился все-таки поднять на него глаза и попытаться улыбнуться дрожащим краешком губ. после некоторых событий это делается не легко. — ты хочешь сказать, что... — нам нужно расстаться, — мой взгляд суров и я готов действовать решительно, что не скажешь о д., — кажется, он вообще не желает принимать мною сказанное, — дань, пойми меня, пожалуйста. давай передохнем... — я не успел договорить, потому что меня резко оборвали, подойдя ближе. — ты не можешь просто так уйти! оставив меня одного! ты никогда так не делал, ведь... мы всегда справлялись вместе. — больше нет «нас», — я тоже поднялся, но не кричал и не всплескивал руками, — больше нет меня. ты убил меня. убил во мне что-то живое. есть только ты и твоя зависимость, — я не сожалел о содеянном, ибо пора д. уже смотреть правде в глаза, — у тебя было много шансов, прости. ничто не вечно... даня, — твои губы скривились от боли, — я не хотел тебе делать что-то плохое, — он подходит ближе. краем глаза я замечаю привычное дерганье пальцев, — но, пожалуйста, давай перестанем мучать друг друга. и в самый ответственный момент, когда последнее слово должно оставаться за уходящим, д. резко хватает меня за шею. на этот раз в этом утягивающем на пол жесте не было чего-то родного, ради чего я не хотел уходить. без слов понятно, что ты просто сковываешь меня в наручники и сажаешь в клетку на неопределенный срок, пока я снова не решусь на серьезный разговор. ты повис на моей шее, хныча в толстую ткань черного худи, а я, как опора и зависимость, должная не уходить, пока обладатель сам не оставит привычку за своей спиной, поддерживал твою спину, сидя на согнутых коленях. ты томно дышал, засасывая весь кислород из этой комнаты, — кажется, что в этом мире мы останемся только на звёздном полотне космоса. что-то упало в последней части души, — я не должен оставлять тебя в таком положении, но и задерживаться я тоже не смею. от одного только всхлипа и вдоха с хрипотой я бил себя по носу, как непослушного пса. сердце болело. но ему и не прикажешь. — я должен идти, дань... — куда? я не хочу, чтобы ты уходил, — вновь эта фраза, для которой я никогда не находил аргументов. но сейчас — действия уже не обратимы. — ты должен принять это, как данность, — я привык быть один в квартире, где тебя никто не встречает. и ты привыкнешь, — ты живёшь дальше, только без моей помощи. рывком сбрасываю с себя прилипшие руки и д. падает на любимый серый ковер, пачкая его своими слезами. на плече висит рюкзак с какими-то вещами, а рука тянется к замку двери, — твои громкие рыдания не могут услышать соседи, ведь ты заглушил студию. а я, спускаясь в лифте, кажется, до сих пор слышал твой плач. прости меня, но так правда было нужно. но нужно ли мне? тебе? навряд ли, — ты не любишь шум. пора свыкнуться с мыслью, что рано или поздно любая счастливая сказка превращается в драму с окончательной гибелью всех героев. я не знал тебя или не хотел знать? ты ведь так много для меня значил, так почему я никак не могу вспомнить о тебе хоть что-то стоящее? единственное, что я знал о тебе, что ты любил гранатовый швепс и ни за что бы от него не отказался. в твоей студии возле окон или в холодильнике стояли пачки и коробки со швепсом. я всегда воротил нос от одного только запаха этого напитка, — помню ты смеялся и нам обоим было весело. мне жаль расставаться на этой ноте. и, кажется, я все еще надеюсь, что мы увидимся через неделю. может, в метро, — твой взгляд зеленой искрой промелькнет, но бесследно исчезнет в вагоне. может, в аэропорту, — выйдем покурить и кто-то у кого-то попросит зажигалку, — притворимся, что не знакомы; сделаем вид, что никогда не знали друг друга и никогда не причиняли друг другу боль. может, в раю? может, в аду? твой взгляд зеленый, как алоэ проносится по магистрали. я верю, что произошедшее с нами, не больше чем трезвая выдумка, которую ты запиваешь гранатовым швэпсом со льдом.