я любил...

судорожная боль проходит по рукам. глаза сами по себе закатываются. я уже готов был ответить на входящие звонки и сообщения от неизвестных, как в голову резко отдало пульсирующей болью — камень на душе сразу отступил, — эта пульсация больше того булыжника и нарастает с каждым шагом, а когда я дошел до остановки и вовсе помогла забыть о мире. я практически не видел дороги из-за ряби и каких-то помех, словно я очень близко смотрел старый телевизор у бабушки в деревне. я сел, чтобы отдышаться, придти в норму и снова двинуться в путь, — руслан, наверное, волнуется, раз продолжает звонить даже через два часа. спустя несколько глубоких выдоха, голова перестала давать четкую картинку — я был уверен, что умираю и это последний шанс на то, чтобы оставить какую-то неизвестную эмоцию на чужих лицах. вокруг темнота, что поглощает мое истинное восприятие, кидает в меня общую реальность, которая не сравнима с темнотой глубин океана. я нащупал телефон в кармане толстовки, словно это какой-то спасательный круг, что поможет мне всплыть на поверхность.

— дань, мне страшно, — тихий голос прозвучал под ухом. мое внимание привлек пейзаж в светлой рамке, который, неизвестно каким образом, оказался на этой стене. по ощущениям плеча, руслан вжимался в него, словно хотел сделать больнее, забрав груз усталости и переживаний на себя, — я не хочу быть одиноким.

темнота полностью уволокла меня в свое логово. я ощущал лишь грубые прикосновения чужих рук, которые пытались помочь, но, не справляясь, кидали меня обратно на асфальт, — я пытался подняться сам, но это лишь усугубляло ситуацию, — я вновь утопал во тьме, соприкасаясь с холодным бетоном. по воображаемой темноте проплывают яркие рыбы, — своего рода фонарики в свет, — но бежать за ними нет сил и я наблюдаю за тем, как их плавники резкими движениями ускоряют скорость тела, отдаляясь от меня. я убит. я чувствую себя трупом, в голове которого происходит постоянная работа сверхурочно. цель нашей жизни — разлагаться, отдавать себя земле, чтобы из нас вырастали новые растения, деревья, чтобы мы удобряли их корни и, не подозревая о том, растили новую жизнь. мои мысли сильным ветряным потоком уносят мое тело дальше ярких рыбок, — ведь больше я ничего не видел. темнота полностью поглотила сумасшедший разум, словно огромная змея, и я понять не успел, как кометой пролетает осознание. я хватаю ее за хвост, — слова разлетаются по поверхности метеорита, — они говорят о руслане. о человеке, чье имя запрещено говорить вслух, — но это мой разум, это мои чувства. это моя самопоглощающая дыра, против которой ничего не сделаешь. руслан — тонущий корабль, в трюме которого цепями связан последний выживший человек — его не спасут и, уж тем более, никогда больше не отыщут. о нем не будут рассказывать, — разве что в одни уста, — о нем даже вспоминать не будут. чего хочет этот пленник разума, — пленник собственных мыслей? он хочет, чтобы мысли прекратились и меланхоличная жизнь начала автономную работу. куда идти? что делать? неужели, я останусь здесь навсегда, пока чужаки не найдут мое тело и не обгладают его до самых мелких косточек? меня беспорядочно тоскает по мелкому помещению, словно я, как какой-то зверь, и меня посадили в коробку.

— попробуй заснуть, — сразу вспоминается материнский говор, как она, переживая, укладывала меня спать, ведь когда ты во сне ночь по продолжительности растягивается только на пару часов — а дальше рассвет, дальше новый день и новые силы. руслан не обращал внимания на мои слова — он все так же упирался в плечо, пока я не повернулся к нему, — все будет хорошо, — а лживые слова, наверное, он и вовсе пропустил мимо ушей, наблюдая в моих глазах что-то иное, что никогда не видел.

я продолжал кружиться в неизвестном мне потоке сознания, пока мое тело расшатывал реальный мир — даже в черном помещении коморки сумасшедших идей, я чётко улавливал посторонние разгорворы на передних сидениях и ощущал все резкие повороты телом. — веди ровно, мудак, — этот голос воспитывал во мне идиота и беспредельщика. в свой глупый возраст я думал, что я все делаю правильно и, с теми, кто не понимает меня, нужно поступать, как с последней собакой на корабле. — стараюсь! — а этот писк нашел меня изголодавшим на скамейке и скучающего по очередной дозе. мой мир — темная комната, без окон, дверей, стен и мебели. на холодном полу разбросана одежда и, только опустив голову, понимаешь, что находишься по щиколотки в воде. я люблю этот мир, — я собирал его по частицам каждый раз, когда в него вторгался настоящий человек, тот, что находится за пределами разума. я не хочу никого впускать в этот мир, ведь это мой дом из прочного железа, которое никогда не сгорит и, уж тем более, никогда не подпустит к себе других людей. почему эта комната без окон — понять не трудно, — глаза — зеркало души; глаза — окна в твой мир. и в эти окна может часто заглядывать два черных солнца, от которых невозможно спрятаться, — они неумолимо обжигают своими горячими лучами; из-за них пропадает тревожность, но в тот же момент в животе увеличивается в размерах чувственный камень, — из-за него жизни нет вообще. я молю, чтобы солнце больше не тревожило мой дом, чтобы не ослепляло и не грело, — потому что мне привычнее жить в холоде, в необитаемом мраке, — а оно не слушается. улыбается и снова телефон звонками надрывает. — сука! — резкий поворот влево и мой затылок впечатывается в автомобильную дверь. за рулем двое — лиса алиса и кот маркиз. как на подбор, — выбирай и бей поочередно. вместо обреченной меланхолии и грусти, мое тело, словно кувшин, наполнилось острой яростью, — я не видел дороги и куда меня везут, — мной управлял только гнев. голова девушки, что сидела на штурманском, рывком оказывается в моей руке, а там уже и до кровопролития недалеко — одновременно с треском тонированного стекла, настя шипит от головной боли, упираясь в боковую дверь. эльдар сразу же отвлекается от дороги, медленно уводя руль вправо, затем резко влево — нас бросало по салону, словно мы поролоновые мячики в деревянной коробке, — парень полностью упирается в рулевое колесо, когда машину уводит в кювет, сбрасывая все находящиеся внутри тела вперед. а потом снова эта тишина, что успела надоесть за этот короткий месяц, — пустота, окружающая меня, будто бы говорила, что здесь я чужой и в голове своей не хозяин. я впервые испугался, — снова эти братья-близнецы, ослепляющие темноту черного разума, смеялись надо мной, смеялись над телом, что глотает собственную кровь и не может подняться, со злобой глядя в их желчный прищур. я больше не чувствую усталости. теперь на его месте падение уверенности, пение птиц июльским утром и дом — сожженный каркас, падающая крыша, из окон валят клубы дыма, — дома больше нет. как моего тела в этом доме. и меня. меня тоже больше нет. — вроде дышит, — даша склонилась над его телом, словно читала молитву перед золотой иконой, — где ты его нашел? — руслан казалось, вообще позабыл о том, что в этой квартире есть кто-то ещё. весь его интерес, — все внимание и осторожность, — он отправлял телу, что лежит у него на кровати и медленно покидает этот мир, — как казалось самому парню, — молчи дальше, — кидает девушка и с тяжелым выдохом выходит из комнаты. грудь дани редко поднималась и так же медленно редко опускалась. кожа бледная, как у покойника, а когда руслан доставал это тело из машины, даня мельком открыл свой взор на парня, что старался не сделать больно. у него красные глаза, такие же, как его толстовка. руслан пытался больше не поднимать взгляд на рыжие волосы и вообще теперь рассматривал свои руки, — какие-то грязевые пятна и сухая кровь, которую он не успел отмыть, когда приполз с кашиным под руками. он вообще ничего не успел, — рассматривал веснушки, когда даша отлучалась, чтобы выбросить кровавые солфетки, поправлял выпавшие на глаза пряди, — сама челка дани привлекала смуглые руки и противиться этой странной идее было не правильно. больше всего руслан любил сидеть возле материнской кровати, когда она еще лежала в больнице, — парень согнул ноги и уронил голову на мягкий матрас, макушкой прислоняясь к леденой руке, — он делал это на постоянной основе, потому что хотел в последний раз за сегодняшний день насладиться остатками тепла, которые хранили нежные руки. он бы так просидел у своей же кровати, согнувшись в три погибели, винил бы даню, что не отвечал на звонки, винил бы себя, — просто так, потому что мог что-то предпринять, но, видимо, не успел или уже поздно. руки дани холодные, не такие, как были у мамы. наверное, нужно просто принести еще одно одеяло, но как только парень подумал, где можно взять теплый плед, на макушку сразу же обращается весь холод, что не так давно засел в этой квартире. по всему телу проходит импульс, который стал привычной тревожностью для руслана. шатен поднимает голову, но только тогда, когда бледные пальцы наконец-то наигрались с вьющимися прядками на затылке. на лице дани застыла блаженная улыбка и сонные-сонные глаза, покрытые тонкими линиями капилляров. в который раз в остолбеневших мыслях пробегает одна крыса, которая насмешливо будет преследовать это незнакомое чувство, пока оно не затмится последними экзаменами в одиннадцатом классе. «даня красивый» «ха-ха» — привет, — сипло произносит кашин и усмехается, возвращая руслана в реальный мир. его глаза, как два зелёных шарика, напоминающие чистую планету, что покрыта зеленью — тонкие веточки щекочут впалые щеки, а глаза улавливают каждый момент, когда над русланом пролетает шумный жук. даня улыбается, — падает головой на подушку, смотрит в потолок и не ощущает, что под его рукой находится рука руслана, — видимо, из-за этого и улыбается. в сидячем положении руслан пробыл совсем не долго, — насладился всеми видами дани и убедился, что тянущая боль в низу живота все так же играется с органами, — попытался встать и пойти на кухню, чтобы предупредить дашу о том, что даня очнулся... как неожиданно смгулую руку нежно, но с небольшим напором, схватили, мысленно передавая сигнал об остановке. неизвестный омут обернул зеленый цвет в серую шаль. даня не был пьяным, — им управляла только задняя часть мозга, потому что первая перестала функционировать буквально на днях, — кто-то под коркой говорил сделать что-то, чтобы не было так неловко, — отпустить руку или не смотреть в глаза, — кто-то был против каких-либо действий, — что будет, то будет, ведь тебе не должно быть особого дела, — а кто-то говорил, что это конечная остановка. даня уловил в чужих глазах ту самую родную искру и был уверен, что в первый раз ему показалось. когда остатки фундамента дома уже догорели и даня сидел с опущенной головой, ему на плечо рухнула рука. парень поднимает глаза и видит его, — улыбка краешком губ, добрые глаза, которые в этом мире не прячет за очками. руслан был рядом в этой иллюзии, помогал заново выстроить то, что разрушила одна маленькая ошибка, — одна маленькая эмоция. одинокий дом, — неприступный небоскреб навязчивых холодных мыслей, — сгорел и на его месте появился небольшой кубик с крышей и забором. он находится на берегу моря, где можно спокойно спустится по горе и уже за массивными ветвями деревьев увидеть море, на котором переливаются лучи солнца и без очков не взглянешь на тихую гладь воды. в голове пусто. нет не единой мысли, которая сможет сейчас отдернуть ту руку, что впилась в чужую — видно же, что уйти хочет, но почему-то до сих пор сидит и в глаза чайные заглядывает, словно в душу через окно лезет. — руслан, — снова петуха давит и прокашливается, чтобы дальше сказать что-то. но руслан его как будто не слышит: избавляется от прилипчивой руки, подходит к своей джинсовой куртке, что спокойно висела на приоткрытой дверце шкафа, и извлекает бело-голубую пачку сигарет. — что?

— дань, я не хочу возвращаться туда, — белая футболка, на которой изображен череп с дредами, теперь впитывала соленые бусины, что хрупкими каплями просачивались через ткань к коже. даня поднимает его лицо, беря в ладони и проговаривая каждое слово, как молитву, отвечает...

— ты никогда больше не почувствуешь страха. яркая вспышка света просачивается через балкон и прозрачные зановески, — через пять секунд молчания следует рык неба, — из-за этого внезапного грома парень, что стоял у ног кровати и впитывал каждое обещание кашина, подпрыгнул. улыбка и еле слышный смех кашина привлек внимание руслана из-за чего улыбка сама полезла на лицо. ноги опускаются на ламинат, что, казалось, покрылся тонкой корочкой льда из-за чего с ног до головы даню покрыли мурашки. тело кашина еле волочилось до руслана, хотя походка была уверенная и через несколько шагов тушенцов оказывается прижатым к широкой груди, что согрета двумя одеялами и толстым пледом. веснушчатые руки обвили хрупкое юношеское тело, словно лианы, а голова обосновалась на плече, щекой прижимаясь к шее, словно она там и должна быть. в голове кашина счастье мигом поменяло образ: теперь это не длинноволосая девушка, что заполняет рыжую голову заседающей мыслью, словно вирус, — вместо нее теперь шатен, что забирает зажигалки, отдавая их через месяц, не боится смерти, но боится одиночества и... — понимаешь? — даня не сразу осознает, что все это время, что парень проводил в собственных раздумьях, руслан говорил о чем-то и рассуждал в одно окно. — м? — в голове не укладывается, что сейчас происходит, — раздосадованный выдох, — скорее всего иронизированный смешок, — и тушенцов снова глаза в чужом плече прячет, — я как будто... не знаю, пьян, что-ли? — все в порядке, — кашин отстраняет парня, что руками впился в бока, — покурим? — кивок в сторону руки, где шатен зажал пачку сигарет. белые нитки обвивали пальцы и впитывались в домашнюю одежду. в голове словно взбунтовались несколько племен и теперь они бьются на тупых купьях, — они же мысли-отшельники, которые скитаются из одного угла в другой, — это еще нужно постараться найти тот самый заветный тихий угол. пылинки смешивались с дымом, а мутные мысли о том, что сейчас происходит, попросту не давали покоя. кашин словно оказался на тонущем судне, стоял на корме и смотрел на то, как люди пытаются спастись, залезая выше. вокруг темнота, что полностью оборачивала голову, — ее можно сравнить с глубокой лужей, но тут резко темнота прерывается и хриплый голос прорывается сквозь звездное небо. — есть не хочешь? — я сам себе повар. у меня микроволновка, — кашин плечи в сторону уводит, словно от холода отмахивается. руслан вернулся к созерцанию серой картины, состоящей из множества штрихов разных оттенков и толщины. — я все равно что-нибудь приготовлю. холод обосновался на этом балконе, — и не важно, что квартира старая и балкон состоял из тонких досок, перекрытыми не менее тонкими стеклами. рука шатена, держащая тонкую сигарету, стала заметно подрагивать и краем глаза даня заметил эти мелкие движения. не зная причины такого нервоза, парень резко перехватил дрожащую руку и строго смотрел на руслана, не отрываясь, мысленно уговаривая чужой мозг поверить, что все действительно в порядке и данины слова о защите и страхе — это не прозрачная вода, утекающая сквозь пальцы, — даня говорил и сразу же делал, — не так, как этого ожидают другие, но делал. через силу, свою волю и банальную лень. неожиданно, в голову, словно черви, заползли два вопроса: как руслан нашел даню и где сейчас настя с эльдаром. рыжий медленно повернул голову на русую голову и, почему-то стыдливо прячущиеся глаза, — руслан давно затушил сигарету о маленькую железную табуретку, прокручивая через пальцы белый и помятый фильтр. хмурые брови не замечал тушенцов, старался делать вид, что вообще ничего не замечает и его привлекает только измученный бычок, из-за которого кончики пальцев немного потемнели. — как ты меня нашел, руслан? — сталь в голосе словно отразилась ото всех металлических поверхностей. руслан не спешил разделить напряжение и продолжил делать вид, что окружающая обстановка его никоим образом не волнует, — повторяю в последний раз, — дыхание сбилось на минуту, потому что грубый голос приближался к уху, — как ты меня нашел? нервный тик на кончике пальца. волна проходит по шее и кашин переключается на натянутые сухожилия. руслан продолжал смотреть впереди себя, немного напрягая челюсть, чтобы не вызвать некий шок у нового друга и случайно его не спугнуть. окурок на момент застрял между средним и указательным пальцами. — мне позвонил эльдар, — начал шатен, из-за чего даня немного опешил от такого спокойствия на лице тушенцова, — он сказал, что если я хочу спасти тебя, то придется заплатить. а с деньгами не все так просто, — все ушло на похороны. я придумал, как исправить эту ситуацию в более... спокойной обстановке. но не успел доехать до места назначения, как увидел машину, про которую говорил эльдар. девушка в тяжелом состоянии, а вот парня увезли на реанимации. — а меня как вытащил? — снова грубость и удушающее недоверие. надменный взгляд, будто руслан перед даней чем-то сильно провинился. — ты не сильно пострадал, поэтому я вызвал такси и заодно скорую, вдруг, им реально меньше жить осталось. — да лучше б так... — кашин смахивает пепел в окно и вновь делает тягу. — дань... — м? — рыжий поднимает левую бровь и, по выдоху едкого дыма в серую темноту, поворачивается к шатену. тот словно оцепенел от мыслей: в голове все смешалось вязкой субстанцией, застывая на короткое время, чтобы руслан так простоял несколько минут, никак не решаясь разломать этот ком бетона и сдвинуться с места, — чего? — прости меня. — за что? шатен свел брови в уверенности и сделал короткий, но окончательный шаг к их взаимоотношениям. короткий шаг, чтобы положить руки на широкие плечи, чтобы прильнуть своей щекой к чужой, на которой постепенно исчезали коричневые созвездия, перебрасываясь на черный небосвод, что укрыт одеялом туч. сердце руслана уже побежало на шестой круг ада, от чего у парня незаметно начала ощущаться слабая отдышка. глаза бегали по небольшому помещению, по расслебленной спине в белой футболке. тушенцов начал было думать, что эта была глупая идея, он уже придумал тысячу отговорок и шуток, как вдруг почувствовал, что его талию бережно обвивают руки. они словно прочными хамутами вцепились в спину, распологая ближе к себе, чтобы обоим было удобно стоять ещё некоторое время, а сам даня утопал в чужом домашнем аромате. смешивание шоколадного печенья и чего-то холодного, — парень посмотрел в открытое окно, — там уже во всю бушевал ливень, овладевая новыми участками так, что становилось не ясно откуда пришел и куда идти дальше. заблудшая душа руслана, — она немного успокоилась и перестала отсылать в мозг тревожные телеграммы, — парень ненадолго прикрыл глаза, чтобы чуточку согреться в объятии чужих рук. но совсем ненадолго. даня ослабил хватку и немного отстранил от себя обмякшего руслана и взглянул в его сонные глаза, — на лицо сразу, словно по команде черных сверкающих огоньков, полезла улыбка. руслан был близко, — он теплый и напоминал огонь; он искренний, раз полез обниматься второй раз и не скривил лицо; это руслан, — без масок грубости и прямолинейности. перед ним даня, что каждую секунду приближается к чужому лицу на пару миллиметров, смотрит в глаза, на пушистые брови, рассматривая среди них маленькие родинки. они были похожи на собак, что, изучая друг друга, обнюхивают морды и пытаются понять правда это или всего лишь осознанный сон. и, чтобы доказать самому себе, что это не больное воображение и данные события — не сон в коме, даня смотрит на губы, глазами рассчитывая оттягивающие сантиметры. — дань, прости... смотрит с надеждой, что всплывшая мысль в голове остынет, не будет выражаться плещущим огнем, но лицо предательски приближалось к чужому и в момент руслан закрывает глаза и чувствует чужие губы. парень не давил, мысленно спрашивал разрешение, а когда получил его, — данина рука перебралась чуть повыше талии, — отстранился, заглядывая в глаза. в голове непонятным образом все вопросы находили ответы, кроме одного «почему сейчас произошло то, что произошло?». даня переместил руку поближе к шее, большим пальцем нежно поглаживая щеку, и пытался найти в себе ту искру, что помогла бесчувственному камню перевернуться, чтобы на свет начали проростать небольшие стебельки новой эмоции. они совершенно неизвестные, — маленькие корешки экзотических растений заставляют тягучее напряжение внизу живота стать приятнее и менее болезненным. руслан — лекарство, способное залечить все напрягающие раны; это мазь, после которой не останется рубцов; он — наркотик, который находит в самых тайных углах неизвестные эмоции, заставляя их показываться на веснушчатом лице. табак пропитался в каждую петельку их футболок. ощущать этот неприятный аромат уже надоело и на смену сигаретному дыму пришли чужие волосы. руслан не понимал, почему это делает, не понимал, зачем еще одну руку в рыжих волосах прячет и зачем наблюдает за тем, как чужие глаза плавятся, ведь глубоко в душе совсем ничего не происходило: никаких эмоций и чувственных бурь, словно тихий океан в миг образовался в голове шатена. — так за что простить? — улыбается парень, блаженно улыбаясь. — молчи. улыбка не сходила с бледных губ, — она сильнее проявлялась, когда руслан все больше подставлялся под руки и прижимался к груди. ноги совсем устали стоять, да и на балконе стало немного противно влажно из-за дождя, что начался совсем не вовремя. — дань, — вновь протянул тушенцов, запрокидывая на даню ногу. глаза у обоих начали слипаться, от чего и речь становилась не членораздельной. на второй сонный оклик кашин тоже не ответил: подоткнул к губам чужой лоб и оставил несколько поцелуев, вновь закрывая глаза, — даня. — ну что еще? — перед карими глазами снова растилается чистый зеленый луг, покрытый темно-серой вуалью грозового неба. — что это было? — кот, — парень под боком с непониманием, — скорее возмущением, сомкнутыми бровями и круглыми глазами, — взглянул на кашина, а затем почувствовал у ног громкий моторчик кота, что комочком улегся в ногах, — не знаю, что было. — а чай хочешь? даня с серьезным видом поворачивается к тушенцову. по его взгляду сложно понять, что творится в самой душе, но когда губы, пропахшие горьким табаком, прикасаются к чужим, все становится хрустально ясно. даня нежно прижимает к себе худое тело, не давит и слегка поглаживает макушку, чтобы руслан забыл про дальнейшие вопросы, — в такой сумеречной темноте любые разговоры будут ни к чему. и при этом чувственном косании губ, даня понимает, что единственное, о чем требует сейчас сердце, — это не избавление от огромного камня, — это трепетное молчание, теплый чай и слегка кучерявая голова сбоку на плече.