Никто не узнает

      В комнате полутемно. Горит только одна старая лампа на столе. Но я всё равно не смотрю по сторонам, не пытаюсь запомнить здесь ни одной детали. Я стягиваю толстовку и откладываю на стул.       — На пол свое тряпье швыряй, чмошник, — раздается из угла комнаты голос такого же подростка, как я сам.       — Это обязательно, Вить?       — Виктор. Да, обязательно. Резче давай.       У меня плохо гнутся пальцы, но я слушаюсь, скидываю вещи на протертый еще каким-нибудь дедом ковер, оставаясь в одном белье. Он оборачивается, окидывая меня взглядом с головы до ног, и открывает окно, впуская промозглый октябрьский ветер.       Я обнимаю себя руками и сжимаю пальцами локти в попытке сохранить тепло.       — Ты жалкий, — он подходит, взяв со стола советскую металлическую линейку, и с размаху бьет ею по моим предплечьям.       Я вскрикиваю, но он тут же хватает за волосы, зажимая рот ладонью.       — Я сказал — раздеться. Это слишком сложно для тебя? Ну?       Не глядя на него, я стаскиваю остатки дешманской ткани со своего тела. Руки тянутся к паху, чтобы закрыться, но он бьет по пальцам той самой линейкой.       — Я не разрешал. На колени, педик.       В комнате так холодно, что этим можно оправдать мою дрожь. А темнотой — скрыть то, что намокли глаза. Кожей коленок я встречаюсь с жестким советским ворсом.       — Ты еще заплачь, как девка, — он, оказывается, смотрел на меня внимательно, пока я изучал взглядом ковер над убого узкой койкой. Он задирает мою голову за волосы и бьет по щеке так, что горит кожа.       Меня мутит, тошнота откровенно подступает к горлу, и я зажимаю рот ладонью. Не хватало еще так опозориться.       Он вытаскивает из шлеек ремень, замахивается, и со свистящим звуком бьет по моему плечу.       — Что, говнюк, будешь делать всё, что я скажу?       Я кусаю губы, сдерживаю дрожь и давлю стремление рук вновь обхватить себя или прикрыться.       — Не слышу! — еще удар, совсем рядом с предыдущим, а затем снова его рука в моих волосах.       — Да… — мой голос звучит глухим эхо.       — Что — да, недоумок?       — Я буду делать всё, что ты скажешь…       — Потому что своего мнения нет, ага, — он усмехается, небрежно шлепает мою щеку тыльной стороной ладони, второй задерживает пальцы на оставшихся без ремня брюках. — Единственное, что ты сам смог придумать, так это чужие х*и сосать. Я прав?       — Прав, — у меня дергается голос.       Я опускаю голову, несмотря на то, что он сжимает пряди моих волос. Смотрю вниз, а красные линии на ковре будто горят пламенем. Черные между ними — как провалы. Я словно стою голыми коленями на чем-то раскаленном. Словно я уже в аду.       — Тогда давай, проси меня, раз ты больше ни на что не годен.       Я поднимаю глаза, а он, подцепив пальцами эти гребаные шлейки, смотрит, не моргая, а затем коротко облизывает свои тонкие губы.       — Вить… — мой голос звучит, как у сопливой девчонки, и я больно царапаю тыльную сторону своей ладони, услышав это.       — Всё? — тихо, почти одними губами спрашивает он, теперь моргая очень быстро.       Я отрицательно мотаю головой, а затем опускаю ее, пряча, что не смог удержать откровенно выступившие слезы.       — Нет.       Секунда молчания, в которой отчетливо слышно наше хриплое рваное дыхание, а потом он резко хватает меня за волосы, подтаскивая к своему паху.       — Тогда проси, чтобы я использовал тебя по назначению, пидор.       — Пожалуйста… — у меня еще сильнее пропадает голос, по горлу проходится спазм, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не шмыгнуть носом.       — Что — пожалуйста?       — Используй меня по назначению, — горлу больно, а щекам мокро от побежавших слез, я опять царапаю свои ладони: кажется, до крови.       — Даже просить сам не умеешь: только повторять, что тебе сказано. Ну ты и ничтожество. Руки назад!       Я слушаюсь, и он наматывает ремень вокруг моих запястий, затягивая потуже.       — Ползи ближе, — командует он, и, когда я подчиняюсь, расстегивает брюки. — Не смей жмуриться. Тебе же это нравится. Нравится, да?       — Да…       — Тогда рот пошире открывай, и не дергайся без разрешения. Одно лишнее движение — и буду бить. Ясно? — я завис взглядом на расстегнутой ширинке его брюк. — Ясно, я спрашиваю?!       — Да.       Удар по лицу, и я открываю рот сантиметрах в десяти от его паха.

***

      Я плохо помнил последние пятнадцать минут. Под моими коленками горел ад: черно-красный, раздирающий голую кожу при каждом движении. Я видел только это, и пришел в себя с вязким соленым ощущением во рту.       — Эй, — а, нет, пришел в себя я с Витиным хлопком по щеке.       — Отвали, — голос мне не давался, но теперь он звучал хрипло, как будто я с Игоряном и Васьком бухал в гараже.       — Саш, ну ты ж сам…       — Ага. Отвали, — я подтянул к себе свои разбросанные по полу шмотки.       Провозился несколько минут, надев футболку швами наружу — потом переодену нормально. Не здесь.       — Линейку подобрать на забудь, а то завтра там по матеше контрольная, — я кивнул на пол и накинул капюшон на голову, сунув руки в карманы джинсов, — открой.       Витя повернул ключ в замке своей двери, а я подавился завистью. Я никогда не просил такого даже на Новый год или день рождения: возможности закрыться от родителей.       — Такси вызвать? — спросил он, но я отрицательно мотнул головой и вышел в крохотную прихожую хрущевки.       — Понравилось? — спросил я у самой двери, обернувшись, и зачем-то зацепился взглядом за свежий синяк на его скуле.       Несколько секунд между нами висела тишина, а затем он поднял глаза за стеклами своих старых очков, и быстро кивнул.       — Саш, ты только не…       — Не скажу.       Я захлопнул дверь с обратной стороны и, как мог быстро, сбежал вниз по ступеням, едва не пролетев несколько из них. А на площадке между этажами достал украденные у его бати зажигалку и сигарету и прикурил.