Дело в хвосте

      Они говорили, что это жертва, а я не могу теперь поверить, что всё это происходит со мной, потому что спать по ночам не могу от счастья. Возможно, это ребенок, мой маленький мальчик, который уже совсем большой и которого я люблю больше своей жизни и больше своего долга. Возможно, это он рядом. Возможно, я слишком слабая женщина, которая поддалась на обычную заботу и ласку, перед которой не смогла устоять, как бы ни убеждала себя в собственной неприступности. А я ведь не могу ему открыться. Не могу сказать, кто на самом деле и почему оказалась рядом, оставшись и отказываясь уходить. Не могу ни с кем поделиться, потому что даже дневник, который муж сам, своими благородными руками сделал для меня, не должен хранить такие секреты. Он не будет читать, он доверяет мне, а я… Вырву очередную страницу и сожгу ее, тихо и отчаянно наблюдая за пляшущими на моих пальцах язычками пламени. Однажды он увидит. И простит меня. И нашего сына, который обречен или благословлен быть необычным, выдающимся с самого рождения. Моя кровь и кровь самого благородного человека. Он будет могущественным и сильным. Муж позаботится об этом. Я об этом позабочусь, когда смогу решиться… Рассказать. Попросить помощи. Или сбежать, потому что всё остальное, что было мне суждено, невыносимо.       Нельзя ничего начинать с обмана. Но если любовь уже зажглась, как можно ее затушить? Чтобы вернуться и зажечь вновь? Потушенный водой фитиль вряд ли сможет загореться вновь, только злой страстью, которая мне не нужна. Не нужна ему. Нам не нужна. Мой мальчик. Я часто трогаю живот, представляя, что он изнутри следует своей крошечной ладошкой за моим прикосновением, вслушиваясь в мой ласковый шепот. Не знаю, как еще выразить мою любовь к нему. И не знаю, как дождаться вечера, когда мой король войдет в эту спальню и… Почему мне хочется плакать? Потому что я чувствую. Женщины, носящие под сердцем, всегда особенно восприимчивы к знакам, которые сердобольная судьба старается прятать от них, чтобы не волновать. Я чувствую. Я четко вижу, что не смогу услышать его первое слово. Но я могу верить. Что мой король меня спасет. Мой король и мой маленький принц, который обязательно останется рядом со своим отцом. Но только… если я смогу найти выход. Слова. Решимость. Всегда можно сбежать и спрятаться. Но я должна найти выход. Ради нас.

***

      Молодой человек, нервным движением проведя ладонью по лбу, сделал шаг, затем еще один, как будто теперь пытался не попасть в невидимую ловушку, скользя по траве, прижимая руки к туловищу, чтобы…       — Да чтоб тебя!       Он остановился, почувствовав, как в спину его ударила стрела, чиркнувшая по рубашке тупым концом древка, а не острым наконечником. Не угрожая жизни — только уверенности в себе.       — Как ты это делаешь?       Запрокинув голову, молодой человек повернулся, всматриваясь в лесную чащу, пытаясь разглядеть в изумрудном буйстве зелени того, кто теперь на него охотился.       — Джииииин! Ну, хватит! Я сдаюсь! — Юноша поднял обе руки, а затем дернулся, как только почувствовал на своих боках тонкие сильные пальцы, подобравшиеся к его подмышкам.       И он засмеялся, тут же рефлекторно попытавшись опустить руки, затем резко повернувшись.       — На самом деле, неплохо, Хоби. Но ты слишком мешкаешь и сомневаешься перед каждым новым шагом, отчего у меня появляется возможность, после первого подозрения, прислушаться сильнее. И вот здесь ты обречен.       Хосок серьезно и сосредоточенно смотрел на молодого человека перед собой, который прижимал к животу руку с зажатой в ней повязкой (которая до этого перекрывала ему обзор), другой задумчиво потирая подбородок. Его пухлые темные губы были поджаты, а ореховые глаза устремлены куда-то к верхушкам деревьев. Как и торчащие из светло-каштановых волос, мягкими локонами спадающими к плечам, лисьи уши. Только роскошно пушистый хвост был спокойно опущен, стремясь к земле, при этом в пробивающемся сквозь кроны солнце отдавая золотом мягчайшей шерсти.       — Я никогда не смогу как ты, да? — Хосок тоже теперь поджимал губы, но только очевидно расстроено, и Джин тут же взял его за плечи, потянув в ту сторону, откуда они до этого пришли.       — Хоби, мы с тобой разной природы: ты маг и чародей, а я наполовину лис, наполовину умопомрачительный красавчик. — На пухлых губах растянулась самодовольная улыбка, и Хосок, засмотревшись с обожанием, улыбнулся в ответ. — Ты двигаешься хорошо. Особенно, если учесть, что тебе редко придется иметь дело с кем-то вроде меня, которые не только слышат за сотню шагов, но и могут при этом стрелять из лука. Даже если тебя заметит человек, маг или колдун, у тебя будет достаточно времени для реакции. Над которой мы с тобой еще обязательно поработаем — ты не слушал окружение, а стрела достаточно громко резала воздух, пока не ударилась в тебя.       — Я не могу распределять внимание: либо хожу бесшумно, либо… слушаю окружение. — Хосок вновь поджал губы, плюхнувшись на траву, когда они дошли до своего небольшого лагеря. И Джин тут же протянул ему наполненную холодной родниковой водой кожаную флягу, к которой Хосок с жаждой приложился, успев его поблагодарить.       — А я вот не могу использовать магию. — Джин уселся рядом, уложив свой хвост вокруг брата, который почувствовав на руке прикосновение мягкой шерсти, тут же бережно его погладил, наслаждаясь скользящим по коже тёплым шелком. Он обожал хвост Джина еще с тех времен, когда был совсем маленьким и забирался к брату в постель. Когда была гроза — чтобы найти защиту от угрожающего ревущими раскатами грома. Или когда сильный, пронизывающий его даже через стены ветер пробирал холодом и страхом до костей — чтобы согреться и перестать вслушиваться в злые завывания, вместо этого наслаждаясь мерным и ровным стуком родного сердца. — И, в отличие от тебя, никогда не смогу этому научиться.       — Зачем тебе магия, когда у тебя такой нюх. — Хосок загибал пальцы, пока Джин подтянул к себе кожаную сумку, начав в ней что-то искать. — Слух и зрение. Ловкость, проворность. И хвост.       — Держи. — Джин, наконец, нашел, что искал, протянув брату большой персик, себе выбрав несколько чищенных орехов и сладких сухарей, отсчитав от них порцию для Хосока, который уже с аппетитом вонзался зубами в спелый и сочный плод. — И меткость. Ты перечислил не все мои достоинства.       В голосе не было самодовольства — только любовь, которая была очевиднее, когда Джин, засмотревшись с мягкой улыбкой на младшего, провел пальцами по его подбородку, собрав остатки сладкого сока. И Хосок сначала улыбнулся, а потом вдруг испуганно округлил глаза, заставив Джина напрячься и навострить уши, с помощью инстинкта теперь пытаясь распознать в шепоте листьев и отдаленных копошениях лесной живности опасность.       — Я забыл забрать стрелу! Отец больше не даст нам измываться над своими охотничьими запасами.       — Думаешь, он хочет остаться без сына? — Джин, испытав облегчение и немного расслабившись, изобразил удивление, затем снисходительно улыбнувшись. — Я сам способен настрогать палочек, которые не порвут тетиву и при этом смогут до тебя долететь, не покалечив. Меня.       — А дай еще посмотреть? — Глаза Хосока загорелись, и он вытянул обе руки, быстро покончив с персиком, не глядя швырнув косточку себе за спину. — Папа сказал, что применил всё свое мастерство, заняв немного у деда, упокой лес его душу.       Джин смотрел на него с сомнением, а затем потянулся за спину, аккуратно сняв легкий длинный лук, с переливающейся на редких солнечных бликах тетивой.       — Какой же он красивый…       Хосок завороженно разглядывал оружие, бережно касаясь тонкими пальцами деревянного остова, на котором отец оставил магические вязи, предохраняющие лук от магического воздействия. Защищая лук и его владельца от нефизических повреждений, которые можно нанести с помощью магии.       — Он намного круче того, что папа подарил мне на совершеннолетие, впервые взяв меня в дозор. — Джин теперь с рассеянной улыбкой следил за тонкими пальцами Хосока, которые продолжали осторожно обводить объемные, иногда заполненные голубой краской узоры. — С помощью этого я одной стрелой легко смогу убить оленя. И именно поэтому собираюсь скоро примкнуть к охотникам — нужно приносить реальную пользу, а не…       — То есть, то, что ты всех лечишь, безошибочно определяясь с болезнями и всякими травками и порошками, ты считаешь бесполезным? — Хосок так искренне возмутился, что Джин не мог скрыть улыбку, затем аккуратно вызволив из рук брата свой лук, вернув его к колчану. — Я обязательно расскажу папе. И он поставит тебя в угол. — Хосок, хмурясь, угрожал старшему указательным пальцем, пока Джин только улыбался с безотчетной нежностью. — Я с тобой буду ходить.       — Нет, ты не будешь со мной ходить, потому что у тебя есть дела. А еще возможность отправиться в столицу и поучиться чему-то… — Джин задумался. — Что пригодится тебе, чтобы развивать магические навыки.       — Не хочу. — Хосок помотал головой.       — Надо. Потом вернешься. Даже я учился. — Джин тяжело вздохнул. — Как вспомню, так вздрогну.       Он передернул широкими плечами, пока Хосок заливисто засмеялся, запрокинув голову, затем испытывая своего брата своей широкой белозубой улыбкой. В такие моменты он напоминал Джину солнышко — даже если небо было в тяжелых, наполненных водой и страхом грозы тучах... А у Джина было достаточно таких воспоминаний о пребывании среди людей, некоторые из которых отказывались принимать тот факт, что у него был хвост... Хосоку нужно было только улыбнуться, чтобы всё осветить. Возможно, это была одна из его главных магических способностей.       — Поедешь со мной? — Он вдруг стал серьезным, и Джин не успел подготовиться к такой резкой смене темы. — Уверен, папа будет не против.       — Мы поговорим об этом потом, хорошо? — Джин, чуть нервно сглотнув, смог мягко улыбнуться, коснувшись щеки брата рукой, о которую тот потерся, а затем вскочил на ноги. — Думаешь, опоздаем на обед?       Пока Хосок собирал их маленький лагерь, Джин поднялся, начав собирать свою сумку. И он резко выпрямился, обернувшись, взглядом пытаясь прощупать заросли, из которых чувствовал… взгляд. Упирающийся ему в затылок и спускающийся по позвоночнику неприятными мурашками. Он не чувствовал посторонних запахов, не слышал посторонних звуков, кроме тех, которые в любой момент времени принадлежали лесу, но… Ощущение тревожности, которое не угрожало самообладанию, но неприятно, тупо и глухо отдавалось внутри с каждым вдохом. Что было самым удручающим — это ощущение было ему знакомо. Он сталкивался с ним. И еще ни разу не столкнулся с тем, кто за ним наблюдал, умело скрываясь от его природных и доведенных до совершенства бесконечными упражнениями инстинктов.

***

      Они добрались до поселения, когда солнце совсем закатилось за верхушки уставшего за день леса, лениво окрапляя кроны и землю последними отблесками, прежде чем замениться на небе луной. И как только они вышли на застланную деревом и тонкими плитками песчанника тропу, которая вела по улицам, петляя между садов и домов, Джин тут же почувствовал неладное. Это был инстинкт, звериный, который был завязан на стремлении выжить и который проявлялся в Джине постоянно, несмотря на то, что по большей части своей природы он был человеком. А теперь чувствовал, как неприятно поднялась на концах лисьих ушей шерсть, заставив его прижать их к макушке.       — Что такое? — Хосок тонко реагировал и понимал перемены настроения своего старшего брата, и тоже невольно напрягся, пытаясь теперь вспомнить все защитные заклинания, которые успел натренировать с отцом, но ни разу еще не применял в условиях реальной опасности.       — Темные. Послушай, как тихо. Так бывает, когда по улицам проходит кто-то, кому лучше не попадаться на глаза. — Джин перешел на вкрадчивый шепот, взяв Хосока за руку.       — Колдуны? — Хосок удивленно округлил глаза, затем нахмурившись. — Но что им здесь надо?       — Я понятия не имею. — Джин ответил сухо, лишь сильнее сжав пальцы Хосока в своей руке. Он был слишком напряжен и сосредоточен, чтобы рассыпаться в логически обоснованных рассуждениях, на самом деле не очень хорошо разбираясь в политике — лишь коротко и часто начал вдыхать воздух, пытаясь распознать все разбрызганные по воздуху ароматные нюансы, сразу отделяя от них те, которые были обычными и которые за время жизни в поселении стали фоном.       Ему нужны контрасты. Дым. Смола. Полынь. Огонь, и его голова сама собой повернулась в сторону домов, которые были насажены на разросшиеся по земле могучие корни, иногда, по мощным стволам поднимаясь выше, к кронам.       — Я что-то слышу… Просто сейчас тише, чем обычно. Не думаю, что это опасно. Хотя… Никогда не видел, чтобы здесь было так… пусто.       Хосок пытался успокоить сам себя и двигаться так же бесшумно, как Джин, вместо старшего брата вертя головой по сторонам, пытаясь найти все ответы на еще не заданные вопросы. Было непривычно тихо, и даже если Джин теперь мог расслышать намеки на осторожный быт спрятавшихся в домах и негромко переговаривающихся людей, для Хосока эта непривычная пустынность улиц была слишком… удручающей.       — Слишком громко.       Хосок подпрыгнул на месте, пока Джин уже сжимал в руках лук с натянутой тетивой, на которой была блестящая острым наконечником стрела.       — Ты слишком громкий для того, у кого лисий хвост.       — Я услышал тебя до того, как ты подошел, в другом случае, я теперь не смог бы… — Джин напряженно следил за темным, который неожиданно, подняв руки и демонстрируя то, что он был без оружия, сделал шаг вперед. Так близко, что кончик стрелы упирался ему в кадык, для чего он задрал голову, продолжая улыбаться. — Выйдет через затылок.       Джин говорил сквозь зубы, пока Хосок встал с ним плечом к плечу, в любой момент готовый сложить руки в магический пас, не спуская глаз с рук расположившегося напротив колдуна. По виду он совсем недавно переступил черту совершеннолетия, но в черных глазах горел огонь, который явно свидетельствовал о том, что пережил этот темный больше, чем кто-либо другой за такое же время. Он не спускал с Джина глаз, не моргая, но Хосок, который наблюдал со стороны, не видел в них злость или агрессию — любопытство. Бесцеремонное, надменное, но в этих эмоциях не было угрозы.       Отец всегда учил, что колдуны — их братья по магической крови, которые просто используют другие методы обращения с магией и другие возможности и способности. Несмотря на то, что зачастую их вид внушал как минимум тоску, а как максимум страх, это не значило, что они злые или обязательно замышляют какую-то пакость. У них были отличные от магов порядки, устои, но они так же умели радоваться и праздновать жизнь, как и все остальные. Просто это были другие праздники. Хосок всегда сосредоточенно кивал, но каждый раз встречаясь с колдуном… У них обычно бывал слишком тяжелый и пронизывающий насквозь взгляд, чтобы заподозрить в них кого-то, кто мог засмеяться или без причины улыбнуться. Предрассудки. Хосок и Джин всегда учились отделять их от истинного впечатления, которое необходимо получить самостоятельно. Джин, направляя на, формально, их гостя лук теперь поддался предрассудкам, и Хоби не мог его винить, потому что его предрассудки были теперь страшнее и больше по масштабу.       — Опусти лук — я не собираюсь тебе угрожать. Только представиться, потому что этого требуют порядки. — Его голос звучал чисто и звонко и нисколько не сочетался с тем, как он выглядел. — Чонгук. Темный. Ласково меня обычно называют… — Он, не переставая улыбаться, задумчиво закатил глаза. — Пронырливым гадом, хитрым змеем и … Гук. Ты можешь звать меня Гуком. А ты? — Он продолжал пристально смотреть на Джина, затем, как будто только теперь заметив, переведя взгляд на Хосока. — А ты?       Услышав характеристики, которые незнакомец сам себе выдал, предрассудков стало еще больше, и Хосок нервно сглотнул, пытаясь собрать в кулак, если не магические способности, то возможности трезво мыслить. Ему еще ни разу не приходилось говорить с темным. Встретиться с темным и остановиться для беседы.       — Не говори. Ему незачем знать. Вдруг он сможет это использовать в своем колдовстве. — Джин, которому самообладание удавалось намного лучше, также не сводил с Чонгука глаз, пытаясь теперь тщательнее запомнить его запах, чтобы затем безошибочно определять его присутствие. Сладкая смола. В отличие от других темных, с которым Джину приходилось делить лесные тропы, этот пах сладкой смолой, как будто с фруктового дерева или выступившей на разломе фруктовой косточки. Возможно, древесная смола была украшена белыми цветами. В сочетании с горечью полыни, которая принадлежала всем без исключения колдунам, его запах сложно было перепутать с чем-либо, потому что с одной стороны он настораживал, заставляя сердце колотиться чаще, а с другой… Усыплял бдительность сладостью, которая никак не вязалась с его темным образом.       — Какие глупые предрассудки. — Он улыбнулся, опустив глаза. А затем, подняв их, сделал шаг к Джину, который до этого, опустив лук, сделал шаг назад. — Я смогу использовать против него всё, что захочу, и мне не понадобится его имя, чтобы посмотреть, как много он сможет выдержать… испытаний.       Последнее было сказано с очень мягкой улыбкой, отражающейся блеском в черных больших глазах. Джин не реагировал, выставив руку и остановив Хосока, который не собирался терпеть угрозы, даже если они не были прямыми или исходили от того, кто внушал страх. Хосок не был трусом — у него просто пока было мало опыта, и поэтому он с нетерпением ждал своего совершеннолетия, чтобы отец начал брать его с собой в дозоры, как брал Джина.       — Ты знаешь меня? Говоришь так, как будто видел меня не раз. Так случается, когда ты за кем-то подглядываешь, боясь подступиться, а потом тебе кажется, что вы знакомы тысячу лет. — Джин напряженно сжал зубы, пока Чонгук перестал улыбаться.       И взгляд Джина невольно скользнул к его нижней губе, в которую было продето железное колечко, украшенное какими-то символами. А потом глаза Джина оказались на шее колдуна, которая торчала из жесткого шерстяного воротника, бледная и расписанная черными, непонятными, но явно магическими узорами и рисунками. И как будто для того, чтобы он смог рассмотреть лучше и ближе, Чонгук чуть наклонил голову, дернув шнуровку на воротнике темно-зеленой рубашки, который распахнулся, открыв тонкие, испещренные черными линиями, как порезами, ключицы.       Выглядело как пытки, которые были закрашены чернилами. Джин знал, что у колдунов, достигших совершеннолетия, были достаточно жестокие обряды инициации, к которым они начинали готовиться за несколько лет, но это было связано с тем, что проведение ритуалов требовало стойкости духа. Маги полагались на свою волшебную силу, которая передавалась им при рождении от матери, терпеливо ожидая, когда ребенок сможет под бдительным присмотром ее развивать, пока колдуны, черпающие магию извне, должны были обладать другой силой. Силой характера. И поэтому зачастую они производили впечатление нелюдимых и жестоких — в детстве их учили терпеть, а не улыбаться.       — Главное, что ты не знаешь меня. — Чонгук смотрел на него с чем-то похожим на презрение, что стало очевиднее, когда он вновь улыбнулся. Надменно, зло. — Мне нравится твой хвост. И что-то мне подсказывает, что нравиться он мне не перестанет. Даже если будет отделен от тебя.       Джин сжал кулаки, сделав шаг и оттеснив от колдуна своего младшего брата, который тут же дернулся в сторону обидчика, но послушно отступил, заметив, что Джин не собирался пугаться. Его уши были прижаты к голове, но взгляд, прямой и не мигающий, не оставлял сомнений в том, что он не боится, а готов к защите.       — У меня не только красивый хвост, но и лук. В глаз белке с расстояния в тысячу шагов я вряд ли попаду, но вот твою спину… Найду безошибочно. С закрытыми глазами. И ты… — Джин подался вперед, почти соприкоснувшись с носом колдуна. Это не было отчаянной смелостью и поэтому глупостью — он запоминал все нюансы запаха, отпечатывая его теперь в своей памяти как заведомую опасность. Теперь он безошибочно сможет его распознать с того расстояния, которое позволит ему скрыться прежде, чем быть атакованным. Он не был магом, но перед магией не был беззащитен. — Даже заплакать не успеешь.       — Умереть от твоей стрелы? Это будет приятная смерть.       Чонгук улыбнулся, пока Джин отстранился от него, с недоумением вглядываясь в его лицо. Что было не так? Он в этот момент не чувствовал агрессии, которая всегда обостряет запах готовящегося к схватке тела. Теперь, после прямой угрозы, колдун… не злился. И Джин стал невольно пытаться вспомнить, где мог его увидеть. Как будто они были знакомы, потому что этот темный смотрел на него с любопытством человека, который встретил своего старого знакомого, которого не видел десяток лет. А может, он был настолько силен, что просто мог позволить себе любую беспечность... Джин чувствовал подобные вещи, научившись читать их по лицам и по интонациям, потому что все это — как настроен к тебе твой враг или друг — могло его спасти или погубить. Инстинкт. Мама всегда его учила, что у маленького лисенка своя магия — животный инстинкт, который всегда поможет спастись и который никто и никогда не сможет использовать против него. Он запомнил эти слова, потому что она постоянно их повторяла, особенно, когда обращалась в лисицу, подкрепляя их свежим, чарующим ее маленького щенка запахом полевых цветов, стоило ей только обвить его пушистым хвостом. Цветы и выученное наизусть Твоя главная сила — твой инстинкт. Джин совсем не помнил ее лица — только ласковый, всегда чуть шепчущий голос и запах. Ее запах. Самый родной, которого он лишился слишком рано.       — Ты успел представить?       Джин дернулся, услышав этот вопрос, незаметно для самого себя слишком глубоко погрузившись в память, пытаясь достать оттуда хоть что-то, что позволит ему вспомнить маму. Он теперь поднял глаза на Чонгука, который как будто изучал его, пытаясь запомнить какие-то только ему нужные и важные детали…       — Откуда ты меня знаешь? Ты знаешь меня. Откуда?       Чонгук смотрел на него серьезно, затем многозначительно улыбнувшись.       — Неизвестность пугает, интригует и заставляет изнывать от любопытства. Идеально сочетание для воспитания характера. — Он склонил голову, быстро посмотрев на Хосока. — А теперь прошу простить. Я и так опоздал.       И он, как ни в чем ни бывало, направился дальше, нисколько не обращая внимание на упирающийся ему в спину взгляд. Но вдруг он остановился, обернувшись и посмотрев на Джина через плечо. Он был уже достаточно далеко, но Джин прекрасно видел выражение… его глаз. Бездонные, черные, как будто он прожил слишком много лет. Как будто… Это он семнадцать лет назад убил его мать, теперь обманом выдавая себя за молодого, просто усыпляя его бдительность, чтобы затем воткнуть и ему нож в спину. Колдуны стареют медленно, а особенно жестокие, убивающие и применяющие в своих ритуалах горячую человеческую кровь, могут не стареть никогда. Разумеется, это было запрещено и строго каралось, но… Кто, кроме своих, знает, когда именно он появился на свет? Сколько прожил? Сколько успел повидать… Чонгук знал его. Это было очевидно. И теперь необходимо было узнать, откуда.       Джин пытался собраться с мыслями, чувствуя, как подозрения сомкнулись холодным металлом вокруг его шеи, не давая дышать, пока Хосок потянул его дальше по улице.

***

      Они быстро поднялись, оказавшись у дома Совета, и Джин сразу заметил несколько охотников, которые расположились у входа. Он остановил Хосока, так же успевшего заметить стражу. Им, разумеется, по статусу, несмотря на то, что они были сыновьями председателя совета, присутствовать на подобных мероприятиях не полагалось. Потому что присутствовать могли только те, кого в совет выбирали открытым голосованием и раз в три года. И вот те, кого выбирали, затем самостоятельно назначали своего предводителя, который в основном занимался организацией решения важных вопросов, не имея при этом, как Хосок и Джин думали до определенного времени, решающего слова.       — Послушаем? — Джин дернул младшего за угол, нырнув в раскидистый кустарник, который цвел под одним из окон, которое теперь, разумеется, было закрыто для обеспечения безопасности и сохранения тайны.       — А я смогу? — Хосок отозвался осторожным шепотом, прижавшись к плечу старшего, который только улыбнулся, навострив свои лисьи уши, которые в отличие от человеческих, доставшихся ему по умолчанию, обладали очень острым слухом, способным улавливать то, что обычному уху было недоступно. В том числе то, что теперь раздавалось за стеной, к которой Хосок приложился, пытаясь хоть что-то расслышать, пока Джин просто прикрыл глаза, полностью сосредоточившись на звуках.       — Ты предлагаешь союз, но при этом уже готов применять угрозы. — Это был голос отца, совершенно точно, и судя по всему, он был раздражен, а не напуган.       — А что тебе предложат люди? М, Чонин мудрый? — Джин знал, это обращение, формальное, было не констатацией личных качеств, а призывом отказаться от личных интересов в пользу доводов разума. — Полечить их детей, последить за их посевами и послужить для защиты границ, вытаскивая из тебя силы под видом долга. Говоришь, что люди магам не враги, но все, кто живут в столице и близ нее прислуживают им. — А этот голос был Джину совершенно незнаком и, очевидно, принадлежал кому-то из колдунов. Грудной, низкий, как будто преодолевающий какие-то препятствия, прежде чем быть озвученным и услышанным.       — У нас с людьми существуют налаженные десятилетиями торговые связи, и исполнение контрактов одинаково свято чтится с обоих сторон. Мы не снабжаем их, а торгуем, получая прибыль. Это не похоже на эксплуатацию или прислуживание. И насколько мне известно, все, кто остаются в столице, получают за свои труды деньги. Это выбор, а не рабская повинность. — Это был не голос Чонина, значит, говорил кто-то из совета.       — Но найденного в глуши лисенка вы приютили у себя, а не отдали на попечение людей, которые обязаны заботиться о сиротках. — Это был голос Чонгука, и Джин незаметно для себя напрягся, обвив хвостом ноги, чувствуя, как кровь начала отливать от конечностей, пытаясь ближе подобраться к голове, чтобы он мог лучше соображать. — У него замечательный хвост. И уши. Я имел удовольствие познакомиться с ним по дороге сюда. Красивый мальчик, которого мама спрятала в глуши. А почему? Потому что для людей он выродок: не похож ни на мага, ни на колдуна, ни на человека, с которыми нас в принципе мало, что отличает, если смотреть на тело. То, что люди не могут понять или принять, они ненавидят.       Молчание, и пока Хосок сосредоточенно куксился, пытаясь услышать хоть что-то, не имея возможности применить магию, которая подавлялась специальными приспособлениями внутри здания и за его пределами. Как раз там, где они расположились.       — Ты прав. Только вот мать этого лисенка убили не люди. Я нашел ее — она стала жертвой колдовства. Ты, как никто, мудрый, знаешь, что моя магия и твоя отличаются. Отличаются настолько, что опытный маг всегда сможет отличить волшебство от колдовства. Ты мудро до этого отметил, что мы боимся темноты, но совсем не обязательно, что в ней прячется опасность. Однако, зачастую именно в темноте скрываются черные намерения, которые невозможно разглядеть. Ты предлагаешь мне доверять тебе и встать на твою сторону. Но я знаю, что это не просьба. И в своей темноте ты скрываешь угрозы, которые не можешь пока озвучить. — Отец звучал твердо, и в его голосе не было никакой дрожи, которая, даже едва касаясь его слов, могла бы указывать на то, что он боялся.       — Ты, мудрый, сменил тон из-за этого щенка? — В голосе Чонгука слышалось искреннее удивление, и Джин невольно сжал кулаки, сильнее зажмурившись. Он знал слишком много для того, кто ни разу его не видел, это было очевидно. — Даже если его мать пала от колдовской руки, откуда тебе знать, что она не перешла колдуну дорогу? Или то, что она заботилась о щенке… — Это прозвучало с легким пренебрежением. — Делает ее безвинной? Темные жестоки, но в своей жестокости руководствуются не жаждой крови, а принципами и убеждениями. Если в твоем распоряжении только результат, ты не можешь говорить о том, что ему предшествовало — только рассуждать. Но так, чтобы никого случайно не обидеть.       Пауза.       — Я сменил тон лишь потому, что у нас есть поводы не доверять темным. По крайней мере, не на слово. Я понимаю, что преступление одного не может говорить о злонамерении большинства. Между нами не было до этого прямых столкновений, как и между магами и людьми. А то, о чем ты просишь, рано или поздно приведет к противостоянию, кровопролитному или же холодному, но жертвы неминуемы. Мы можем сейчас как угодно рассуждать о том, как и чего люди боятся, но по факту они не показывали агрессии. По крайней мере… — Чонину не дали закончить.       — Знаешь. — Это был тот же, грудной голос, который стал тише, и Джину пришлось максимально напрячь слух, чтобы суметь понять хотя бы смысл слов. — В этом вся проблема — когда они перейдут к агрессии, будет поздно. Просто потому, что их больше и на их стороне тоже есть маги. Нас уже мало помалу вытесняют с занятых нами по праву земель, руководствуясь не имеющими доказательств обвинениями, что мы вновь начали проводить ритуалы крови, которые запрещены, а на этом условии мы также ведем с людьми торговлю. На унизительных условиях. — Послышалась явная и даже не стремящаяся прикрыться формальностью разговора злость. — И ведь мы никак не можем доказать обратное. Что соблюдаем закон. Это невозможно доказать, когда тебе в лицо тычут мнимыми доказательствами, абсурдность которых понятна только тебе. — Пауза. — Однажды, кто-то из генералов придет к тебе с отрубленной детской головой и скажет, что это ты ее отрубил. Ты лично, с помощью своей магии, которой смог заточить топор. — Колдун вновь сделал паузу. — Ты сможешь доказать, что не делал этого или, что по твоей просьбе это не сделал кто-то другой? Будешь взывать к разуму, но когда людям надоест считаться с твоей силой... Они слушать не станут. И будут судить тебя за то, что ты не совершал. Вот тогда ты вспомнишь меня. Рано или поздно, но я застану это на своем веку, можешь мне поверить.       — Им страшно. Ты пытаешься взывать к разуму тех, кто боится — гиблое дело. — В голосе Чонгука, который после предыдущего монолога своим раздраженным звоном позволил Джину немного расслабить напряженный слух, слышалось разочарование. — Вы боитесь не тех.       — Это очередная угроза. — В голосе кого-то из совета послышалось напряжение.       — Это отчаяние, мудрый. Нас прогоняют с наших земель, и единственные, у кого мы можем найти помощь, не верят в то, что мы в опасности. Пусть пока она не очевидна. Пока нас не начали истреблять. Но после нас в любом случае придет ваша очередь, потому что мы одной крови. Подумайте об этом. А пока. — Пауза и какая-то суета. — Спасибо, что выслушали и дали мудрый ответ. Думаю, наша встреча в скором времени повторится, и чтобы вселить в вас больше уверенности или же сомнений — приглашаю на наши земли. Тем более, мы соседи. По крайней мере, пока.       Затем были формальности и прощания, в которые Джин уже не вслушивался.       — Я вообще ничего не услышал. — Хосок, что-то разочарованно прорычав себе под нос, чтобы не привлечь лишнее внимание, запрокинул голову, затем, поджав губы, уставился на Джина. — А ты? Что ты слышал?       — Расскажу позже, хорошо? — Джин встрепенулся, начав принюхиваться, ниже опустившись к земле, по которой распластал хвост. Казалось, он теперь пытался по силе удаляющихся шагов, сотрясающих землю, понять, куда направлялись темные. — Я хочу проследить за ними и послушать, что они будут говорить без лишних ушей.       — С ума сошел?! — Хосок округлил глаза. — Если отец узнает, а он узнает, потому что это опасно, и я видел, что…       — Хоби, я обещаю тебе, что они меня не заметят, а сам я на рожон лезть не буду. Обещаю тебе. — Джин вглядывался в глаза брата, который агрессивно поджал челюсть, будто в любой момент готовый броситься в драку со старшим. — Можешь сказать отцу, куда я направился. Я не уйду далеко и не выйду за пределы леса. Даю слово. Ты знаешь, что я слово держу.       Хосок смотрел на него с сомнением, а потом прикрыл глаза, нервно вдохнув.       — Ладно. Только… осторожно.       — Ты что, меня первый день знаешь? — Джин насупился, а затем, взяв Хосока за щеки, мягко приложился губами к его лбу. — Я скоро.       И после он, низко опустив хвост, который всегда был готов заметать за ним следы, и прижав к голове уши, направился в чащу. Бесшумно. Хосок не переставал удивляться тому, как легко умел передвигаться его брат, как будто не касаясь земли. Ему никогда не удавалось услышать или почувствовать его приближение, всегда неожиданное, и в этом случае юноша радовался тому, что они с братом всегда будут на одной стороне.

***

      Джин остановился, встав на четвереньки, затем низко опустившись к земле, втягивая воздух носом, затем приложившись к траве щекой. Он стал медленно водить хвостом, как будто сметая с земли что-то, что мешало ему сосредоточиться. Ему просто нужно было определить направление, потому что след запаха, на который он напал, был слишком неясным и слишком был рассеян во влажном после опустившейся росы воздухе. Направление. Он прикрыл глаза, несколько раз коротко вдохнув, а затем резко выпрямился, повернув голову. Прислушался, а затем, легко перепрыгивая корни и камни, кинулся в нужном направлении, успев достаточно сократить расстояние, чтобы, перейдя на крадущийся и прижимающий его к земле шаг, начать слушать.       — … Ты уверен? — Тот самый низкий голос.       — Я знаю, это другое. У тебя такие грандиозные планы, а ты теперь сомневаешься в таких неважных вещах. — А это был голос Чонгука, который продолжал отдаваться в навостренных ушах Джина звоном. Как будто маленький колокольчик, хотя, скорее всего, это было ощущение на контрасте с его спутником. Похоже, они шли вдвоем. — Их нужно напугать, и тогда они придут за помощью к нам, а не к людям. И вот здесь, можно будет поставить условие.       — Как ты собираешься их пугать? Это должно быть что-то убедительное, чтобы…       — Сжечь несколько домов на окраине. А для убедительности — показаться где-то в одеяниях королевских стражников, среди которых немало умелых поджигателей. Магический огонь можно потушить только магической водой, а для этого нужно быть инициированным магом, каких, думаю, у охотников не так много. При достаточной силе огня, они не успеют среагировать — только остановить продвижение пожара вглубь.       — Коварно. Но ты же понимаешь, что они не станут рисковать своими связями из-за каких-то отъявленных хулиганов, которых остальные люди, разумеется, осудят, чтобы не навлечь на себя гнев магов.       — В таком случае, используем этого щенка. — Чонгук звучал спокойно и даже беззаботно, пока Джин почувствовал, как его напряженное до предела тело начало превращаться в камень. — Он родня главному, и даже если он ничего сам не решает — ради своей крови сумеет повлиять на остальных. Нам ведь нужно только, чтобы при случае они не переметнулись к людям. Ты не озвучил это, но нам сил хватит, чтобы изменить порядок.       — Ты все-таки смирился с планом Верховного? В детстве ты был более категоричным.       — А у меня был выбор? Тем более, кажется, для этого всего вы меня учили и готовили. Я просто помогаю случиться тому, что и так должно было бы, судя по звездам, произойти.       Пауза.       — Сколько обрядов крови ты провел?       — Семь. Двое из которых были детскими. — В голосе Чонгука послышалась усталость. — Ты разве не считал? Я же всегда приносил с собой теплые от крови трофеи.       — Меня не допускают к крови — слишком часто путешествую по чужим землям. И мне даже странно, что эти не почувствовали от тебя запах черного колдовства.       — Странно было бы, с моей силой, если бы они почувствовали. — Чонгук ухмыльнулся. — Возможно, даже пропажу хвостатого не заметят, если всё пройдет так, как я задумал. А я в этом не сомневаюсь.       — Сколько самоуверенности, Гук. — Однако, в голосе слышалось одобрение. — Когда планируешь заняться? И что планируешь с ним делать?       — Ну точно не сегодня и не завтра. Пусть остынут. А потом... Погуляем с лисенком по лесу, пока его сородичи не станут сговорчивыми. А как станут — я верну его, правда, без хвоста, но мы постараемся расстаться друзьями.       — Очередной трофей?       — Сделаю из него воротник на зиму. — В голосе Чонгука послышалась мечтательность. — Как думаешь, если на мне будет хвост щенка, лесные примут меня за своего?       Раздался гадко скрипучий смех, который начал удаляться, пока Джин распластался по земле, уронив голову на предплечья, чувствуя, как тело нервной рябью пробивала дрожь. Нельзя было поддаваться панике, ни в коем случае. Он ведь всегда мечтал поучаствовать в настоящей охоте, но… Не в роли жертвы.

***

      — Почему ты пряталась от меня?       — Папа!       Маленький мальчик с пушистым лисьим хвостом внезапно выбежал из дома, бросившись к ногам опешившего молодого мужчины, сжав его своими ручками, затем отпустив и сделав неловкий шаг назад.       — Да, малыш. — Девушка подхватила ребенка на руки, прижавшись щекой к его щеке, о которую он потерся, прикрывая глазки и обняв маму за шею. — Папа хочет, чтобы ты стал сильным и всё умел, поэтому сказал маме тебя всему научить.       — Мама. — Малыш лучезарно улыбался, навострив ушки, затем неловко повернувшись в маминых руках, чтобы посмотреть на мужчину. — Я учусь. Стобы хвостик не мешал.       Он вытянул ручки, как будто ждал, что мужчина возьмет его на руки, но девушка сделала шаг назад.       — Вот когда научишься, тогда папа тебя поласкает, хорошо? А пока ты будешь с мамой, как полагается хорошему лисенку. Ладно?       Девушка улыбалась, пока мальчик уверенно кивнул, начав выбираться из её рук, и мама поставила его босыми ножками на траву.       — Папа обязательно к тебе вернется позднее, хорошо, малыш? — Молодой мужчина присел на одно колено, с мягкой улыбкой вглядываясь в лицо мальчика, который смотрел на него сосредоточенно, поджав пухленькие губки, а затем, посмотрев на маму, улыбнулся, кивнув. — Слушай маму во всем.       — Холошо.       — Иди в дом. — Девушка мягко коснулась маленького плечика, подтолкнув его в сторону дома, и мальчик послушно пошел, волоча хвост по траве, а затем задрав его.       Это, кажется, было для него неожиданностью, и он, с широко распахнутыми глазками и открытым ртом обернулся.       — Мой умничка. Скоро начнет получаться каждый раз. — Девушка с непередаваемой нежностью улыбнулась, взглядом проследив за сыном, который вприпрыжку скрылся за дверью.       — Замечательный. — Мужчина, выпрямившись, улыбнулся.       — Прости, Чонин. Я не хочу, чтобы он пока привыкал к чужим рукам и посторонним запахам. — Девушка вмиг погрустнела, опустив голову, а затем опустившись на траву, прижав к себе колени.       — Я понимаю. Просто пообещай, что когда тебе понадобится помощь, ты придешь ко мне. Я не буду тебя беспокоить. Я знаю, что ты научишь щенка всему, и никто не сделает это лучше тебя. — Мужчина, опустившись вслед за ней, взял девушку за руку, и та слабо улыбнулся. — Ты…       — Не говори ничего. Пожалуйста. Я сделала ошибку, но пока не смирилась с ней. Дай мне время. Мне просто нужно немного времени. — Она опустила голову, нерешительно выдернув из длинных пальцев свою руку.       — Я рад, что ты вернулась ко мне. А ошибки… Это в нашей природе, пока мы люди, у которых инстинкт всегда перебивается сердцем. — Чонин мягко пихнул ее плечом. — У тебя будет шанс всё исправить, обязательно.       — Я не знаю, что было бы со мной, если бы не Джинни. Я никогда не была в таком отчаянии. И поэтому, поджав хвост, вернулась. Слабая.       — У слабой лисы не смог бы получиться такой замечательный щеночек.       — Чонин, теперь, когда ты знаешь, обещай, что никогда его не оставишь, если со мной что-то случится! — Девушка подняла на молодого человека горящий непонятным отчаянием взгляд. — Пожалуйста.       — Ты сама сказала, что я его отец. Значит, он мой сын. И всегда им будет. И можешь не сомневаться — я буду любить его наравне с Хоби.       — Хоби? — Девушка встрепенулась, и на ее лице появилась неуверенная улыбка. — Сколько ему?       — Полгода. Я… — Чонин сник, опустив глаза и нервно сжав пальцы. — Мы с ним остались одни.       Девушка все поняла без слов, обхватив мага рукой и положив ему голову на плечо, доверчиво потеревшись о него щекой, как обычно они выражали сердечную преданность.       — Я обещаю, что как только Джинни исполнится четыре, я приду к тебе с ним. Если примешь.       — Я буду ждать. — Чонин с грустью улыбнулся, прижавшись щекой к макушке девушки, слушая звонкое детское причитание, доносящееся из дома.       Дети. Всё, что у них осталось. От любви.