Дело в хвосте

      Джин несся домой, не разбирая дороги, исключительно по наитию хвостом вправляя себя в слишком резкие повороты, петляющие между деревьями. Он не мог думать, позволив себе сосредоточиться лишь на хлестких порывах стремительно ударяющегося о него ветра, который теперь мешал быстрее добраться до дома. Ему нужно было успеть, чтобы рассказать. Чтобы уже сейчас они могли начать действовать. И Джин сразу заметил, что в их доме горел яркий свет, что могло означать только одно — спать еще не ложились, и с этой мыслью, старательно отметая все остальные, Джин влетел в дверь, даже не успев ее закрыть, тут же согнувшись пополам, чтобы перевести дух. Инстинкт снабжал его силами, но лишь до того момента, пока он не оказывался в безопасности, и теперь Джин пытался вдохнуть.       — Ты долго!       Это был встревоженный голос Хосока, который уже успел переодеться в домашнее, состоящее из мягкого, теплого и исключительно удобного, позволяющего в полной мере насладиться и домашним уютом, и теплом очага, и ощущением безмятежности, потому что под крышей родного дома всегда было безопасно. Как и под одеялом.       — Где папа? — Джин, справившись с сердцем, выпрямился, положив руку на плечо брата, который с сомнением вглядывался в его лицо.       — В зале. — Хосок сделал шаг в сторону, освобождая дорогу Джину, который прихватил его за плечи, просто чтобы успокоить руки. — Я всё ему рассказал, и он отказался без тебя ужинать, заморив голодом дядю Чонгана. Который был вполне не против, как и его сопровождающий, с которым я как-то не успел познакомиться. — Хосок повернул к брату голову. — Все встревожены.       — Не без повода. — Джин вздохнул, затем отпустив брата и первым пройдя в широкий проем, предваряющий большой зал, в котором обычно принимали гостей. Гостиная. Украшенная массивной деревянной мебелью, на некоторых предметах которой, вроде дивана и кресел, были разбросаны мягкие вышитые подушки. — Доброй ночи, мудрейшие.       Джин склонил голову, сразу догадавшись, что все присутствующие, включая Чонина, входили в совет.       — Сейчас мы друзья твоего отца, и ты вполне можешь опустить этот церемониал — проходи и садись. — Мужчина, в коротких каштановых волосах которого виднелась серебряная проседь (при том, что сам он был вполне на вид не стар), поднялся, отодвинув для Джина стул, пока Хосок, протиснувшись мимо них, занял место рядом с отцом, с нетерпением ожидая, когда усядется старший брат. — Хоби рассказал о том, куда ты отправился.       — Ты цел?       Услышав в голосе беспокойство, Джин тут же посмотрел на отца, который выглядел скорее усталым, нежели испуганным или обеспокоенным настолько, чтобы потерять аппетит или сон. Разумеется, он знал, что его названный сын слишком умелый лис, чтобы во время своей погони себя обнаружить. Скорее всего, его терзали размышления, оставленные после себя тёмными, на которые невозможно было закрыть глаза.       — Да, пап. — Джин кивнул, затем схватившись за чашку с водой, жадно начав пить. Во рту только теперь пересохло, и, допив, лис самым довольным образом улыбнулся, успев позабыть о нависшей над ним опасности. — Они собираются подпалить дома на окраине, переодевшись в одежду королевской стражи, чтобы мы решили, что люди уже начали нас выживать из леса. Надеются, что у нас нет так много инициированных водных, чтобы мы и они смогли справиться с возгоранием до того, как оно превратиться в пожар. А еще на то, что мы тут же придем к ним с согласием на союз, который, к слову, им нужен лишь формально — Чонгук, а он из двоих младший, сказал, что у них достаточно сил, чтобы изменить порядок. Это дословно.       Только сейчас Джин выдохнул и, ощутив теперь голод, принялся за хлеб и жареное мясо, с аппетитом примеряясь к ровным кускам, золотящимся от подпеченного на открытом огне жира, который придавал не только питательность, но и сочность. Как бы Джин теперь не переживал и какую бы участь для себя не предсказывал, он не мог не наслаждаться едой, которая неминуемо и в ближайшее время сможет вернуть ему все потраченные силы.       — Этого следовало ожидать. — Чонин, взяв паузу, выпрямился в своем кресле, повернувшись к Хосоку, который смотрел на него сосредоточенно и не моргая. И отец улыбнулся ему, мягко сжав выложенные на стол пальцы, затем рукой подперев свою тяжелую от мыслей голову. — Но они просчитались — только в Совете есть как минимум трое инициированных водных. Мы живем в домах, которые почти полностью сделаны из дерева — странно было надеяться на то, что у нас не найдется водных магов, при том, что помимо поджигателей, есть еще грозы, от которых мы не можем себя оградить ни при каких обстоятельствах. Только бороться с последствиями.       Голос мужчины тихо, спокойно отражался от стен, и его звучание невольно вселило в присутствующих уверенность в том, что у них были и время, и возможности с этим справиться. Справиться со всем, что приготовил им внезапный визит колдунов.       — Я так полагаю, они нацелятся на ту окраину, которая ближе к королевской границе — вряд ли люди, которых они собираются подставить, отправятся за осуществлением своих гнусных планов в глубь, тем более, что там есть река, а когда есть река — не нужно быть инициированным водным, чтобы справиться с огнем. Так же они вряд ли подойдут с той стороны, с которой граничат с нами. Им не нужны лишние подозрения в таком тонком деле. — Чонган, задумчиво проведя пальцами по седой пряди, прищурил один глаз. — Остается надеяться, что воспользуются моей логикой, а не неправильной.       Он, задумавшись, смотрел на Хосока, затем ему подмигнув, и юноша широко улыбнулся в ответ, поспешив спрятать смущенный взгляд в тарелке, затем быстро подвинув ее ближе к Джину, который уже почти справился со своей порцией — Хосок прекрасно знал о том, каким бывает аппетит у лиса после упражнений, особенно таких интенсивных и опасных.       — Судя по всему, они хотят отобрать власть у людей. — Джин пытался быстрее прожевать. — Чонгук, тот, который молодой, на самом деле проводит кровавые ритуалы, которых на его счету семь. Два из них на детской крови. — Джин сделал паузу, решил не смотреть на реакцию присутствующих. — Он явно знает меня, и я думаю, что это он убил мою маму, меня оставив в живых. Скорее всего, из-за хвоста.       Джин фыркнул, а когда поднял глаза, заметил, как выразительно отец смотрел на своего седого друга, дядю Чонгана, который, в свою очередь, быстро переглянулся с сидящим от него по правую руку молодым мужчиной, который еще не проронил ни слова, только сосредоточенно слушая, изредка прикладываясь к своей наполненной чем-то чашке.       — Черное колдовство невозможно спрятать, а мы все достаточно опытные маги.       — На что это похоже? — Хосок сосредоточенно смотрел на впервые за вечер решившегося высказаться молодого человека. — Как понять мне, неопытному?       — По ощущениям — запах горелого мяса. Тухлого мяса. Что-то, что вызывает у тебя стойкие негативные ассоциации, и каждый маг определяется с ними индивидуально. — Молодой мужчина смотрел на младшего, улыбнувшись, когда тот сосредоточенно поджал губы. — На самом деле, когда ты с магией подружишься, ты ее просто чувствуешь. Как прикоснуться к чему-то теплому, если ты имеешь дело с магами и волшебниками, либо же горячему, если перед тобой колдун, который не проводит черные ритуалы. Ощущения довольно приятные.       Чонин посмотрел на Джина.       — Особенно зимой и если у тебя нет хвоста.       — Шутите, да? — Хосок нахмурился, пока все за столом улыбнулись.       — Чонгук обещал меня похитить и вернуть без хвоста. — Джин отставил тарелку, самым довольным образом выдохнув — как бы ты ни был напуган, на сытый желудок думать о том, как спастись, лучше. По крайней мере, приятнее, особенно если до этого испытал на себе страх погони или напряжение выслеживания.       — Я не шутил, так что, Джинни, на этот раз мимо. — Чонин мягко улыбнулся.       — Это метод воздействия на тебя — похитить меня. — Джин стал серьезным. — Они верят, что ты сможешь убедить остальных примкнуть к ним, как только узнаешь, что меня похитили и собираются оторвать хвост. Хотя, хвост он так и так мне оторвет, если я всё правильно понял. — Джин пожал плечами. — Не могу бояться, когда вкусно поем.       Над столом, за которым до этого была вполне себе непринужденная, несмотря на повестку дня, атмосфера, повисло напряжение, которое отдавалось внутри неприятным дребезжанием вдруг натянувшихся до предела нервов.       — Через день или два. Чонгук сказал, что нам нужно остыть. — Джин, решив прервать затянувшееся молчание, сглотнул, теперь возможно только осознав, насколько серьезно это было.       — Значит, ты перестанешь ходить в лес. — Чонин выложил перед собой руки. — Здесь я всегда смогу тебя защитить, плюс к тому, темные сюда незамеченными пробраться не смогут.       — Если ты думал, что я стану отпираться, нет. — Джин отрицательно покачал головой, и отец с братом, который успел побледнеть, уставились на него с явным удивлением. — Можете меня даже под замок посадить — только регулярно выносите мой горшок и давайте поесть.       — Ты не теряешь бодрости духа, Джин. Это инстинкт? — Дядя Чонган смотрел на лиса с явным одобрением, пока Джин криво улыбнулся.       — Мне на самом деле страшно.       — Мы не дадим тебя в обиду. — Чонган улыбаться перестал, затем обратившись к Чонину. — С утра нужно будет собрать совет и обсудить всё то, что мы теперь узнали. И начать действовать, потому что от огня защиту мы обеспечить сможем.       — Согласен. — Чонин кивнул, поднявшись. — Спасибо, что составили компанию, друзья.       — Если нужно будет, посменно будем дежурить рядом с твоим щенком. — Чонган подмигнул Джину, затем обняв Чонина, похлопав его по спине. — Выспитесь. Завтра будет сложный день.       Отец сам провожал гостей и сам закрывал дверь, решив, для верности, прикрыть ее магической завесой, которая не сможет остановить, но обязательно известит хозяев о том, что к ним пробрались нежданные гости. Простая и легкая в исполнении магия, которая в любое время была эффективной.       — Па, почему именно Джин, а не я? Не то, чтобы мне было обидно, просто это… странно. — Хосок только теперь поднялся из-за стола, бездумно начав повторять движения за Джином, который собирал всё грязное и недоеденное. — Этот Чонгук имеет что-то лично против Джина.       — Ему нужен трофей — я своими ушами слышал. Лисий хвост от человека — уверен, в их колдовском мире это какой-нибудь сильный предмет, при том, что редкий. — Джин хмыкнул. — Мне кажется, что тогда, когда убил маму, он оставил меня в живых только для того, чтобы хвост стал больше.       — Колдунам, которые ведут дела с людьми и другими магами, нельзя добывать себе такие трофеи — это закон, нарушение которого влечет за собой наказание, при том, и от людей, и от колдунов, которые в этот момент должны доказать свою преданность принципу справедливости и равенства. — Чонин сел за стол, достав из специального футляра небольшую трубку, забив в нее табак. — Если они всерьез намерены встать на тропу войны с людьми, мы обязаны их об этом предупредить. Хотя бы исходя из обозначенных в наших торговых договорах условиях.       — Мне что-то люди нравятся больше. — Хосок поморщился, сев рядом с отцом, который, погрузившись в задумчивость, не торопился зажигать табак, просто вертя трубку в руках, рассеянно смотря перед собой.       — Везде свои нюансы. — Джин зевнул. — Сегодня и завтра мне ничего не угрожает, так что я, с вашего позволения, спать.       — Нагреть тебе воду? — Хосок поднялся, а затем, получив кивок в ответ, гордо улыбнулся.       Это был хороший способ потренировать свои магические умения, тем более, нагревание воды огнем точно не сможет привести к пожару — только к смеху, которым братья пытались разбавить напряженную волшебством, пока не очень умелым, атмосферу. И уже поливая себя теплой водой, смывая с надраенной мочалом кожи ароматное мыло, Джин думал о том, что вполне возможно, всё было не так плохо. Предупрежден значит вооружен. По крайней мере, теперь у него будет шанс спастись.

***

      Джин был на какой-то просторной веранде, которая находилась под кроной огромного дерева (судя по тому, как далеко была земля), отражая от листьев яркий, неосторожными бликами слепящий свет. Он прикрыл глаза рукой, а затем опустился прямо на пригретый солнцем деревянный настил.       — Тебе нравится?       Лис дернулся так сильно, что на последней фазе этого нервного движения вскочил на ноги, резко развернувшись. Руки сами потянулись за спину, но лука и колчана со стрелами там не было. А вот темный был, на котором теперь было надето что-то явно домашнее, что никак не выдавало в нем колдуна — только устремленный исподлобья блестящий черный взгляд и улыбка, на чуть приподнятых уголках губ отдавая… опасностью. Внутри Джина все похолодело, и он тут же огляделся.       — Мы в твоем сне. — Чонгук тем временем, как у себя дома, направился к нему, пока Джин стал отступать, невольно, ощущая теперь себя совершенно беззащитным, и эта беззащитность холодным липким страхом тут же прилепила к его спине рубашку. — Не знаю, рассказывали ли тебе, но колдуны умеют проникать в чужие сны. Разумеется, с помощью ритуала, для которого нужна всего лишь личная вещь. Даже… пуговица.       Чонгук снисходительно улыбался, пока Джин рефлекторно начал водить руками по тем местам, на которых, будь он в куртке или рубашке, обязательно были бы карманы и...       — Теперь, завладев этим предметом, я смогу посещать твои сны так часто, как захочу. — Чонгук продолжал мягко улыбаться, пока Джин сделал еще один шаг назад, неловко дернувшись, когда босой ступней ощутил деревянный край настила, за которым не было ничего. — Ты можешь меня не бояться, пока находишься в своей комнате и под защитой всех магов, которых, наверняка, поднимет твой отец и которые... Не смогут пробраться в твой сон. Хотя бы потому, что на утро ты очень быстро сон забудешь. Как только солнышко, ласковее, чем это… — Чонгук сморщился, подставив руку, чтобы заглянуть за зеленую крону. — Лизнет твои закрытые веки.       — Что… Что ты хочешь от меня? — Джин чувствовал, как во рту пересохло, и он буквально не мог оторвать язык от нёба, а тот не мог нормально произносить слова.       — Познакомиться с тобой ближе. — Чонгук сделал шаг вперед, и когда Джин отступил, схватил его за воротник рубашки, дернув к себе. — Тебе будет так же больно, как было бы в жизни, только ты не умрешь, а будешь мучиться, пока не проснешься.       Колдун говорил это сквозь зубы, и в его интонации Джин, уже достаточно напуганный, как будто смог расслышать беспокойство. Что он нечаянно сорвет его планы. Лис не сопротивлялся, когда сильная, расписанная черными узорами рука — наверное, поэтому Чонгук забыл о рукавах, чтобы его напугать — подтянула его ближе к центру, применением силы усадив на деревянные доски. И Джин тут же обхватил руками колени.       — Боишься? — Чонгук стоял, и в его голосе слышалась насмешка, но скорее снисходительная, нежели откровенно злая, и Джин поднял на него глаза, чувствуя, как прижатые к голове уши как будто пытались врасти внутрь. — Я не собираюсь причинять тебе боль. — Сказав это, Чонгук опустился напротив Джина, спокойно вытянув ноги. — По крайней мере, не здесь.       — Что тебе нужно от меня? — Лис надул и поджал губы, как будто готовился заплакать, и колдун задержал на них взгляд, который затем поднялся к блестящим, но устремленным в пол глазам. — Ты специально надо мной издеваешься? Пугаешь, хочешь довести до того, чтобы я забрался повыше и сам расстался с жизнью? Ты же отца моего хочешь достать — тебе невыгодно, если я добровольно сигану откуда-нибудь, головой вниз. Что ты хочешь? Хвост мой? Отрасти себе такой же — ты же колдун. Уверен, у вас есть заклинания и для такого. — Джин бубнил себе под нос, прижимаясь щекой к колену, прикрыв ноги тем самым хвостом, спрятав его светло-золотой кончик. — Ты убил мою мать. Не убил меня, и только ради того, чтобы теперь измываться? Как можно быть таким жестоким? Ты же говорил, что вы в жестокости руководствуетесь принципами, а какой принцип в том, чтобы довести меня до разрыва сердца?       — Я тебя что, пугаю сейчас, что ты собираешься умереть от разрыва сердца? — В голосе Чонгука слышалось недоумение и раздражение, и Джин поднял на него глаза. — Я сижу напротив и вообще ничего не делаю, пока ты сокрушаешься о своей тяжелой судьбе.       — В смысле? Ты же… — Джин нахмурился.       — Если бы я хотел сделать тебе больно, я бы уже сделал. — Он закатил глаза, а затем принял ту же позу, что и лис, за тем только исключением, что у колдуна хвоста не было.       — Зачем ты за мной повторяешь? Пытаешься втереться в доверие? — Джин нахмурился, пока колдун, как будто обиженно, вновь вытянул длинные ноги.       — Знаешь, почему я убил твою маму? Потому что она тебя баловала и ласкала, а знаешь, как балуют детей колдунов? — Чонгук говорил сквозь зубы, вытянув шею и приблизившись к лицу Джина. — Их не бьют. Если на тебе нет синяков и слез, считай, ты испытал на себе ласку. Всё в воспитательных целях и, наверное, даже справедливо, но жестоко.       Чонгук теперь смотрел мимо Джина, который впервые смог разглядеть в нем кого-то, кто был примерно его возраста. Кто мог капризничать и также дуть губы. Обиженный ребенок. Неужели он … И Джин тряхнул головой, почувствовав желание его утешить. Это был какой-то рефлекс, вряд ли инстинкт, но лис всегда стремился утешить детей, которые расстраивались в его присутствии. И ему всегда это удавалось лучше всех.       — Я… Я не виноват, что ты родился колдуном. И мама моя не виновата, что твоя тебя била, а не гладила по головке. — Джин нахмурился, пока Чонгук, кажется, слишком погрузился в болезненные воспоминания, смотря мимо него, явно думая о чем-то своем.       — Ты не виноват. И мама твоя не виновата. И на моей вины никакой нет. Это правда. — Он медленно перевел взгляд на Джина. — А отдуваюсь за всех я. Это та справедливость, о которой говорят люди? Как можно соблюдать основанные на справедливости договоры, когда сама жизнь несправедлива? М? Ты знаешь ответ?       Глаза темного вдруг заблестели, и Джин уставился на него с недоумением, широко раскрыв свои. Он не чувствовал от него агрессии или какого-то скрываемого за маской злого намерения — судя по всему, Чонгук на самом деле был расстроен. Искренне расстроен. Искренне теперь сетовал на свою судьбу, как будто до этого только ждал подходящего момента, чтобы кому-то пожаловаться. Джин дернулся, когда ощутил на мехе прикосновение чужих пальцев, тут же ударив по руке. И Чонгук тяжело вздохнул.       — Мягкий.       — Мягкий, пока ко мне приделан. — Джин поджал губы, пока колдун, как будто справившись с эмоциями, улыбнулся. Хитро.       — Я знал, что ты следишь.       — Ну, разумеется. — Джин закатил глаза. — И поэтому был таким…       — Ага. — Чонгук кивнул, при этом явно скучающе откинувшись на заведенные за спину руки, начав мотать ногой. Что-то теперь он не был похож на векового колдуна, который любил есть детей живыми на завтрак, обед и ужин. — Всё равно ты не сможешь мне помешать, даже если очень захочешь. Поэтому мне нечего скрывать. Хотя… — Он помотал головой. — Вероятность того, что ты или кто-то из твоих сородичей сумеет добраться до нашего Верховного слишком мала.       — Ты решил пойти против своего? — Джин изобразил удивление, но сразу сник, когда почувствовал на себе слишком тяжелый и черный взгляд, который как будто стирал внутри всё светлое. — Как ты это делаешь?       — Что? — Чонгук, кажется, искренне не понимал, в чем дело.       — Ты так смотришь… У меня внутри всё переворачивается. — Джин передернул плечами, вновь вынужденный прижать к голове уши, на которых остановился взгляд Чонгука, пока рука сделала незаметное движение, как будто пытаясь до ушей дотянуться, в последний момент остановившись.       — Просто мы очень разные, поэтому тебе кажется, что у меня особый взгляд. У нас разный опыт. Я видел такое, что не видел ты. Вообще… — Чонгук запрокинул голову, прикрыв глаза. — О нас много всяких небылиц ходит, но на самом деле, мы не занимаемся ничем таким страшным. Просто понятия вроде боли, смерти, долга и наказания мы начинаем познавать не тогда, когда… — Чонгук прервался. — Мы рано начинаем нести ответственность не только за себя и за свои поступки. Это накладывает свой отпечаток. Я, может, и рад не быть таким или так не смотреть, но я просто не умею по-другому, а учиться не хочу. Когда у тебя сила, с которой остальные считаются — ты сам по себе избавляешься от большей части негативных переживаний, становясь их источником. Например, для тебя. Это забавно. — Темный вновь смотрел на Джина, бесцеремонно разглядывая его, не ограничиваясь только красивым, но слишком напряженным лицом, по длинной шее опустившись к широким плечам, которые теперь были поджаты. — Ты видел, как сытый кот играет с мышью? Он может ее съесть, а она его нет. Не может причинить никакого вреда. Кот может ее убить из скуки, когда устанет играть, а может отпустить. Ему всё равно на эту мышь. — Чонгук, наклонив голову и смотря на Джина с хитрой улыбкой, которая отражалась в задорно блестящих глазах, сделал паузу. — Вот ты такая мышка. А я такой кот. Хотя, нет. — Чонгук в миг стал серьезным. — Ты не мышка, а лис. И знаешь, люди — тупорылые идиоты, если не видят в этом красоту и очарование.       Услышав это, погрузившийся в свою невеселую участь Джин встрепенулся.       — Я знаю, что люди плохо тебя принимали — это первое, что попадается, когда вглядываешься чуть глубже твоих глаз. Мне жаль, что ты, а в тебе течет магическая кровь, даже если ты и не можешь колдовать, должен терпеть унижения или презрение от обычных невежд. — Чонгук огляделся. — Тебе здесь не скучно?       — А тебе? Ты можешь не сидеть здесь со мной. — Джин не поднимал глаза, которые невольно опустил от смущения, когда услышал о том, что у него красивый хвост и сам он... Пусть от того, кто хотел этот хвост заполучить. Это была поддержка, которую лис всегда тщательно запоминал, аккуратно укладывая в самом надежном уголке своего сердца. — Можно вопрос?       Он дернулся, смотря на Чонгука горящими от любопытства глазами.       — Ну? — Колдун явно испытывал теперь недоверие, пока Джин вновь смутился.       — Что значат рисунки на тебе? На груди у тебя… Выглядит страшно. — Джин решил воспользоваться ситуацией, тем более, это вполне может ему помочь потом. Или не ему.       Чонгук смотрел на него, а потом,поднявшись на ноги, быстро стянул с себя рубаху, заставив Джина смутиться настолько, что отвернуться. И он почувствовал, как запылали его щеки.       — Что? Ты сам спросил.       — Я не просил показывать. — Джин пытался сердиться. А еще пытался решить теперь, на что он был больше способен: смущаться или всё-таки посмотреть.       — Хорошо, я оденусь.       — Спасибо.       Джин, выждав достаточное время для того, чтобы колдун смог надеть рубашку обратно, повернулся, наткнувшись на самодовольную улыбку, которая смотрела на него вместе с самоуверенным взглядом сверху вниз. А потом Чонгук сел напротив, пока Джин просто замер. Он нечасто видел обнаженные торсы, но этого колдуна захотелось потрогать — у него было сильное, исполосованное вдоль и поперек мышцами тело. Упругое. Рельефное. Красивое. Даже несмотря на страшную роспись.       — Можешь потрогать — большая часть рисунков выпуклая.       — Вот еще. — Джин фыркнул, старательно уводя глаза, которые как будто прилепились к красивому телу. И страшному. Больше страшному.       А потом лис вздрогнул, когда Чонгук схватил его без лишней нежности за руку, дернув к себе и прижав холодную ладонь к своей груди, прямо под ключицей. Джин смотрел на него широко раскрытыми глазами, чувствуя под пальцами прохладную гладкость его кожи.       — Это царапины, которые затем замазываются особой краской. Когда они покрываются рубцом, краска запечатывается внутри — эти рисунки наносят после обряда инициации, если ты прошел его. Это делает Верховный колдун. Своего рода метка, которую легко можно спрятать, но при этом при первой возможности показать. — Голос Чонгука звучал абсолютно спокойно, он также спокойно наблюдал за Джином, который, не чувствуя от него никакой агрессии, позволил себе немного расслабиться.       — Это… больно? — Он водил по резким и отрывистым линиям пальцами, за которыми следил взглядом, затем только подняв на Чонгука глаза.       — Больно, но во время обряда ты испытываешь намного больше… болезненного, поэтому это… — Чонгук опустил глаза на свою грудь. — Почти приятно.       — А как проходит ваш обряд инициации? Ну, в общих чертах… — Джин скользнул пальцами к шее, на которой были узоры, но Чонгук с силой ухватил его за запястье, опустив его застывшие пальцы.       — Пройти через огонь и воду во всех ее живых состояниях, вроде пара и льда. — Чонгук всё еще держал Джина за руку, затем медленно, как будто борясь с другими стремлениями, ее отпустив. — Испытание тела и духа. Можно умереть, но только в том случае, если не готовился к этому. Если готовился — единственные следы, которые на тебе останутся — от заслуженной колдовской метки. Это проверка не только выносливости, но и смекалки, потому что ты должен распределить свои силы и магию так, чтобы дойти до конца. Многие из детей погибают — примерно трое из десяти, еще несколько получают серьезные увечья, которые остаются с ними навсегда. Всё держится на тех, кто проходит испытание блестяще.       — Как ты? — Джин сглотнул, пытаясь себе это представить.       — Я прошел его без применения колдовства. — Чонгук улыбнулся. — Почти. И теперь хочу стать главным, как и было мне завещано.       — Сильный, смелый, могущественный. — Джин кивал в такт каждой озвученной характеристике, затем заискивающе улыбнувшись. — Может, оставишь мне хвост и не будешь его использовать на воротник?       Чонгук смотрел на него прямо и задумчиво, а затем засмеялся, как-то слишком очаровательно растянув свои губы, и Джин не мог не подумать о том, что это выглядело... Темный сморщил нос и был похож на милого кролика. Хотя… Разве темные умеют так? Нет, отец говорил, что умеют, но теперь… Джину бы стоило умиляться, но он смотрел на Чонгука с подозрением, и тот в один момент вернул себе прежнее выражение лица.       — Я могу взять и тебя, и хвост. Кстати, как он крепится к твоим штанам? Покажи.       — Что? — Джин напрягся, видя, как загорелись глаза колдуна. Любопытством, к которому было примешано что-то еще, что заставило лиса напрячься. — У меня там… Дырка. На всех штанах, специально прорезают, а потом зашивают так, чтобы я потом мог без труда просунуть хвост.       — Я хочу посмотреть. — Чонгук поднялся, подав Джину руку, чтобы тот засмотрелся на покрывающие его предплечье узоры, которые спускались к длинным пальцам.       — Красиво. — Он улыбнулся. — Это тоже часть обряда? Выглядит…       — Поднимайся. Живо. Ну, или становись на четвереньки, как полагается лисятам.       — Не хочу. Спасибо. — Джин покрепче обхватил свои колени. — И не понимаю, зачем.       — А ушастый, с черной косой до пояса тебе не рассказал разве? Мне казалось, вы достаточно близки, судя по тому, как ты размахивал перед ним хвостом.       Услышав это, Джин даже бояться перестал, удивленно распахнув глаза.       — Кто? Откуда ты знаешь об этом?       — Оттуда же, откуда узнал обо всём остальном — по твоим глазам. — Чонгук свои закатил, немного напряженно сцепив перед собой руки.       — Врешь. Совершенно точно, ты врешь. Я его не вспоминал с того самого момента, как он... — Джин неожиданно прервался, густо покраснев, и Чонгук опустился перед ним, пытаясь вглядеться в его лицо.       — Он обидел тебя?       Это прозвучало так, что Джину оставалось только выпучить глаза. Как будто Чонгук собирался за него отомстить, пока сам Чонгук резко поднялся, а Джин задумчиво опустил взгляд, пытаясь не думать об этом... странном вопросе, решив пустить усилия разума в другое русло, до этого тяжело сглотнув.       — Темные же не учатся в людских академиях и в городах не живут, а если учесть, что ты вряд ли старше меня, а может, даже младше…. — Джин, поразмыслив еще немного, поднял на Чонгука, который раздраженно поджимал губы, при этом сжав челюсть, полный сомнений взгляд. — Ты следил за мной еще тогда, когда…       — Так, ну хватит.       Джин от неожиданности даже не успел схватиться за резко рванувшую его к себе руку, чтобы хотя бы попытаться высвободиться.       — Поболтали и будет. В следующий раз сразу приступим к делу.       — Пусти! — Джин, чувствуя, как не слишком гладко обработанное дерево царапало его кожу даже через штаны, видел, как приближался край помоста, к которому Чонгук его тащил одной рукой. — Пусти, ну!       — До новых встреч.       И Джин полетел вниз, не успевая хвататься за проносящиеся мимо ветки, которые ломались даже от одного его отчаянного взгляда. Он пытался представить, что будет ощущать в момент столкновения с землей, не чувствуя, как от страха забилось внутри сердце, но жуткого удара так и не почувствовал — перед глазами потемнело, и он, судорожно вдохнув, проснулся, резко приняв сидячее положение.       Чонгук открыл глаза, сделав вдох через нос и выдох через нос, сразу наткнувшись взглядом на перевязанный вокруг запястья тонкий шнурок, который он смог однажды стянуть с ремня Джина — очевидно, тот что-то собирал в лесу, из-за чего всегда держал под рукой что-то для связки. Цветы, травы. Он учился в столице целительству, отказавшись пробовать себя в каких-либо магических делах, решив, что у него не получится. Что в нем нет магии, хотя она была, потому что без участия магии у тебя не отрастут уши и хвост.       Колдун запрокинул голову, затем начав растирать затылок ладонью, чувствуя, как во рту было сухо. Усталость. Он слишком долго находился в чужой голове, успев потратить достаточно сил, большая часть из которых ушла на то, чтобы закончить сон по своей воле, а не ждать, когда Джина кто-то разбудит. Он вывел его, выбил из равновесия, заставил почувствовать себя дураком, который непреднамеренно, что в его случае было катастрофично, приоткрыл… что-то сокровенное, для чего было не время.       — Юнги!       Чонгук растянулся, вытянув руки вдоль туловища. Каменный пол приятно холодил подожженные напряженным колдовством мышцы, и молодой темный прикрыл глаза, затем заметив черного кота, который остановился от него чуть поодаль, поставив пушистые лапки вместе, уложив на них длинный тонкий хвост.       — Я потратился.       — Можешь провести еще парочку ритуалов крови. — Низкий, вполне человеческий голос звучал с явной и весьма пренебрежительной усмешкой, пока Чонгук только самодовольно улыбался. — Верховный спрашивал о тебе. И спрашивал так, как будто ты представляешь для него опасность, а не ценность, малыш. Ты играешь с огнем.       — А ты всегда играл со мной и носил мне сладости, когда я сесть не мог на исчерченную розгами задницу. — Чонгук как ни в чем не бывало вздохнул. — Ты тот темный, которого нужно было вести к магам, чтобы заключать союзы.       — Я не лезу в политику. Мое дело — учить колдовству. А сладкое… Некоторые колдуны слишком буквально понимают прописанные однажды кодексы, которые учат смирению и покорности перед авторитетом и силой старшего. Смирение и покорность можно воспитывать уважением, а не рукоприкладством. Смирение и покорность, взращенные на страхе, приводят к тому, на чем теперь стоишь ты.       Озвучив это каким-то неведомым образом, кот невозмутимо принялся лизать лапу, которой затем начал намывать за ушком, не обращая внимание на пристальный взгляд Чонгука.       — Я жестокий?       — Ты напуганный. Был таким семнадцать лет назад, когда я тебя впервые увидел, остался таким и теперь. — Кот остановился, а затем на его месте появился молодой мужчина, абсолютно голый, и всё, что на нем было — повязанная вокруг шеи черная лента, в которой и заключалась вся магия. — Подай мне халат — никак не могу настроиться на то, чтобы при перевоплощении не затрагивать человеческий облик, а натягивать личину поверх всего, в том числе портков, которые я оставил в библиотеке.       Чонгук послушно поднялся, быстро обнаружив в их одной на двоих комнате темно-серую, в некоторых местах вытертую накидку из тонкой шерсти, которую он тут же протянул поблагодарившему его Юнги, затем быстро передав забытый пояс.       — Тебе нужно больше упражняться. — Чонгук ухмыльнулся, отправившись к низкому столу, который стоял неподалеку и на котором он заранее оставил кружку с водой и несколько кусков хлеба. Он хотел мяса, но прекрасно знал, что теперь его жирность и насыщенность вызовет в нем приступ тошноты. И на этой мысли, Чонгук подумал о том, что не помешает найти персик или грушу. — Я младше, но достиг больших высот.       — Тебя просто больше били. — Юнги ухмыльнулся, поднявшись и направившись к своей кровати, которая располагалась у окна, и которую он занял как раз на правах старшего. — А потом кто-то будет отрицать эффективность этих методов воспитания.       — Да, например, ты. — Чонгук улыбался, наблюдая за соседом, который растянулся на кровати. — У тебя слишком мягкое сердце.       — Когда тебя убьют, я буду очень скучать. — Он опрокинулся на спину, вытянув руки. — Разумеется, нет.       — Почему ты думаешь, что меня убьют? — Чонгук сел на пол, поджав под себя ноги, с этого ракурса теперь имея возможность лишь смотреть на голые пятки Юнги.       — Потому что такое не заканчивается миром. В конце кто-то умирает, причем, довольно мучительно. И в этом случае тебе не стоит обольщаться — я не приму ничью сторону и по итогу останусь с тем, кто выиграет. Я не разделяю ни твои стремления, ни болезненные идеалы Верховного, который когда-то, ускользнув от моего бдительного присмотра, променял мудрость на надежду. Это опасно. Злость застилает разум, но надежда в этом случае срабатывает также. Также во вред. Особенно если ты надеешься, что кто-то или что-то просто так подарит тебе власть над миром.       Молчание в комнате разбавлялось только задумчивым чавканьем Чонгука, который теперь вглядывался в занимающееся за окном солнце, уже игриво выглядывающее из-за пологих склонов засыпанных кустарниками и камнями холмов.       — Как там щенок? — Юнги не решил разрядить атмосферу — больше не мог слушать звуки рта, которые издавал его задумчивый и проголодавшийся сосед.       — Вот это тебя не касается. — Чонгук зло ухмыльнулся, быстро засунув в рот последнюю корку, присыпав ее горсткой на удачу найденных в кармане орехов.       — Я до сих пор пытаюсь понять, что тебя связывает с ним, но не нахожу абсолютно никаких точек соприкосновения. Честно признаться, это очень занимательно.       — Ты не узнаешь. — Чонгук спокойно и самодовольно улыбался. — Никто не узнает, пока я не добьюсь своего.       — А я чем успел провиниться, что ты отказываешься мне доверять? — Юнги приподнялся на локтях.       — Тем, что будешь спокойно стоять в стороне, пока всё на твоих глазах будет гореть. — Чонгук улыбнулся невозмутимо, но потом дернувшиеся вверх уголки рта придали выражению его лицу зловещую хитрость. — Я найду способ тебя спалить.       — В таком случае, найди способ, чтобы самостоятельно осуществить свой гениальный план. — В голосе Юнги слышалось раздражение, подернутое ленивой и не угрожающей жизни паникой, и он перевернулся на бок, подложив под щеку руку. — Если ты не заметил, я помогаю тебе.       — Вот ты и определился со стороной, котик. Обещаю, когда я получу власть, ты будешь моей правой рукой.       — Надеюсь, член ты тягаешь левой. — Юнги зевнул, пытаясь скрыть своё беспокойство, вызванное угрозой Чонгука.       Он был удивительным, и Юнги, который был на семь лет старше, оставалось только гадать, когда Чонгук был настоящим, а когда мастерски переодевал прямо на глазах у изумленной публики очередную маску, которая идеально ему подходила. Старшему удавалось видеть его уставшим, расстроенным, злым, но его не покидало ощущение, что всё это Чонгуку не принадлежало. Первое заклинание, которое он выучил, как только ему исполнилось тринадцать — защита собственных мыслей от проникновения в них с помощью колдовства. Это был его первый амулет, который он сделал тайно и под бдительным присмотром Юнги, который затем, узнав случайно о его планах, понял, для чего это было нужно. И всё равно Чонгук был закрытой книгой в роскошном кожаном переплете.       — А как думаешь, увидев огонь, он бросится к отцу или в лес? — Чонгук поднялся, смотря на Юнги, прищурившись.       — Чтобы он бросился в лес, нужно его от отца огнем отделить. И вообще — я не понимаю, зачем так много лишних телодвижений.       — Потому что он будет прятаться в доме, а я не могу ждать времени, когда он захочет прогуляться. Даже если в обществе отца. — Чонгук ухмыльнулся.       — Кстати, об отце — тебе стоит вернуть медальон на место, потому что совсем скоро Верховный будет пересчитывать реликвии и трофеи, а сколько бы ты не таскал измазанных в крови тряпочек…       — Это мой медальон! — Чонгук неожиданно зло огрызнулся, и Юнги вновь приподнялся на локтях, чтобы убедиться в том, что ему не показалось. — И я не собираюсь его отдавать. Они прятали его просто потому, что догадывались, что он всё знает, надетый мне на шею в день, когда мне исполнился год. Сами не могли посмотреть, потому что он был заговорен на кровь. Мою кровь. И… — Чонгук вдруг стих, задумчиво прищурившись. — А если я верну похожий? Они же всё равно не чувствуют от него магии.       — Магии не чувствуют, но колдовство твое учуют за тысячу шагов. — Юнги вздохнул, затем нехотя и медленно поднявшись. — Я прикрою тебя. Скажу, что взял для изучения. Они всё равно так и не смогли заглянуть вглубь камня. А ты... — Юнги ткнул в Чонгука пальцем. — Мог бы и рассказать мне, хотя бы в общих чертах, что там…       — Прошлое. — Чонгук сказал это достаточно резко, чтобы Юнги не стал дальше настаивать.       Чонгук впервые увидел его в руках у Юнги, когда тот раскладывал в библиотеке различные магические и просто найденные при странных обстоятельствах предметы. Медальон был простым, как будто сделанным вручную только обучающимся ювелирному ремеслу человеком или магом, не подавая признаков колдовства. Чонгук попросил его подержать, чувствуя как маленький плоский, и при этом невесомый камень, находящийся внутри простого золотого обруча и закрепленный подвижно на тонком шарнире, нагрелся. Он сказал об этом Юнги и тот разрешил его забрать, до этого удостоверившись, что магии, способной навредить, в нем не было. Либо она была скрыта слишком глубоко в переливающихся туманной синевой гладких полупрозрачных гранях. Тогда Чонгуку исполнилось тринадцать. И с тех пор этот медальон находился у него. В нем была его память.

***

      Джин сидел в кровати, непонятно сколько времени пытаясь собраться с мыслями. Ему снился кошмар? На лбу выступила испарина, спина была липкой от пота, а руки еще какое-то время подрагивали, стоило только ему поднести их к лицу, чтобы получше рассмотреть эту невнятную и необъяснимую дрожь. Что ему снилось? Ему снилось что-то важное, но он не мог вспомнить.       — Джинни, пошли завтракать!       Хоби влетел в комнату, забыв постучать, зацепившись за дверную ручку наспех подвязанным поясом домашних широких штанов. Он явно собирался провести время в их библиотеке, выложив перед собой книги, поставив обе ноги на стул, прижимаясь к его спинке, сосредоточенно прикусывая большой палец в перерывах между шепотом и взмахами рук. Что же ему снилось?..       — Ты чего такой рассеянный? — Хосок, освободившись, присел на край кровати Джина. — Плохой сон? Мне снилось, что все фрукты в кладовой поели муравьи, и узнал я об этом, когда взял спелый нектарин, разломал его пополам, а он поломался вместе с косточной, и оттуда хлынули муравьи и жуки! — Хосок забавно округлил глаза, затем скривившись. — Наверное, слишком переволновался накануне.       — Я сейчас. Пять минут. — Джин всё также рассеянно улыбнулся, и Хосок, не думая ему мешать, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Наверное, сегодня Джину тоже придется поучиться, потому что выходить за пределы дома ему не хотелось. Он не помнил свой сон, но его инстинкт, запомнивший, как сильно колотилось его сердце после пробуждения, кричал о том, что всё теперь было опасно. Возможно, даже спать. И ему нужно было с этим что-то сделать.