jaundice

      зависть душит — сдавливает горло склизкой удавкой, лишая кислорода, и постепенно внутри крошатся остатки былого спокойствия. зависть выявляется через зубной скрежет, через сдавленные рычания, когда эти двое остаются в душевой общежития наедине — будто Риндо не знает, что там они предаются любви. как будто он не слышит их стоны наслаждения, пробивающиеся из-за двери, под которой он стоит, кусая губы до кровоточащих уродливых ранок. да и сам младший Хайтани чувствует себя уродом — запятнано-искажённо-неправильным. иначе Ран никогда бы не предпочёл Мицую ему.       но Ран предпочёл — а это значит, что Такаши лучше. Такаши красивее, Такаши интереснее, Такаши достойнее.       Риндо был уверен, что Ран не может никому принадлежать — ни физически, ни духовно, вообще никак. он принадлежит только самому себе, подчиняя других и не сгибаясь под кем-то. проблема в том, что даже в этом он жестоко ошибался.       он принадлежит лишь самому себе. он может сказать, что ты принадлежишь ему, но ты не сможешь сказать то же самое о нём, — выплевывает Риндо в лицо Мицуи снисходительно-гадко-надменное, когда тот спрашивает о Ране и его привычках, желая узнать о нём больше. его сиреневые глаза удивленно округляются, брови взлетают вверх. и этот взгляд... обжигает младшего из Хайтани. смотреть в лицо человека, который смог добиться того, чего не смог ты — величайшее из унижений. и смотрит Мицуя не злобно, как хотелось того Риндо, а с сочувствием. унизительным сочувствием, будто желая проткнуть не только сердце, но и спину, просунуть раскалённое лезвие превосходства как можно глубже, разрывая его полностью, не оставляя шанса на спасение. этот взгляд вызвает в груди Риндо патологический страх, непринятие факта надламывается, стремительно превращаясь в упрямое неподчинение, удушливо взвывающее к голосу разума, который перекрывает липкий слой завистливого озноба.       зависть песчано хрустит на зубах, алмазной крошкой разъедает всё внутри, как кислота, как хлорка — но она не очищает, она уничтожает до кровоточащих грязно-коричневых дыр на воспаленном клубке пульсирующих нервов, который бьётся у него в груди. кажется, когда-то этот клубок был его сердцем.       Риндо отдал бы всё и даже больше, лишь бы на мгновение оказаться на месте Такаши. когда Ран, прижав его к холодной стене душевой, ласкает пальцами пульсирующий член, когда его язык рисует горячие узоры на шее и острых плечах, когда он одним толчком входит в него, даря ощущение наполненности, когда стонет в ухо признания, перехватывая запястье и целуя его сухими губами, проезжаясь головкой члена по простате под призывные поскуливание и всхлипы одобрения — всё это Риндо наблюдал, жадно впитывал в себя, наслаждаясь хотя бы тем, что видит. и рука быстро, рвано ласкала вставший член, стоило только подумать ненароком о том, что на месте Мицуи мог бы быть он. что Ран мог бы подойти к нему также, поцеловать также жадно и страстно, мог бы притираться своим членом к его, начиная двигаться и одновременно с этим не переставать ласкать его лицо губами и языком. и тогда бы Риндо прошептал слова блядской любви ему в ухо, лизнул бы его в шею, как кошка, прямо туда, где синело устье вены и начиналась чернильная татуировка, прикусил бы острую выпирающую ключицу зубами, оставляя на нём свой законный след, чмокнул бы, утыкаясь носом в пересечение линий любви и жизни.       в этот момент Риндо не глодала зависть хищным зверем — только потом, когда он просмотрел на руку, испачканную в собственной сперме, она вновь охватила его с головой, вонзила отравленные когти в клубок сердца, выпустив их до предела, оставляя после себя лишь кровавые волокна неразделённой любви.       — чёртов Мицуя, — шипел он, прислонившись к холодному металлу шкафчика, когда вновь не заставал Такаши и Рана в главном зале общежития или комнатах. когда видел характерные синяки на шее, руках и бёдрах во время купания в общей ванной. когда эти двое шептались о чем-то в стороне, не обращая внимания на окружающих. они поглощены друг другом, а Хайтани поглощён ими. он наблюдает, принюхивается по-пëсьи, жадно ловя каждое изменение в их отношениях, прощупывает почву, пытаясь узнать их нынешнее состояние — злятся они друг на друга или только что потрахались, есть ли между ними вообще любовь или это только лёгкий секс без обязательств.       и Риндо, вновь и вновь прикусывая щеку изнутри, стирая губы в мясо, понимает: они любят. даже не так — старший любит. а младший тонет в этих вязких мыслях, как рыба в нефтяной луже, разлившейся на воде — полумертвый, обезумевший, отчаянно никчемный, жалкий. и завидует, завидует, завидует Мицуе из-за того, что он оказался на месте, которое должно было принадлежать ему.       но Ран предпочёл ему Такаши.       несправедливое, тупое решение.       — ты любишь Рана? — спрашивает Мицуя тихо, подойдя к нему однажды после душа. Риндо сжимает губы, улыбка больше не озаряет его по-детски невинное и глуповатое лицо. и смотрит на Такаши — глубокие, океанские глаза с сиреневым налётом по ободку радужки, смертельно бледная кожа, изящный изгиб плеч и шеи, ручьи вен, растекшиеся по периметру всего тела, губы в ранках, укус на мочке уха, засос на ключице слева. у зависти Риндо необыкновенно красивое лицо.       «это должен был быть я. ты заняла моё место, чертова гиена».       — с чего ты взял? — голос дрогнул — Мицуя всё понял.       — так да или нет?       — это не твоё дело, Такаши.       — как раз-таки моё. мне не нравится то, что ты делаешь.       — я не делаю ничего, что могло бы тебя касаться, Мицуя, — от громкого хлопка дверцы тот вздрагивает и хмурится. Хайтани смотрит с завистью, отчаянно маскируя её под ненависть. но не получается — ненависть и зависть разные чувства.       — делаешь, — Мицуя упирается рукой в стену, снова гремя металлом шкафчиков. Риндо скалится, готовый наконец изуродовать это чистое личико Рановой зависимости. — ты сталкеришь меня и своего брата. прекрати это. твоё поведение начинает бесить, Риндо.       — да пошёл ты, грязная шавка. я брат Рана и не могу быть для него кем-то лишним.       — можешь, Риндо. потому что Рану ты не нужен. ему нужен я и никто больше.       после этого Мицуя уходит, хлопнув дверью раздевалки. и оставляя ошарашенного Риндо кусать губы — и уже не от зависти.       а от отчаяния.       потому что у правды удивительно красивое лицо.