Выстрел в пустоту

Лучи искусственного света едва падают на часть трибуны, где танцовщица нарушает сонную атмосферу клуба резким стуком каблуков. Никаких признаков бурлящей городской жизни — неторопливая музыка, седой занавес от кальяна, чьи-то глухие голоса. Всё сливается воедино, словно капли краски на палитре, и образует один оттенок; еще пока непонятный, не имеющий точного названия или цвета. Непримечательное пятно, вносящее в жизнь некое разнообразие. Пенелопа, закинув предплечье на спинку бархатного кресла, покачивается в такт играющей уже третий раз подряд песне и прожигает взглядом барную стойку. Новый вечер — новое заведение. Под боком устроилась рыжая макушка, дёргающаяся от малейшего движения Вассерфаль, напротив — несколько мальчиков. Объекты их внимания в корне отличаются от интересов девушки: заметно, как их глаза цепляются за каждую проходящую мимо фигуру. Периодически от них исходят то лёгкий свист, то дурацкие улыбки. Напоминают школьников, впервые отпросившихся у родителей на ночь. Им-то что? Развлечься, хорошо время провести, найти приключений и лишних забот. Пенелопа такое не любит. Не понимает она, как людям так просто даётся и не надоедает подобный досуг. Ей бы отвлечься от повседневной суеты, мыслях о работе и жизненных неувязок. — Такие вы все примитивные, — выдыхает она в полголоса не то случайно, не то нарочно, а затем делает глоток чего-то(чего именно, конечно, сама уже не знает) кислотного, неоново-синего. — Как думаете, чему равняется вероятность того, что после этого пойла мои внутренности начнут светиться? Было бы забавно... — не дожидаясь ответа смеётся себе под нос. — Лулу, не начинай. Давай обойдёмся без твоего ворчания хотя бы одну ночь? В конце концов, мы все пришли отдохнуть. Тебе бы тоже не помешало, — тихо отзывается из-под руки Амелия, недовольно сморщившись. — Ну а чего ты хочешь, м? — девушка лениво потирает переносицу и сильно в слова не вникает — вновь погружается в свои фантазии. — Уверена, что хочешь знать, чего я хочу? Страшные вопросы вы, мисс, задаёте, — мурчит рыжая, ногтями царапая бледную кожу. Впрочем, кто бы сомневался. — Согласна. Не думаю, что я хочу это знать, — Вассерфаль скованно отстраняется, немного ёжится. Сердце делает кульбит, а затем и ещё один: прикосновения проникают под кожу, прямо в вены, словно яд. Они отравляют. — А если серьёзно, то...посмотри на себя. Сколько можно тухнуть? Найди себе кого-нибудь, оторвись наконец. Твоя мыльная серьёзность погоду за окном не поменяет. Можем отойти, если тебе так... — рот ей закрывают уже ладонью. — Эй, подожди-подожди. У меня нет настроения, ладно? Кто-нибудь мне не нужен. Если ты не понимаешь, то лучше промолчать — формула проста, бери и пользуйся, — притуплённо огрызается Пенелопа, вытягиваясь в кресле по струнке. Говорят, что за чёрной полосой идёт белая. А как же быть, если она вроде как и наступает, но настолько мимолетно, будто слабый летний ветерок; до ужаса приятный ветерок, но слишком краткосрочный, хоть и заметный. Потом опять холодная буря, заставляющая продрогнуть до самых костей. Больно осознавать, что счастье нужно заслужить и за него нужно отчаянно бороться. Действительно больно. И ведь эта боль не даёт спокойно жить: есть, спать, общаться с людьми, выходить из дома, да и просто говорить. Эта боль, как морозилка — ты замерзнешь от собственных мыслей и прикосновений, захлебнешься слезами и оглушишь себя своим же криком. Действительно ли каждый человек должен пройти через боль, стоящую комом в горле и маской на лице "всё хорошо", лишь для того, чтобы просто сказать: "Я счастлив!". Для чего? Ну конечно, безусловно, эта боль делает нас сильнее и мудрее в некоторых смыслах, но неужели нельзя этого достичь другими путями? Без страданий? Неужели она этого не заслуживает? — А знаешь что... — напряжённо шипит сжимающая кулаки Новак. Нет, Вассерфаль не знает. Пока что. Пока что она думает только о том, что Амелия напоминает маленького ребёнка, который просто не получил того, чего так искренне желал. — Раз ты так скучаешь по своей шлюхе, что ж ещё не побежала к ней? Как сука течёшь по ней, слюни пускаешь, летаешь где-то в облаках, ждёшь не пойми чего. Ты думаешь, я буду это долго терпеть? Или, может, с ней так же было? Тогда её поступок меня не удивляет. Нет-нет, постой, даже наоборот. Поражает лишь то, как она тебя вообще терпела. Не напомнишь, как долго ты не знала? — Закрой рот, Новак. Просто заткнись, договорились? Я сделаю вид, что не слышала этого, — девушка рычит сквозь зубы, но держится стальным щитом — успокаивает себя, как может, хотя ноги начинает сводить судорогой от переполняющих чувств. — Или что? Что ты мне сделаешь, милая? Ничего ведь ты из себя не представляешь. Это на словах все герои, а на деле что? — Амелия хватает девушку за руку. Цепляется медвежьей хваткой, острой, до синяков, пока поток слов льётся горной рекой. Стремительно, резко, опасно. Вопрос только в том, для кого, потому что уже через полминуты рыжие волосы путаются между пальцев, а их обладательница чуть не летит на пол. Негласное правило — не трогать руки. Всё равно, что пролезть в вольер к некормленой цепной собаке. — Я предупреждала тебя. Предупреждала ведь, да? Отвечай, — Вассерфаль, хватаясь за чужую шею до красных следов, вжимает девушку почти в стол. Недавно тронутое запястье пылает, будто бы его облили бензином. Ещё немного, и оно превратится в пепел. По душе гуляет смерч, вызывающий с корнем все цветы и деревья, что ранее украшали сад, скрывающий кровоточащие дыры. Пыль поднимается вверх, закрывает солнце, перекрывает доступ к кислороду и туманит рассудок — не остаётся ничего кроме чистого желания наказать. Наказать за слова, за эмоции, за долю правды. Или же за правду? Додумать Лу не успевает, ведь её тоже тянут вниз, на холодный кафель. Рвут любимую блузку и грозятся вырвать волосы. — Ненавижу тебя, слышишь? — доносится извне болезненно и так отчаянно, что скулы на секунду сводит. Дальше девушка помнит смутно — в голову ударяет окончательно. Обрывками всплывают сильные руки, цепляющие её под пояс, мужские возгласы, даже чьи-то слёзы; её, старательно оттаскивая в сторону, трясут за плечи, просят посчитать пальцы, щёлкают перед самым лицом. — Порядок, — отмахивается она машинально. Тело уже не на шутку трясёт, злость бьёт ключом. Кажется, ещё немного, и она потеряет сознание. — Я держусь, всё хорошо, отпусти, — начинает канючить и толкаться, намекая на то, что сейчас ей необходимо как минимум в уборную. Торопится скрыться, сбежать от толпы и глаз невольных зрителей. Отказать не просто — юноша, услужливо подпирающий её плечом, сдаётся. Уходит разбираться с остальными, проводив Вассерфаль до нужной комнаты лишь взглядом. — Хорошее развлечение на вечер. Внесла истинное разнообразие. Хоть в цирке работать, — с нотой истерии усмехается девушка самой себе, подходя к зеркалу. Напротив неё возникает кукла. Эдакая марионетка с большими шоколадными глазами: немного красными, тусклыми. — Так ведь просто оценивать ситуацию, основываясь на собственных доводах. Раскидываться громкими словами и заявлениями, эмоциями. Всё так просто, да, — пальцы сжимают белоснежный мрамор раковины с такой силой, что перенимают её цвет. — Зато, когда человек становится частью тебя, всё уже не так легко. Ты идёшь домой и думаешь о том, что обязательно расскажешь ему о происходящем. Думаешь обо всём, но только не о том, что этот человек больше не придёт, — искусанные губы растягиваются в улыбке. В груди что-то ёкает. Пенелопа мотает головой, как бы отгоняя дурные мысли вместе с тоской, старается собраться, вернуть на лицо выточенную из камня маску. Однако всё тщетно: тушь, будь она проклята, немного смазывается, и стрелки больше не выглядят чёткими. Под гнётом тяжёлого дня блекнут тени. И для кого только потела с раннего утра? Со стороны двери доносится плаксивый скрип. Из-за неё выглядывает рыжая макушка. Поняв, что Вассерфаль она наконец нашла, Амелия начинает уверенно шагать, пока не подходит почти вплотную. — Тебе стоит научиться закрывать двери, —шипит та на ухо. — Мы закончили, — Пенелопе бы отвернуться, да хочется детально рассмотреть результат её работы — нос сломан точно, на шее царапина. Пойдёт. — Говори за себя, солнышко, — девушка чувствует, как Новак прижимается к ней всем телом, и её рука ложится на внутреннюю сторону бедра. — Нет, Ами. Нет, — снова начинает трясти? Она наивно зажмуривается и хочет посчитать до трёх. Может, всё происходящее — плод её больной фантазии, обычный ночной кошмар. Не хочется — до тошноты — чувствовать чужое тепло. Особенно в эти минуты. — Такая ты интересная. То Новак, то Ами. Никак не разберёшься, да? Может, мне нужно стараться больше, чтобы помочь тебе? — пальцы настойчиво поддевают резинку джинс, вторая рука уже где-то на талии. Пенелопа, вглядываясь в отражение, спешит остановить её. Страшно. Пугающе страшно, одиноко и одновременно трепещущее пугающе грустно. Воздух вылетает из лёгких и, о, Господи, она не может сделать ни вздоха более. И сил хватает лишь на сдавленный хрип: — Отойди. — Знаешь, когда ты схватила меня..кажется, я возбудилась. Представляешь? — девушка будто не слышит — витает в собственном бреду и не считается с моралью. Продолжает брать Вассерфаль в плен, тесня к стене. — Ты больная! — взрыв. Это самый настоящий взрыв, извержение Кракатау. Она, не выдерживая напора, бьётся, словно пойманная в клетку птица, толкает отчаянно и даже остервенело. Из комнаты вылетает без оглядки. Не понимает, как ещё держится на ногах, ведь те давно уже напоминают вату(сладкую), но к выходу проскальзывает за доли секунды. И не важно, что под недоумевающие взгляды доброй половины посетителей. Что им, в конце концов, до происходящего? Влюблённым в кого-то, кто в них влюблён в ответ, улыбающимся первому летнему дню и поющим громкие песни. Девушка проваливается в бархатные объятия синей ночи, стоит только хлопнуть за собой дверью; пожалуй, единственное напоминание о своём недавнем присутствии, которое хочется оставить. Свет фонаря медленно угасает к рассвету, и мотылёк одиноко кружит рядом с ним. Вассерфаль, тяжело дыша, облокачивается на кирпичную стену, слепо всматривается в пустеющую дорогу. Накопленная усталость наконец даёт о себе знать — в голове мгла, обрывки слов на границах сознания бьются друг о друга. Мёртвые не любят. Конечно, ведь сердце их сгнило, рассыпались на части, стало кормом для червей. Ну а что тогда она? — почему, почему до сих пор, когда пытается заснуть, совсем непроизвольно вспоминает всё самое светлое, что случалось в жизни? Она почти соскальзывает на бетонные плиты, не думая ни о сохранности парадной одежды, ни о собственном состоянии. Будто бы бьётся коленом, но не ощущает этого — боль физическая никогда не встанет на одну ступень с душевными терзаниями. Пальцы нащупывают в кармане джинс пачку Marlboro. Лу обнаруживает там последнюю смгарету, но не скупится — машинально поджигает, закуривает совсем уж жадно. Однако счастье оказывается недолгим. Глоток воздуха персональной формулы по-наглому отбирают и тушат о сталь близстоящей урны, что заставляет рефлекторно вжаться в стену. — Как дела? Очнулась? Я ведь всегда говорила, что ты злоупотребляешь — раздаётся откуда-то сверху так бодро и непринуждённо. Ещё бы немного, и суть вопроса дошла бы до головы. Но это не так важно, ведь сам голос кажется Пенелопе до скрежета зубов знакомым. Не без усилий она поднимает глаза, слегка прищуриваясь; под светом фонаря перед ней предстаёт, буквально снисходит с небес нечто, что напоминает ангела: волосы цвета молодой пшеницы, голубые глаза, пухлые губы, что выделяет яркий оттенок помады, нежные черты лица. Где-то ведь это уже было.. Не хватает нимба. Впрочем, контур света вполне справляется с поставленной задачей. — Лучше было только во сне, — наигранный смешок и взгляд в никуда. Вассерфаль в смятении пытается подняться, но равновесие поймать не удаётся. Как итог — её ловят прямо в руки. Она, хмыкая и сопя, крутится, оказывает сопротивление, которого, конечно, недостаточно: держат-то крепко, у груди, словно маленький ребёнок плюшевого медведя. — И зачем? — снова эти вопросы. Девушке они уже поперёк горла. Хочется сесть в первую попавшуюся машину и уехать подальше. Подальше — на необитаемый остров. — Так правильнее и лучше? — она выгибает бровь, намекая, что у собеседницы беда с построением логических цепочек. Хотя сама пальцами хватается за спасательный круг в виде ткани вечернего платья, тянет на себя. — И для кого же? — омуты напротив загораются, отчего тело пробирает мелкой дрожью. Отвратительное ощущение. Так умеет только она. Только грёбаная Кёлен. Только Кейтлин. — Для меня, очевидно, — чувствует, как её ненавязчиво, но уверенно подталкивают в сторону парковки. Интуитивно начинает искать синюю ауди, даже метаться — эту машину, сколько бы она не пила, узнает из тысячи других таких же. — Какое громкое заявление. Тебе стало заметно лучше, — блондинка не упускает возможности съязвить и глаз не сводит с лица Вассерфаль. Всё ищет, за что зацепиться, однако кроме немой паники не находит ровным счётом ничего. Замечает, как девушка заламывает пальцы, цепляется за одежду, потерянно смотрит по сторонам, думает обо всём, что существует вокруг них в этот момент. Это вызывает несуразную улыбку, которую она всё же старается скрыть. — Ну конечно, тебе-то не о чем переживать.. — обиженно бросает Пенелопа через плечо, как бы между делом. Для неё эти слова не больше, чем сухой факт. Однако для её случайной спутницы они оказываются ничем иным, как красным платком перед разъярённым быком. — Подожди-подожди, — Кейтлин вкапывается на месте, лишая брюнетку точки опоры. — То есть ты сейчас утверждаешь, что я за тобой от безделья бегаю? — Она ядовито скалится и каждое слово чеканит отдельно, сквозь зубы. На щеках тут же расцветает румянец, на шее пульсирует венка, а на переносье выступают складки. — Я? Я ничего не утверждаю. Откуда мне знать, что в твоей дурной... — Вассерфаль, давно уж знающая блондинку, словно таблицу Менделеева, сразу отмечает изменения в её жестах и мимике. Делает вывод, оценив ситуацию — всё же задела, а затем тихо ликует где-то внутри, на корках сознания. Будь на то силы, она бы уже исполняла победный танец. Но без того бессвязный ход мыслей пересекают грубым толчком: несильным, осознанным(от чего даже становится горько), хотя искренним, почему Пенелопа еле удерживает вертикальное положение. — Просто закрой рот. Так будет...лучше — Кёлен хватает девушку за руку и теперь уже тащит к автомобилю, куда позже заталкивает так же бесцеремонно. В моменте она ощущается, как минное поле, отходных путей к которому в комплекте не предлагают. Хотя Вассерфаль думает, что всё проще. Она ведь тоже не одуванчик — всё видит, всё замечает, знает и понимает куда больше, чем можно представить. Устоявшиеся привычки не перебить никаким алкоголем. Но в чём тогда проблема? Наверное, в собственных принципах и гордости. В нежелании уступить, прислушаться, дать шанс прежде всего себе. — Это типа круто? Я просто не могу понять, — не выдерживает блондинка, стоит ауди тронуться с места. Та выглядит напряжённой и озадаченной, хотя Лу считает, что заслуженно. Она закусывает губу, изображает подобие размышления над ответом, но всё же решается. — Не круче, чем трахаться на стороне. Ты, полагаю, можешь дать справедливую оценку. — Почему, когда я пытаюсь нормально поговорить, ты ведёшь себя так? И потом ведь продолжаешь обвинять меня, даже не пытаясь что-то изменить самостоятельно. Я тоже не железная, Лу-лу, я устала. Я прекрасно осознаю свои ошибки. Но знаешь, в чём весь смысл заключается? В том, чтобы их исправлять. Чем я занимаюсь всё это время, ты как думаешь? — девушка выпаливает на одном дыхании, а затем отводит взгляд и сосредотачивается на дороге. Следит за каждым поворотом или светофором, но в сторону пассажирского больше не смотрит. — Можешь не отвечать, — добавляет она через пару минут безнадёжно, будто действительно устало. Вассерфаль кажется, что она в замедленной съёмке наблюдает за тем, как голубоглазая гаснет. Давняя трещина даёт о себе знать, и ей становится стыдно. На мгновение, но ужасно стыдно. А ещё жаль. Оставшуюся дорогу проводят в полной тишине. Хотя и её брюнетка почти не замечает — она, пытаясь разобраться, уходит в себя и свои чувства с головой. Сколько дней хотелось написать или позвонить, чтобы услышать породнившийся голос? Сколько ночей подряд не хотелось ложиться спать, чтобы не вставать утром с щемящей болью в груди? А самое обидное, что она так и не нашла ответы на все волнующие вопросы. Из раза в раз приходила к одному, искала корень, стремилась понять. Тяжелее дались разве что попытки смириться, что некоторые вещи знать не дано. Кёлен держится струной вплоть до самого дома. Паркуется уверенно, хотя площадка совсем небольшая, не позволяющая разгуляться, из авто вылетает быстрее, чем Вассерфаль успевает проснуться, открывает дверь и по-джентельменски подаёт руку(как раньше), слегка подтягивая к себе. Но что-то ведь всё равно не так. Это "не так" мелькает на поверхности, совсем близко, пусть пока и неуязвимо. То ли в скомканных и торопливых движениях, стоит девушкам пройти в прихожую, то ли в опущенных голубых глазах. Неужели те слова настолько тронули её? Буквально сбили до заводских настроек — иначе не скажешь, потому что брюнетка и не вспомнит, когда ей доводилось видеть Кейтлин такой*. По приезде она будто бы обнажилась; может накопленная усталость сказывается, а может и домашняя атмосфера. Не ускользают от глаз Вассерфаль и серебристая упаковка, по всей видимости, седативного препарата, который блондинка невзначай кладёт под язык. Нужно будет выяснить.. — Ты в порядке? — Пенелопа сдаётся неожиданно даже для себя. Теперь её внимание приковано к белокурому объекту, скользящему между комнатами. Он кивает, отмахивается, на ходу буркает что-то под нос. И этого для удовлетворительного ответа брюнетке недостаточно. — Ну притормози ты, эй, только ведь зашли. Не марафон бежишь, — она ловит девушку в коридоре, вынуждая остановиться. Выжидает, старается не давить и не нарушать границы, которых хватает для статуса обычных знакомых. Ещё и количество выпитого даёт о себе знать — картинка слегка плывёт, перед глазами время от времени разливаются цветные пятна. — Я тебе постелила в гостевой, дорогу знаешь. Душевая и кухня в твоём распоряжении, не стесняйся. Я буду у себя, если не возражаешь, но вдруг что — заглядывай. Хотя некоторым тоже не мешало бы как следует отдохнуть, — Кёлен диктует будто заготовленную на листке речь, переминаясь с ноги на ногу, и хочет уже поскорее скрыться в одной из спален, да не выходит: её настойчиво теснят к стене, из-за чего в воздухе зависает всё напряжение. — Ты сама начала, а теперь сбегаешь. Даже не смотришь на меня. И зачем те таблетки? — Лу, вживаясь в роль маленького ребёнка, не унимается. Замечает смятение напротив, и это лишь больше её подстёгивает. — Доброй ночи, Вассерфаль, — девушка не выдерживает. Она, неуклюже выбираясь из "объятий", отворачивается, а затем спешно закрывается в кабинете. Переборщила... Ну и пусть. — Спокойной, — всё же отвечает брюнетка в закрытую дверь и направляется в предоставленные на эту ночь покои. Ну или... утро. — Плевать, — подытоживает она свои мысли, пока скидывает одежду куда-то на пол. Порядок — явно не её друг на ближайшие время. — И кто её укусил только? — Пенелопа продолжает ворчать даже тогда, когда с головой уходит под одеяло. Прошло достаточно много времени, счастливых и не очень моментов, где казалось, что от тоски не осталось и следа. Но прямо в эту минуту она лежит в когда-то своём втором доме, за стенкой находится человек, которого больше нельзя называть любимым, и в голове смута. Эмоции перемешались подобно краскам на палитре, и кто знает, что преподнесёт новый день. Она уже ни в чём не уверена. Брюнетка лежит без сна ни в одном глазу долго. Может быть час, а может и три — не разобрать. Хочется в душ, под кипяток, который сожжёт грязь и мысли(хотя всё одно), притупит воспоминания, до боли распалит кожу. Но и будить белобрысую бедолагу не хочется. Истинная причина, по которой та в поздний час оказалась в местах, где Лу спрашивала свой досуг, так и останется загадкой. В какой-то момент девушка всё же начинает дремать: веки предательски подрагивают, и тело выглядит расслабленным. А ещё слышно сиплое сопение, доносящееся откуда-то из-под ткани. Идиллия продолжается до тех пор, пока в соседней комнате не раздаётся грохот. Душевный такой, резкий, как выстрел, пугающий. — Что за Чёрт?.. — Вассерфаль вскакивает с кровати, не теряя времени на анализ окружающего пространства, спешит к выходу и панически перебирает варианты сложившейся ситуации. Грабят? Убивают? Или может.. Додумать только не успевает: почти у дверей находит разбитый ночник(что странно, ведь Кейтлин никогда не могла заснуть с источником малейшего луча света и старалась истребить их из зоны досягаемости), подушки раскиданы по полу, а на уровне глаз ощутимо содрогается тело, укутанное в простыню — картина не из приятных. По крайней мере для Пенелопы. — Кейт? Кейти? — она зовёт осторожно и ласково, будто котёнка, которого напугала гроза. — Всё в порядке? — в ожидании ответа она усаживается на пороге, поджимая колени к груди, и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит, прожигает взглядом пары карих, хочет защитить или спасти от всех кошмаров и невзгод, но подступить ближе не решается. Просто не знает, как правильнее. Она ведь тоже...устала. Сомнения откидывает минут через двадцать — в тот момент, когда блондинка вновь беспокойно ворочается, а затем невнятно хрипит. — Хей..ну что такое? — Вассерфаль, подкравшись на цыпочках, бесшумно укладывается рядом с Кёлен, прижимаясь грудью к спине, обхватывает её одной рукой и, зарывшись носом в пшеничные кудри, дышит в затылок. — Тише, — шепчет она успокаивающе. Едва касается обнажённого плеча, ведёт дальше — к ключице. А внутри неумолимый жар. Такой же, как искрился зимним утром, когда Лу просыпалась нарочито раньше, чтобы просто смотреть на то, как блондинка спит, сжимая ладони и морща лоб. Сейчас же кажется, что, попроси девушка достать кровавый алмаз из самого сердца Африки, она бы отправилась за ним босая. Скажет прыгнуть под поезд, чтобы достать какую-то глупость по ту сторону рельс, — и она, не задумываясь, сделает шаг. Даже пришьёт себе веки первой попавшейся иглой, лишь бы никогда больше не отводить взгляд. Всё, что придёт в белокурую голову, если она больше не будет выглядеть...так. — Это кошмары. Обычные ночные кошмары, Вассерфаль. Я справлюсь, иди отдыхай, — Кейтлин подаёт голос через пару мгновений. Оборачивается к брюнетке медленно — глаза, налившиеся слезами, болезненно блестят даже в кромешном мраке. И ей за это бесконечно стыдно. Стыдно, что приходится предстать в таком виде, выбирать между сердцем и мозгом — просит уйти, хотя сама льнёт ближе, желая забрать себе хоть каплю тепла. — Ты поэтому таблетки пьёшь? Против обычных кошмаров, насколько я знаю, лекарственные препараты не выписывают, — Пенелопа, проигнорировав попытки отстраниться, держит увереннее, сбежать не даёт. Она принципиально докопается до правды. — Что ты делала у нас в такое время? Ощущение, будто происходит что-то, что связано со мной, но я об этом не знаю, — девушка тяжело вздыхает, когда чувствует, как напрягается блондинка. В яблочко? — Я пытаюсь сказать тебе об этом уже...м-м, полгода? — Кёлен боязливо вжимается в девушку, словно растворяясь в ней. — Давай спать, пожалуйста? У меня нет сил, Лу — она обвивает талию Вассерфаль холодными руками, а затем отпускает протяжный стон, что больше напоминает всхлип. Немного ежится, прежде чем спокойно устроиться у брюнетки под боком, но не произносит ни слова — тоска в горле скребёт у обеих. — Боюсь, предстоит тяжёлый и долгий разговор.. — последнее, что говорит Пенелопа за эту плавно перетекающую в утро ночь. В сон они проваливаются быстро и практически одновременно — каждая, правда, под мелодию собственных мыслей, надежд и веры.