Выстрел в пустоту

Секунда, И её, марионетку, не принимая за человека, в грубой форме отталкивают в сторону. Секунда, И люди в отпаренных, ангельски чистых халатах окружают бездыханное тело, словно оголодавшие стервятники. Секунда, И мыльная белена окрашивается в алый. Даже некогда цвета морских глубин глаза наливаются адским вином. Секунда, И... Раскат грома, больше напоминающего насмешку. За окном барабанной дробью плачет дождь, и листва, уже практически опавшая, дрожит под его напором. Прошедшие тёплые дни в мгновение превращаются в сегодняшнюю серую мглу. Хотелось бы верить, что сырость на подушке — часть коварного плана непогоды. Пенелопа, сжато подавившись собственной рвотой, резко поднимается над постелью на локтях. Потерянно осматривается, не упуская из виду ни сантиметр пространства. В голове глумится плёнка — по её рукам, ныне заходящихся в треморе, бегут кровавые дорожки: забиваются под ногти, блестят, обволакивают бледную кожу. А в голову ударяет понимание — не её. Дорожки не её крови. Примятое, пусть и оледеневшее место под боком пустует, что говорит о бесстыдном побеге блондинки. И Вассерфаль искренне не знает, чего бы хотела больше — ранним утром встретиться с источником боли лицом к лицу, будучи обнажённой и телом, и душой, или прежде наглотаться гордого одиночества для смелости. Лишь в одном девушка готова поклясться наверняка — Кёлен прячется где-то внизу. Не ушла бы без предупреждения. Так — никогда. Хотя... В груди от лишней мысли предательски подламываются рёбра. — Хотя, Вассерфаль, я бы на твоём месте не была настолько самоуверенной, — бурчит она себе под нос, пока в спешке натягивает футболку. И всё же права — Кейтлин стала для неё олицетворением элемента неожиданности: яркой, громкой, внезапной, застающей врасплох. В зубах приносящей крылья и после лично распарывающей их на части. И если Пенелопа подумает сказать, что ей это не нравится — она позволит разбить себе нос. Несмотря ни на что. По лестнице спускается аккуратно, крадучись — спугнуть жертву в самом начале охоты было бы глупо, и попутно размышляет, с чего начать диалог, с какой стороны корректнее подойти. Поведение белокурой озадачивает, почему смесь противоречивых чувств близится к температуре кипения. Вместе с этим, конечно, в воздухе повисает вопрос о том, есть смысл вообще что-либо выяснять, ведь подобные вещи в своей жизни девушка ранее не жаловала. Гадостное ощущение, когда она точно знакома и с добром, и со злом, но всё так глубоко внутри, что дотянуться до их понимания невозможно. Невозможно снова примерить на себя чистое состояние какого-либо чувства, потому что Пенелопа помнит факт его наличия, а не то, как с ним сосуществовать. Не может. Единственная оставшаяся на поверхности клубка ниточка - горькая обида, мешающая это всё распутывать. На кухне она обнаруживает только пыхтящую турку, которую тотчас торопится снять с плиты: та грозится расплескать содержимое по поверхности грязными кляксами. — Дожили. Ну это уже перебор, — нарочито громко высказывает своё недовольство девушка, обратив внимание на шум в ванной. Кажется, пару минут назад она слышала льющуюся воду. — А вот и попалась, — шепчет поддетая Вассерфаль, монотонно разливая кофе по кружкам. Сколько бы времени не прошло, эту привычку оставить не может — кофе на двоих всегда был маленькой нежной традицией. Их совместная жизнь вообще состояла из череды хрупких мелочей, делающих её неповторимой и такой прекрасной. Жить ради разговоров далеко за полночь, открывая друг другу души, жить, чтобы помогать другому не упасть. Да, настало время вспомнить давно незабытое старое. И, в конце-то концов, за своим рыцарем хочется поухаживать. Не зря же Кёлен в ночи притащила блудницу в свой дом. Но, стоит Вассерфаль устроиться в по праву принадлежащему ей кресле, как сердце с глухим свистом уходит вниз, прямо в пятки. Объяснение тому элементарно — стоит прямо перед ней, обернутое в махровое полотенце, которое, если говорить откровенно, не справляется со своей функцией. — Уф, — только и может произнести девушка, нескромно оглядывая предмет своих воздыханий. Проскальзывает ощущение, будто она вновь увидела настоящий природный свет, коего и с факелами на краю Земли не сыщешь: веснушки, созвездиями усыпающие острые плечи, ведь Кейтлин всегда грешила дефицитом в весе, пшеничные, золотом отливающие мокрые волосы, что так и липли к румяным щекам, эти чертовски манящие ключицы, о которые по ощущениям можно было порезаться малейшим касанием. Целиком девушка напоминала солнце, спустившееся с небес в подарок заплутавшим среди бренности мира душам. И всё ничего, Вот только от пристального взгляда Вассерфаль не утекают сине-зелёного оттенка пятна на шее, история появления которых вполне очевидна. — Время зря не теряешь? — ядовито язвит, скалится, шипит подобно котёнку, а затем сама этого же и пугается. Сердце вырывается из плена тела вместе со всей кровеносной системой. Оно жалуется, что не может спать, вечно видя голубоглазую во снах, чувствуя её губы поверх, смахивая выдуманные слёзы с ресниц. Оно хочет сказать, что любит настолько сильно, насколько хватает его возможностей, насколько хватает места в нём, чтобы впустить человека и больше не показать остальному миру. Но гордость — своеобразная особа, со своими нравами и принципами. Больно говорить, потому что её крик днём и ночью оглушает, разрушая внутреннюю составляющую на отдельные клетки, наполненные солью. — Тебе бы уже усмирить свою фантазию, Пенелопа, — подходя вплотную чеканит ответ Кёлен. Лёгкий аромат хвои дурманит рассудок: хочется вцепиться в неё, придушить, напугать, забрать наконец её всю, без остатка. Но вместо этого девушка, пряча руки за спину, вытягивается в струночку. Соблазн велик. — Сама прогнала, а теперь чего-то добиваешься. Или я ошибаюсь? Поправь, кто же мешает.. — Кейт, позволившая себе наклониться так, чтобы губы едва касались мочки уха, играет. Шепчет зло, но не в обиду — сама защищается, красным маркером очерчивает границы. Только ей решать, как далеко они зайдут. А девушка напротив и пошевелиться не может. Дышит тяжело, с большими паузами, не моргая. Мысли птицами разлетаются в тишине сознания; ровно до того момента, пока та всё же не решается. Хватает мгновения, и она уже бесцеремонно теснит блондинку к стене, налегая на её губы с глухим рыком. Пальцы, гуляющие по чужим руками, отчаянно крепко цепляются за запястья. Но этот поцелуй не похож ни на один из тех, что у них были раньше — он до краёв переполнен скорбью. Безнадёжно утекает от Вассерфаль, как песок в часах. Она не чувствует ничего, как бы не старалась искать. Кейтлин не отвечает ей, не поддаётся на мимолётную слабость. Это не просто злит. И не заводит, нет. Задевает. — Дай пройти, — Кёлен говорит так, словно на отказ не рассчитывает вовсе. Пенелопа не посмеет ослушаться, ведь чувство вины — незатянувшийся в своё время шрам. Стоит поддеть, и он разойдётся по краям подобно сломанной молнии на куртке. — Заставь, — бросает дерзко, однако взгляд всё же отводит. В этом вся её суть: Может бесконечно долго противиться снаружи, но внутри давно потерпела поражение. Поняла, приняла и простила. Яркая противоположность голубоглазой. И обе об этом знают. — Ты уже проиграла, девочка, — отфыркивается Кейт, как-то небрежно оттолкнув от себя другую. Между ними, выхватывая землю из-под ног, образуется пропасть. Так и получается — белокурая скрывается за дверью одной из комнат, а Вассерфаль остаётся стоять на месте. Одна. Прямо как... Как и в тот раз. — Стерва. Недосказанные слова бьются друг о друга, разбивая зеркала на осколки, разрывая рот и ослепляя зелёные глаза. Они проходят сквозь поры. Как будто семилетний ребёнок играет в смерть — ложится на холодный пол, скрещивает руки на груди, задерживает дыхание и пытается умереть понарошку. Но вот тебе двадцать с лихвой, а ты так и лежишь, яростно желая встать. Возвращается Кёлен уже с иголочки. Пенелопа не в силах оторваться: её любимый голубой костюм, чёрная шпилька, макияж руки мастера. Всё у девушки спланировано, ей бы взять пример. Блондинка проходит к столу с какой-то озадаченностью, полная задумчивости. Едва пробежавшись взглядом по младшей садиться, обвивая ладонями горячую кружку. Может хоть она, пусть и с героическим трудом, тронет присохший к душе лёд? — Кёлен, — с тяжесть на понурых плечах начинает брюнетка, склеившая наконец обрывки хранившихся несколько месяцев фраз. Вот только её не слышат. Сидят напротив совершенно отречённо и неподвижно, находясь на дне собственного мира. О жизнедеятельности организма говорит разве что то поднимающаяся, то опускающаяся грудь. Хотя и так, казалось бы, через раз. — Кейтлин, — зовёт Вассерфаль вновь с некоторым усилием, даже пугаясь такой реакции. А, если быть точнее, её отсутствия. — Кейт, Чёрт возьми, да о чём ты думаешь там? — непроизвольно прикусывает губу, отчего на языке появляется кисло-сладкий привкус железа. О чём же "там" думает девушка? Она даже не знает, какой была последняя мысль. Возможно, думает о том, сколько останется часов спать, если вернуться к полуночи, или какой из четырёх постоянно носимых свитеров завтра надеть. Может и о той, кому позволяет быть в своей голове, а может и не думает совсем. Просто медленно существует. Просто падая каждое утро. Падая бесконечно. Ведь внутри, словно колючая проволока, чувствуется пуля, острая и такая горячая. — Ну нет, милая, так не пойдёт, — ворчит Вассерфаль, преисполненная очередной нобелевской идеей. Она, наткнувшись взглядом на чайную ложку, чересчур резко выхватывает её и бросает на пол. Ну должна же Кёлен отреагировать хоть на это? Должна, да?... Додумать не успевает — после плаксиво звякнувшего об плитку прибора следует громкий вздох. Краем глаза Пенелопа ловит судорожное движение и готовится победно ликовать. — Шалость удалась. Доброе утро, — с лучезарной улыбкой чеширского кота выдаёт девушка, немного наклоняясь к белокурой. Однако встречают её не столь радушно, как ожидалось пару секунд назад. — Ты больная? — вскрикивает старшая, злобно зыркнув в сторону брюнетки. — Нет, правда, объясни, ты нормальный человек? Тебе ложка что плохого сделала? — не унимается, будто бы взаправду переживает лишь за бесполезный кусок сплава. — А тебе? Я здесь вообще уже минут пять докричаться пытаюсь, — звучит недовольно, хотя Вассерфаль и не мешкается, с опьяняющим удовольствием издеваясь над Кёлен. Печаль тихо тонет в кофейных разводах на стенках кружки. — Просто позвать нельзя? Я чуть не обожглась, — напуганная голубоглазая выходку не одобряет — звон её голоса переливается подобно снегу в солнечное утро. Но чего-то не достаёт; не хватает крошечной детали, чтобы пазл сложился, чтобы всё встало на свои места. Непонятно, что делать дальше и как быть. Она все это время пыталась, боролась, и, как будто, шла не в том направлении, а сейчас думает, идти дальше или всё же повернуть назад. — О. Да, точно. Как же это я так?.. — Будь добра, возьми мусорный пакет и вынеси свои шутки за дверь. Тошнит. — От мыслей собственных не тошнит-то ещё? Или тебя прям так хоронить, навечно погружённой в теорию о происхождении человеческой расы и смысле жизни? — Внутри растёт ощущение тупой потерянности, которое словно камнем со всей силы стучит изнутри по рёбрам. Диалог заходит в тупик, и это чувство не описывается с помощью языка, несмотря на богатство словарного запаса. Младшая через весь стол тянется к чужому запястью. Хочет ещё раз дотронуться до собственной надежды, уверовать, найти на молочной коже зашифрованный ответ. Не успевает: Кейтлин забирает близлежащую пачку сигарет, которую прикупила ещё вчера по пути. Закуривает совсем уж жадно, будто эта сигарета последняя на Земле. — Ты же знаешь, что назад пути нет? Теперь мы поговорим, — кивает Пенелопа, поняв, что девушка напротив просто выигрывает время. Ждёт. Да вот чего?.. Ещё и курит, окончательно повергая в шок; уж что, а табак для блондинки занимает последний пункт в списке жизненных благ. И Вассерфаль искренне не может связать, почему так происходит. — Понимаешь, Лу... — перебивают Кёлен телефонные гудки. Выстрелом разрезают воздух, заставив вздрогнуть обеих. Вскочившая старшая отвечает на звонок скомкано: снова превращая помещение в ледяную крепость. Может её действительно укусить успел кто, ужалить? Зараза всякая бродит.. И ничего Пенелопе в её жестах не нравится. Ни нервозное кивание, ни голос, ни безучастные ответы, от которых по икрам буквально пробегает разряд электрического тока. Она всегда была зависима от настроения Кёлен. Круг замыкается и в этот раз. Замечает она и то, как голубоглазая тушит окурок о собственное предплечье. Тушит так, будто пепельниц для неё никогда не существовало. — Дурная? — выгибает бровь брюнетка, едва не подавившись остывшим кофе. — Ты типа вообще с катушек поехала, или что у нас с тобой случилось? Ведёшь себя....хуже, чем я. Иногда, — младшая, вынудившая сбросить вызов, тараторит теперь без умолку; разбрасывается грозными словами, как крошками после песочного печенья(столь ненавистного, между прочим), машет руками. Под горлом оседает эфирная тревога. — Понимаешь, моя маленькая, дорогая Лулу...иногда деньги всё же решают за нас, — Кейтлин, к тому времени обувшись, толкает дверь. Впускает свежую прохладу без стеснения и мысли о том, что Вассерфаль на дух её не переносит. А уж тем более сидя в одной футболке. — В общем, побежала я, долг зовёт. Ключи у тебя есть, как надумаешь нас покинуть — милости просим за порог. Выводы я сделала, — она ныряет в эту реку с головой: дорога из слёз, артерия с красными клетками любви, прячущихся среди окаменелых складок. В реальность Вассерфаль выныривает только после нескольких минут тоскливой тишины. Пленённая, угнетённая, убитая. — Заебись, — в сердцах подытоживает та, натягивая на уголки губ горькую усмешку. — Хоть бы зонт взяла, идиотка конченая. Чуть позже уже в дурость набирает сообщение в закрепленный чат. Во всё ещё закрепленный. "Кажется я забыла, где дверь. И с тебя пачка." Следующие часы для Пенелопы длятся дольше, чем столетняя война. По ощущениям она сделала всё, что могла(и не очень): повозилась на кухне, воображая себя прилежной домохозяйкой и гостьей, эту же кухню в процессе чуть не спалила. Посмотрела телевизор, почитала новости, даже умудрилась поучаствовать в перепалке с соседями — давненько в их края не забредали особые ценители громкой музыки. Ещё и с текстами, от которых волосы обычно встают дыбом. — И что такого?.. — обиженно надувается Вассерфаль, в очередной раз путешествия по комнатам; сбилась со счёта. Острое, рвущее лёгкие чувство, когда возвращаешься в то место, где ты был счастлив. Где какой-то хороший человек, который уже стал тебе родным, улыбался и смеялся над разлитым чаем. Когда две ветки метро пересекаются, и вы вдвоём сидите в последнем вагоне, соприкасаясь лбами. Тёплые руки греются на влажных щеках, и в отчаянии поезда сходят с рельс. Подоконники держат на себе тяжесть расставания, а голуби за окном кутаются в морось, прячущую за собой добрые лучи света. Одно только помещение остаётся для неё неразгаданным ребусом. Запретным плодом, что совсем рядом, разделяет ведь один шаг. Но в то же время так далеко, недосягаемо, где-то за пределами галактики, как звёзды. Детский интерес в брюнетке всё же пересиливает: она отпирает тугую, пугающе скрипящую дверь, и подобно подростку, выискивающему припрятанные на Рождество подарки, проникает в комнату. В нос сразу ударяет резкий запах хлорки. Или, может, иного антисептика — не столь важно. Лу, не дойдя до середины, ёжится. Вокруг слишком много белого. Вокруг в принципе всё...слишком. На спинке стула висит в аккурат выглаженный мединский халат. И ничего лишнего — картины, если Вассерфаль не изменяет хотя бы её память(а ведь одна она и остаётся), написанные её рукой и прежде являющиеся неотъемлемой частью стен, сейчас пылятся в мрачном углу. Ни фотографий в рамках, ни наклеек на зеркалах. Даже шкаф-купе новый, более утончённый, нагоняющий грусть. Гардероб распихан по чехлам, словно девушка заморочилась настолько, что составила цельные образы на каждый день. Да что там — Кёлен даже коллекцию кактусов, бережно выращиваемую ей самой, умудрилась убрать. Не меняют место разве что химические таблицы и плакаты с анатомическим строением — отдельная страсть белокурой. На месте преступлений обычно можно обнаружить больше улик, чем в этой дыре. А если и есть в пространстве нечто, что ещё не потеряло цвет, так это стикеры с напоминаниями. К ним бы зеленоглазая и обратилась, да вот... Сотрясающий хлопок входной прерывает план разведки и не оставляет равнодушной. Отметив, что сюда нужно будет заглянуть ещё разок, она торопливо перебегает по лестнице. Вкапывается у спуска, потому что увиденное вводит не меньше, чем в ступор. Кейтлин, немного потрёпанная, промокшая настолько, что ткань неприлично огибает подтянутую фигуру, судорожно скидывает каблуки где-то у порога, а одежду стягивает на ходу. Направляется к кухне, потирая виски так, словно по голове вломили кочергой(порой всё же полезная практика). Лицо её, слегка побледневшее, не выражает ни одной эмоции; пусто, как и у неё в комнате. Пенелопа не знает, сколько это могло бы продолжаться. Однако рану вскрывает выскользнувший из рук стакан. — Ничего у меня в этой жизни не получается, да? — срабатывает запуск системы, и взрыв становится необратимым. Кёлен, истерично смеясь, без страха порезаться об осколки опускается на леденящий по вечерней поре пол. И брюнетке больно. Уже как-то не так, совсем иначе, но больно. Жалко. А ещё бесконечно стыдно, ведь она, погрязшая в собственных проблемах, не замечает, как от неё ускользает нечто более важное. Вокруг всё ненастоящее, пластмассовое: уличные фонари и их отблески, мебель, одежда. Даже люди за окном, стремящиеся поскорее оказаться в укрытии(или всё же плену?) домашних стен. И только блондинка в эту минуту кажется живой. Её смех, слёзы, дрожь — истинный хрустальный признак жизни внутри. — Эй, Кейти? Кет? — по-родительски ласково обнаруживает себя младшая. Она спускается неспешно, практически бесшумно, чтобы, ненароком надавив, не разбудить зимующего зверя. — Всё будет хорошо, слышишь? Усаживаясь рядом, девушка накрывает продрогшие плечи тёплыми ладонями и упирается голубоглазой в спину, будто щит, спасающий от летящих стрел. Носом Вассерфаль зарывается в белые кудри, находя в них свой любимый аромат. Не тот приторный, мединский, строгий. Она находит в них её Кейтлин. Блондинка, не открывая глаз, грузно выдыхает и как будто расслабленно откидывается на грудь Пенелопы. Пришла пора ей согреться. Хоть один маленький грёбаный раз. — Мой поступок нельзя оправдать. Это ошибка, которую уже не исправить. Я не могла свалить всё на тебя. И...нашла способ, как хотя бы на пару секунд отвлечься. Мне было больно смотреть на тебя. И мне не хотелось, чтобы было больно тебе. Извини, — Кейт говорит хрипло, с большими паузами, подвергая обработке каждое слово. И ей это, Вассерфаль видит, даётся непросто. — Понимаешь... Есть среди нас люди, которые хотят, чтобы им перешли дорогу. Они сами ведут к этому. Я ошиблась. С самого начала оступилась, выбрала неправильный путь. Этот путь лишил меня многого. И мог бы...лишать дальше. Сейчас дела идут в гору. Но ты сама видишь, в какую цену это обходится. Я заново учусь дышать, потому что тогда я осталась без кислородной маски в облаке углекислого. И Пенелопа понимает. Розовые очки-сердечки слетают, а в глазах лопается стекло. Швы накладывают на живую. Становится страшно, одиноко и одновременно трепещуще грустно. Воздух вылетает из лёгких и, о, Господи, она не может сделать ни вздоха более от всепоглощающей печали. Сил хватает лишь на сдавленный хрип: — Почему..? И желания нет больше терпеть этот холод, и пальцы с силой сжимают предплечья. «Почему же?...» Хотя действительно понимает всё слишком хорошо. Без лишних вопросов или ответов. Поэтому всё, чего сейчас хочется — раствориться в этом моменте и больше никогда не открывать глаза.