Красное затмение

Они говорят, что смерть приходит дважды. С последним вздохом, и с последним упоминанием имени, прежде чем оно забудется. — Самаэль! Момент, который она проживает, совсем скоро станет лишь блеклым воспоминанием. Последние дни детства. Она об этом не знает. Пустота повсюду, но что-то прячется. Наблюдает. Мы оплакиваем вечную потерю невинности, детства и всех счастливых мыслей, которые могли бы ухватить, если бы не космический сбой, повергший вас в непобедимую печаль. — Ну и дурочка ты! Тебе сколько раз говорили, чтобы оставалась дома? Посмотри на себя: твоё лицо выглядит как сгоревший блин! Покусанная солнцем девочка тыкала пальцем в смеющегося брата и прятала за волосами свежие ожоги. — Я никуда не уходила, всё ты врёшь! — Девочка с обидой в голосе топнула ножкой. — Мам, а Самаэль снова лазил через забор, у него дырка на штанах. — Господи, вы прекратите в конце-то концов или нет? Слышать этого не желаю! Самаэль, хватит смеяться над сестрой и иди зашивать брюки, я устала от тебя. — Но мама! — Бегом в свою комнату. Самаэль фыркнул и, провожая взглядом сестру, с громкими шагами удалился в сторону спальни. Как только дверь захлопнулась, девочка показала язык и в ту же секунду услышала замечание от матери. — Корделия, прекращай. Ты-то куда? Будь умнее, ты выше этого. — Всё ему можно. И дразниться, и со штанами дырявыми ходить. Ты никогда не ругаешь его одного, это нечестно! — Вы оба виноваты. Он тебя провоцирует, а ты как дурочка ему отвечаешь. Это глупо. — А вот когда Самаэль мне язык показывал, ты ему ничего не сказала. Женщина устало покачивает головой и убирает волосы с опаленного лица Корделии. Красные щёки шелушатся как чешуя. — Сильно жжёт? Долго гуляла? — Чуть-чуть. Мамочка, я только утром, когда солнце было ещё невысоко! — Вижу я, что «невысоко». На брата наговариваешь, а сама вся в помятом, как не знаю кто. — Её руки быстрыми движениями принялись разглаживать складки на платье Корделии, словно та была куклой. Не дорогой фарфоровой, к коей лишний раз и прикоснуться страшно, а обыкновенной тряпичной, что и не жалко выбросить. Смоченные в винном уксусе бинты накладываются на тонкие ручки девочки, отчего та начинает плакать. — Прекращай! Куда вы лезли? Снова в сад старого графа? — Нет-нет! — Хватит мне врать. У тебя всё на лице написано! — Мам, она никуда не лезла. — Самаэль облокачивается на дверной проем и потирает о край рубашки яблоко, явно сорванное с соседского дерева. — Струсила. Ты же её знаешь, Корделия у нас хорошая девочка, она бы никогда не стала так нагло врать. — Ещё ты будешь меня учить. Почему не в комнате? — А я брюки зашил. — Он с надменной улыбочкой указал на штанину, небрежно закреплённую парой закрытых булавок. — Могу ходить, где захочу. И он идёт. Нарочито медленно, будто испытывая нервы матери на прочность, одаривая сахарной улыбкой маленькую Корделию. Ему никто ничего не сделает, Самаэль как всегда уверен в своей безнаказанности. Его планета — его дом, он ступает туда, куда просится сердце. Свобода. Он с жадностью вдыхает её, упивается запретами лишь затем, чтобы их разрушить, собрать из обломков пьедестал для самого себя. Сердце просится за горизонт, туда лежит его путь. Но мама не отпускает далеко, так что соседский сад тоже сойдёт. — Старик уже скоро кони двинет, давно не видно его что-то. — Самаэль, следи за языком! Граф Адам — уважаемый человек. Если бы не он, Алого Подножья бы и не существовало. Он многое сделал для нашей семьи, только лишь благодаря его щедрости вы имеете возможность учиться у лучших учителей Драфии. — Так это его рук дело? — Самаэль наклоняет голову с полным ртом и чуть не давится. — Так и знал, что тут как-то замешан старый. — Ты не знаешь цену деньгам! Когда уедешь в Сенкт-Лазарину учиться, начнёшь работать, вот тогда-то ты мне «спасибо» и скажешь. Если бы у меня такое было, я бы... я бы такое сделала на твоём месте! Самаэль в ответ лишь угрюмо вглядывается в лицо матери, что сразу отвлекается на красную Корделию и её бинты. — Хоть с зонтом выходи. Как обгорела вся. В следующий такой выход могут остаться шрамы. Нечего вам графа беспокоить лишний раз, он человек почтенного возраста, имейте хоть каплю совести. — Будто бы у него она есть. — Самаэль всё не унимается. — Старый противный дед, из-за него весь город в долгах. Сначала он оплачивает учителей, а потом мы годами работаем на Донованов. Отвратительно. — Ты преувеличиваешь. Говоришь как о каком-то рабстве, ей богу! Это всего лишь выражение благодарности, только и всего. У вас с Корделией есть всё, о чём только можно мечтать. И всё это благодаря графу Адаму. Мы не так обеспечены как Фон Рейны, я знаю о чём говорю. Так было далеко не всегда. Я хочу, чтобы ты знал и ценил это. — И поэтому нам нужно принимать подачки от семейки преступников, да? — Мир не чёрно-белый, в нём гораздо больше оттенков, чем ты можешь себе представить. — Только не тогда, когда речь идёт о старом графе. Ты говоришь, что он спас Алое Подножье, но оглянись! Он — причина разрухи. Его рудники погубили реку, об этом знают все. А про «доброту» и слушать тошно. Может, за ужином он и ведёт себя как настоящий джентльмен, но я видел его совсем другим. — Не говори глупостей. Что это ты там мог видеть? — Много что! С дерева видно много что! — Я запрещаю тебе лазить по деревьям. Ты уже не маленький, того и гляди сломается оно под тобой. — Женщина легко постукивает подушечками пальцев по крохотному личику Корделии, размазывая масла. — Всё, теперь точно всё. Молись, чтобы не осталось шрамов. — Корделия, ну не молчи. Ты же тоже видела? Как граф обращается со своими слугами? — Я слышала, как он на кого-то ругался. — Он постоянно кричит! Особенно на того рыжего, ну, который из Айнланда приехал. — Рыжий? — Переспрашивает мать. — Никогда его не видела. — Ну как же! Его тяжело не заметить, весь в веснушках как перепелиное яйцо. На Корделию похож, когда она сгорает. — Эй! По-твоему я похожа на какого-то айинландца? — Самую малость и только, когда злишься. Корделия хмурит брови и демонстративно отворачивается от брата. — Он появился у них несколько лет назад. Живёт в маленькой комнатке в мансарде, там ночами горит свет. Старик Адам на него страшно зол, а тот и ответить ничего не может, сразу прогонят из дому. Вот и терпит, а добренький граф находит для того тяжёлую работу. То брёвна таскать, то воду. То крышу отправит чинить. В прошлый раз он чуть не сорвался, я это своими глазами видел! — Где же это он такого сильного айинландца подобрал? Тяжёлые у них сейчас времена, неурожай который год уже... — А он и не сильный, худющий как палка. Граф его специально голодом морит, говорит, что ужин нужно заслужить, вот тот и работает днями и ночами. — Ужасы какие-то рассказываешь. Откуда ты всё это знаешь? Ещё и с дословными цитатами! — Мама, я всё знаю. Я всё слышу! — Выдумщик нашёлся. У старого графа уже здоровье не то, чтобы бегать вокруг да около. Разумеется, у него есть несколько рабочих рук на такой случай. Этот человек знал, на что соглашается. Что ты сейчас добиваешься? Если бы не граф, тебе бы с малых лет пришлось работать! — Знаю я. — Самаэль стыдливо поджимает губу. — Я устала от твоих игр. Ни стыда, ни совести. Так ещё и сестру свою в это втягиваешь. Ты наказан. До конца дня будешь сидеть в своей комнате, ясно? — Да... — Не слышу! — Да, мама. — Займись чем-нибудь полезным. Книжки почитай, может, умного наберёшься. Дальнейший спор не имеет смысла. Это был не первый раз, когда Самаэль молча отправляется в комнату. С мамой тяжело договориться. Самаэлю казалось, что это всё, потому что он такой умный для своих лет. Правда, этого ума не всегда хватало, чтобы подобрать правильные слова или хотя бы не ругаться с сестрой. Библиотека семьи Грейв насчитывает несколько десятков собраний прозы, а также целый шкаф, посвященный стихам современных поэтов. Но почти всё это Самаэль уже успел давным-давно прочитать, а лирика не находила отклика в сердце мальчика. Пальцы нащупывают толстую яркую книжицу, что явно не умещалась на полке. Самаэль листает страницы, быстро пробегая глазами по диагоналям, выцепляя отдельные фразы. Он останавливается. На страницах показалось изображение фаз луны, позади которых стояли три женщины. «Драфийский легендариум гласит, что мир наш был создан тремя чаровницами — Девой, Матерью и Старухой. Бездну, в которой родились, они наполнили дарами. И дары их были таковы. Дева сотворила землю. Её слёзы наполнили по каплям моря, а дыхание стало воздухом. Мать сотворила жизнь. Она слепила из глины и костей первых людей и полюбила их как родных детей. Старуха сотворила смерть. Так появился привычный нам мир. Три чаровницы соответствуют трём фазам Луны — растущей, полной и убывающей. Поклонение Луне распространено на территории Драфии, и подобная трактовка возникновения жизни принята исключительно у драфийцев. В других краях эти образы имеют общие черты, однако есть и немало отличий. Так, предметом изерсфордских мифов стала Двуликая Мать. Символ Солнца и Луны неразрывно связан с её образом, а Затмение играет немаловажную роль в её истории. Двуликая Мать проживает две жизни. Первая жизнь есть сама мать. Она Солнце. Она создаёт. Она исцеляет. Но с наступлением Затмения нам предстаёт иное её лицо. Дитя. Оно Луна. Оно разрушает. Оно ранит. Мать и Дитя неразрывно связаны друг с другом, настолько, что порой тяжело отличить одно от другого. Мать знает всё, что происходит с её Дитя. Дитя помнит всё, что знает мать. Может показаться, что Дитя никогда и не существовало, но это не так. Их всегда двое. Они никогда не были одним человеком.» — И мать хочет, чтобы мы это читали? — Это книжка со сказками! — Корделия восторженно указала на переплёт. — Там красивые картинки. — Это в книге не главное. Тут написан абсолютный бред. Древние боги, чаровницы, планеты. Здесь нет ничего полезного. — На полке есть книжка про спящего лисёнка, она тоже красивая. — Я прочитал из этой полки почти всё. Скукотища. — Самаэль небрежно вложил книгу на самый верх и лениво потянулся. — У старого графа их полно. Тот рыжий их ночами читает у себя просто стопками. Думаю, он не будет против поделиться. — А если он не захочет делиться? Что если тебя как в прошлый раз прогонят? — Ты думаешь, я буду спрашивать? — Это воровство! Так нельзя! — Никакое это не воровство, я взгляну всего одним глазком. Что может случиться? — Я... я не знаю. Но ты не можешь уйти! Завтра затмение. Это нехорошо...