Constellation Eyes

      Закаты всегда были любимым временем дня Изуку. Было что-то завораживающее в том, как небо окрашивалось акварелью прямо у него на глазах. Прекрасные оранжевые тона, расцвечивающие небо осенним пожаром, глубокие пурпурные и синие тона, напоминающие ему о каждом синяке, который он когда-либо носил, знаки почёта отличия. Облака лениво плыли небольшими полосами по небу, насыщенные тëмно-красными и зелёными оттенками, которые напомнили ему Рождество — или, может быть, ту ночь, когда он увидел в зеркале свои окровавленные зелёные волосы перед тем, как принять душ.       Изуку вздохнул. Всё вернулось к той ночи, не так ли? Шрам не исчезнет. Упрямое напоминание о собственном горе каждое утро, пока он чистил зубы. Глаза, смотря в зеркало, сверлили дыру в шраме, и Изуку было тяжело не закрывать глаза, когда он заходил в ванную каждый день.       Он до сих пор считал этот день худшим в своей жизни, включая тот день, когда его подвёл любимый герой. Изуку уже собирался идти домой. Он надел свои ярко-красные кроссовки и вышел через парадную дверь. Но это никогда не было так просто. Ему следовало бы быть умнее. Резкие голоса его хулиганов донеслись из-за угла, как раз в тот момент, когда за ним закрылась парадная дверь. Изуку обернулся. Ярко-зелёные глаза встретились с сердитыми красными через стекло. Он побежал. Но беготня никогда не длилась долго. Они поймали его в паре кварталов от территории школы, загнав в угол переулка.       «Ты никогда не станешь чем-то большим, чем бесполезной тратой кислорода», — плюнул ему в лицо один из лакеев.       «Взгляни, как ты жалок, бесполезный ноль», — в наши дни это не было обычным оскорблением, но Изуку слышал это всю жизнь.       Закончив ругать его и нанеся несколько ударов, лакеи предоставили последнее действие Кацуки Бакуго. Конечно, Каччан всегда тот, кто заканчивает драку — всегда жестоко. Но этот день был более жестоким, чем обычно. Изуку поднял руки, чтобы защититься, но Кацуки схватил его за волосы и ударил головой о кирпичную стену. Оглушительный треск его черепа был отвратителен. Изуку вырвало через несколько секунд, вероятно, от сотрясения мозга, что вибрировало в его голове, как автомат для игры в пинбол.       Три хулигана замерли от звука, ожидая действий от Изуку. После того, как его вырвало, он привалился к стене, тяжело дыша, они убежали. Изуку не мог не почувствовать небольшого облегчения, они, по крайней мере, убедились, что он дышит, прежде чем убежать. Это не может быть прогрессом, но было приятно, что они проявили хотя бы малую долю вины.       Когда Изуку проснулся несколько часов спустя, он поплёлся в свой пустой дом и именно тогда увидел рану на голове. Рана тянулась от центра его лба, вниз по виску, и заканчивалась примерно там, где была верхняя часть уха, прорезая линию роста волос по прямой. Рана была уродливой и всё ещё кровоточила, но после небольшого обследования Изуку решил, что сможет закрыть их всего лишь несколькими бинтами-бабочками.       Хулиганы избегали физических издевательств над ним до тех пор, пока рана полностью не зажила. Может быть, они просто не хотели, чтобы Изуку раскрыл, что они чуть не убили его. Может быть, они действительно чувствовали себя плохо для издевательств. Изуку отбросил эти мысли, когда Кацуки поставил ему шрам в форме звезды на руке через пару недель после травмы головы. Эта травма действительно была самым страшным днём в его жизни. В этот день он понял, что никто не придёт его спасать. Всем было бы плевать, если бы он умер или был бы тяжело ранен. Это был день, когда реальность обрушилась на него и заставила увидеть мир таким, каким он был. Изуку не должен был принимать это, но он принял и простил их всех.       Сегодня было плохо, но не хуже, чем в его худший день. Изуку знал, что ему следовало бы возненавидеть слова, которые сегодня слетели с языка Кацуки, но на самом деле они просто казались неизбежными. Изуку слышал подобные слова всю свою жизнь. Когда ему приказывали покончить с собой, это было нормально, это было частью жизни человека без причуд.       Так что, по правде говоря, не эти слова — те ужасные слова — заставили стоять Изуку на крыше своего многоквартирного дома на закате, наблюдая, как небо меняется с оранжевого на пурпурное и тёмно-синее. Нет, эти слова были всего лишь оправданием, подтверждением того, что его ноги нашли лестницу. То, что привело его сюда, было последним, оголённым и изношенным нервом, который, в конце концов, сломался, как хрупкая щепка. Самая последняя капля оставшейся воли двигаться вперёд и держаться была выпита из его сердца в тот момент, когда он поднялся сегодня в свою квартиру.       Конечно, Изуку знал, что его матери не было дома несколько недель. Он знал это уже некоторое время. Инко Мидория так и не попрощалась, она не оставила ни записки, ни даже голосового сообщения. Но когда Изуку сегодня вернулся домой, к его двери был приклеен конверт, адресованный «Дому Мидорий».       Изуку не стал читать дальше: «С сожалением сообщаем вам…».       Его ноги уже двигались, твёрдые подошвы кроссовок стучали по бетону, когда он побежал к крыше. Даже находясь на улице, он чувствовал, что задыхается. Ему не хватало воздуха в груди, как будто кто-то накрыл его лицо подушкой. Он знал, что означали эти слова. Он знал это, даже не читая. Это было письмо стандартной формы от Комиссии героев, с яркой фирменной печатью в верхнем левом углу страницы.       Он заставил себя снова взглянуть на письмо, просто чтобы подтвердить то, что он уже знал.       «Мы с сожалением сообщаем вам, что сегодня 8 августа 20XX года, Инко Мидория была вовлечена в нападение злодея в качестве стороннего наблюдателя. Несмотря на все усилия медицинского персонала, прибывшего на место происшествия, они не смогли привести её в чувство. Пожалуйста, ознакомьтесь с прилагаемым чеком, адресованным её единственному зарегистрированному живому родственнику Изуку Мидории, в качестве официального извинения за действия злодея, которые привели к травмам, унёсшим её жизнь».       Это даже не было извинением. Это были грёбаные деньги за молчание. Ирония заключалась в том, что Комиссия героев даже не потрудилась бы отправить чек, если бы потратила две секунды на то, чтобы найти Изуку Мидорию в реестре причуд. Отсутствие причуд означало, что он никому ничего не был должен, особенно обществу или правительству. Эта ирония ранила его глубже, чем шрам на лбу. Это нанесло ему зияющую рану в боку, и он остался истекать кровью и хватать ртом воздух на крыше на несколько часов.       Когда Изуку, наконец, успокоился, он понял, что наступил закат, и это было прекрасное время, чтобы смириться с тем, что он, наконец — и совершенно — одинок. Не было ни добрых плеч, в которые можно было бы выплакаться, ни нежных любящих рук, которые могли бы провести пальцами по его кудрям в утешение — в знак солидарности. Там был только Изуку, и постоянно угасающий дневной свет, приближающий к концу ещё одну жалкую главу в его жизни.       Итак, Изуку сделал единственное, на что, по его мнению, у него ещё оставались силы физически. Он перешагнул через перила веранды на крыше и посмотрел вниз, на улицу. Внизу было тихо и темно. Он находился на задней части здания, возможно, подсознательно, чтобы никто из прохожих не увидел его, когда он принимал своё решение.       Некоторое время назад он перестал плакать, излив всё своё сердце на цементную крышу, оставив лишь тонкую лужицу, в качестве свидетельства того, что он разбился вдребезги, словно кто-то ударил молотком по его хрупкому рассудку. Ничего — это всё, что осталось. Изуку был пуст. Он был одинок, нежеланен и никому не нужен. Что может принести миру один ребёнок без причуд, кроме своей хрупкости и ответственности? Ничего. Это всё, что мир оставил ему, всё, что мир когда-либо давал ему.       Изуку не видел чёрно-жёлтой вспышки, которая пронеслась по крышам в его сторону. Он не слышал криков испуганного человека, отчаянно пытающегося добраться до него вовремя.       Изуку повернулся в сторону и откинулся назад, позволяя своему телу свободно упасть с края крыши, как в замедленной съёмке. И в последнюю секунду прямо перед тем, как его ноги полностью оторвались от уступа, что-то тонкое и похожее на ткань метнулось к нему. Изуку мог только представить, что это была верёвка, пытающаяся задушить его, когда он падал. Последний удар в шею от вселенной, которая хотела быть абсолютно уверенной в том, что он не вернётся.       Падение казалось вечностью, но, возможно, в такие большие моменты, как этот, всегда кажется, что время остановилось. Изуку взглянул на уже тёмное небо, на котором начали появляться звёзды. Он будет скучать по ним, они были единственной константой, в его жизни, чем-то, в чём он всегда находил утешение. Единственная мысль, которая эхом отдавалась в его голове, была: «Я не хочу умирать, но я больше не знаю, как жить».       Он слышит хруст костей, ломающихся об асфальт, прежде чем мысленно осознал, что достиг земли; всё потемнело.

***

      Шота был на своём новом маршруте патрулирования, его назначили всего пару недель назад. Комиссия пыталась поймать несколько мелких преступников, которые совершали кражи с взломом в жилых районах города поздно ночью, поэтому они решили отправить туда Сотриголову для пущей убедительности, поскольку дневные герои с треском проваливались. Потребовалось около трёх дней, чтобы найти след, но он догнал маленькую банду и поймал четырёх из пяти её членов через несколько дней после того, как впервые выследил их.       Этот район был тихим, со средним уровнем доходов, ничего особенного. Но это было хорошее место для ночных взломов. Телевизоры, ноутбуки, видеоигры, чёрт возьми, даже наличные — у всех было что-то, что эти преступники могли продать с прибылью. Он преследовал последнего парня уже несколько дней и не мог найти ни малейшего намёка на то, что этот придурок всё ещё был где-то поблизости.       Сегодня вечером он прочёсывал новый участок маршрута, на котором редко останавливался. Это был район с низким уровнем дохода, и у большинства людей здесь, скорее всего, не было ничего интересного, что можно было бы украсть или продать. Однако это делало его хорошим тайником.       Шота заметил парня на крыше, который стоял там и смотрел на закат так, будто это было единственное, что ещё имело значение. По крайней мере, Шота предположил, что это было написано на его лице — он был слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Но то, как он запрокинул голову, как его руки устало свисали по бокам. Это выглядело так… как будто ребёнок потерял какой-либо смысл.       Тело Шоты начало двигаться ещё до того, как это предложение успело сформироваться в его голове.       Малыш двигался. Он двигался к заднему выступу крыши, за перила.       Нет.       Шота заставил своё тело двигаться быстрее, чтобы быстрее добраться до туда. Он сердито постучал по коммуникатору в ухе, громко гаркнув в него.       «Немедленно вызовите ко мне полицию и медиков на XX улице».       Он не стал дожидаться ответа. Малыш снова уставился в небо, потом повернулся. Шота был достаточно близко, чтобы разглядеть эти тёмно-зелёные глаза. Они были такими пустыми, такими безжизненными, как будто его душу уже вырвали из тела две недели назад — нет, годы назад. Кто это сделал? С ребёнком.       «Ребёнок! Стой!». Он закричал, пытаясь прорваться сквозь тьму, поглотившую разум этого подростка, но мальчик упал прежде, чем Шота успел его достать. Оружие захвата, висевшее у него на шее, выстрелило подобно молнии, пытаясь ухватиться за запястье, за лодыжку, за что угодно.       Было слишком поздно. Когда Шота резко остановился на краю крыши, он услышал один из немногих звуков, которые будут преследовать его всю оставшуюся жизнь. Не часто этот звук возвращался в его жизнь, но он знал, что ему предстоит несколько бессонных ночей. Шота прерывисто дышал, изо всех сил стараясь унять дрожь в конечностях. Стоял август, на улице было не холодно. Но всё же он не мог перестать дрожать. Сирен полиции и скорой помощи зазвучали за несколько миль, что заставило мышцы его ног, наконец, пошевелиться. Захватное оружие Шоты было полезно для безопасного приземления с высоких зданий, но сегодня вечером оно благополучно приземлило только его, а не мальчишку, лежащего сломанным на земле у его ног.       Вид его искалеченного тела был ужасен. Он перевернулся в воздухе и приземлился навзничь, что означало, что его рука и нога при падении зацепились за землю. Его голову окружал кровавый ореол. Он никак не мог пережить это. Шота не мог заставить себя проверить его пульс. Он не хотел знать правду; он не смог спасти этого ребёнка.       Спотыкаясь боком, он попытался пройти к улице, чтобы встретить полицию и скорую помощь — не то чтобы им больше не нужна была медицинская помощь. Им нужен судмедэксперт. Блять.       Звук щелчка и хруста заставил его замереть на месте. Это было похоже на звук, с которым кто-то поднимает с пола разбитую кофейную кружку. Он медленно повернулся, уставившись на окровавленного и изломанного подростка на земле. Глаза Шоты широко распахнулись. Конечности мальчишки метались из стороны в сторону, выпрямляясь и хрустя, когда они со щелчком возвращались обратно на место. Прошло всего несколько мгновений, прежде чем ребёнок, которого он только что видел, расплескавшимся по тротуару, мирно лежал там, как будто всего лишь спал. Единственным признаком иного было кольцо крови, которое просачивалось в траву в стороне. Желудок Шоты перевернулся, и ему потребовалась вся его решимость, чтобы не блевать.       Он вздрогнул, когда в переулке раздался громкий вздох, и ярко-зелёные глаза уставились в небо. Это был третий раз за вечер, когда он видел, как этот парень смотрит в небо так, словно в нём заключался весь оставшийся в мире смысл. Однако он впервые видел ребёнка таким растерянным. Шота тоже был сбит с толку. Была ли это его причуда? Был ли этот ребёнок кем-то вроде искателя острых ощущений? Нет, что-то не сходится. Когда Шота видел эти глаза перед падением, они были разбитыми, пустыми, безжизненными. Это была попытка самоубийства, которая явно не удалась — эффектно.       — М-малыш? — нерешительно спросил Шота, делая шаг к нему.       Виридиановые радужки захватили его, и они секунду смотрели друг на друга, прежде чем Шота решил, что безопасно подойти ближе.       — Ты в порядке? — Это был глупый вопрос. Этот парень только что спрыгнул с крыши, с ним явно было не всё в порядке. Но в тот момент показалось правильным спросить.       Мальчик ничего не сказал. Как только Шота подошёл достаточно близко, он понял, что у подростка тёмно-зелёные волосы, под стать его глазам. Они лежали у него на макушке копной кудрей, слипшихся от крови. Яркий шрам прочертил уродливую белую линию от центра лба ребёнка вниз к уху. Это не тот шрам, который кто-то оставляет себе, не так ли? Нет, это тоже кто-то сделал с ним.       Сирены становились всё громче с каждым ударом сердца, пока они смотрели друг на друга сверху вниз.

***

      Разум Изуку был настолько пуст, что он не замечал мужчину, стоящего рядом с ним, пока тот не заговорил, и даже тогда Изуку не слышал, что он сказал. Он продолжал пристально смотреть на мужчину, пытаясь понять, кто он такой и почему кажется знакомым. Чёрный костюм, жёлтые очки, серый шарф. Так знакомо.       «Сотриголова», — подсказал его разум.       О боги, это был профессиональный подпольный герой Сотриголова.       Изуку только что пытался покончить с собой на глазах у Сотриголовы — одного из его главных героев. Всё перевернулось. Кошка в голове Изуку просто появилась и сбила всё со следа в его мыслительном процессе. Поэтому вместо того, чтобы отвечать на вопросы, которых он даже не слышал, Изуку просто уставился на мужчину напротив него, нахмурив брови.       — Я собираюсь осмотреть тебя, хорошо? — Сотриголова, наконец, нарушил молчание и подошёл ближе, опустившись на колени перед окровавленным телом Изуку. Подождите, разве Сотриголова не поймал его? Неужели он действительно ударился о тротуар? Но… почему ему не было больно? Казалось, ничего не сломано, но, может быть, он сломал позвоночник и парализовал себя? Это было бы его удачей.       Но нет, это не имело смысла. Всё исчезло, он плавал в какой-то темноте, он чувствовал умиротворение. Но что-то злобное и жестокое дёрнуло его назад и вернуло его душу обратно в тело. Ему казалось, что тело больше не подходит ему по размеру, как будто его кожа не совсем правильно сидела на его костях.       Изуку ахнул, когда руки Сотриголовы коснулись его руки.       — Прости, было больно?       — Нет, — его голос звучал надрывно. Изуку знал, что это из-за его многочасового плача и криков. — Я думал…. Значит, я не сломал себе позвоночник?       — Парень, насколько я вижу, у тебя в теле нет ни одной сломанной кости. Медики должны быть здесь с минуты на минуту. Мы ждём, пока они тебя осмотрят, а потом ты отправишься в больницу.       — Что? Зачем? — Изуку не мог пойти в больницу. Они относились к беспричудным хуже, чем общество. — Вы не можете отвезти меня туда. Они только сделают мне больнее.       — Врачи здесь только чтобы помочь вам.       — Нет, если у вас нет причуд! Будет безопаснее, если я буду лечиться дома. Пожалуйста, Сотриголова.       Профессиональный герой выглядел шокированным как тем фактом, что он назвал себя беспричудным, так и тем фактом, что Изуку знал, кто такой Сотриголова.       — Ты… беспричудный?       — Да. — Это слово прозвучало как постыдное признание, и Сотриголова нахмурил брови. Изуку не мог понять, какая эмоция только что промелькнула на лице мужчины. Он хотел отшатнуться, готовясь к грядущему разочарованию. Но этого так и не произошло, чего Изуку не ожидал.       — Малыш… Я только что видел, как ты умер. Твой череп превратился в осколки, твои конечности были… ты был мёртв. Потом я наблюдал, как твоё тело снова срастается воедино, как какая-то нездоровая головоломка. Ты точно не беспричудный или, по крайней мере, уже нет. Я уверен, что врачи смогут разобраться в этом лучше.       Изуку не думал, что Сотриголова из тех, кто лжёт, но это казалось выдумкой. Его тела срастается снова воедино, как чёртов пазл? Ни за что. Это невозможно. Он никак не мог просто… что? Быть бессмертным? Разве это не самая грёбаная ирония в мире? Оказывается, у него была причуда, и единственный способ, узнать о ней, — это умереть или покончить с собой. Он прожил бы всю жизнь, думая, что он беспричудный, если бы не поддался одиночеству и агонии от того, что был беспричудным куском мусора или не был бы убит в результате преступления на почве ненависти.       Смех, такой пронзительный, что мог бы разбудить весь район, вырвался из Изуку сам собой. Сотриголова подпрыгнул.       — Оу, малыш. Сделай вдох. Я не думаю, что это та ситуация, над которой стоит смеяться.       — Нет, это весело! Это чертовски весело! Ты этого не понимаешь…. Всю мою жизнь меня ненавидели и плохо обращались со мной только за то, что я беспричудный. Когда боль этой жизни наконец-то — окончательно — взяла надо мной верх…. Я обнаруживаю, что всё это грёбаное время я не был беспричудным, и я каким-то волшебным образом бессмертен. Единственное, ЕДИНСТВЕННОЕ, чего я никогда не хотел делать, это покончить с собой. Я всё ещё не понимаю. Даже когда я спрыгнул с крыши, это было моей последней мыслью. Я не хотел умирать — и теперь вселенная смеётся надо мной и говорит, что я не могу умереть. Насколько это, блять, забавно?       Изуку хватал ртом воздух, смеясь на протяжении всей этой тирады.       Машины остановились в конце улицы как раз в тот момент, когда он справился со своим смехом. Изуку сел. Сотриголова откинулся назад, выглядя немного испуганным, из-за того, что парень мог сбежать.       — Мы скоро поговорим об этом, а пока просто… сиди спокойно и дай медикам тебя осмотреть, хорошо?       — Конечно, Сотриголова!       Медикам хватило одного взгляда на то, насколько он был покрыт кровью, и они бросились вперёд, осматривая его на наличие ран. Они оба осматривали тело Изуку, пытаясь найти причину такого нелепого количества крови в окружавшей его луже. Всё это потребовалось Изуку, чтобы понять, что его штаны насквозь промокли, и ему было довольно неудобно.       — Э-э, Сотриголова, этот ребёнок не ранен, почему везде кровь?       — Он-       — У меня есть исцеляющая причуда! — Изуку подавил вопль, когда попытался заговорить. — Ага, извините. Я был, хм… я… я действительно спрыгнул. Это… это была тяжёлая… жизнь. Но я пытался… эээ, опередить мою исцеляющую причуду?       Виноватый взгляд в его глазах был искренним, даже если доводы в пользу его волшебно исцелённого тела были ложью. К счастью, никто его не расспрашивал. Оба медика вздохнули. Один даже сжал его плечо. Сотриголова смотрел на него так, словно был слегка впечатлён тем, как он обошёл вопрос медиков.       Изуку знал, что причуды воскрешения редки, как единороги. Пока они по-настоящему не выяснят, что это было, наверное, лучше даже не пытаться никому это объяснять. Он не мог избежать встречи с Сотриголовой, зная теперь, что герой видел, как он ожил прямо у него на глазах. Но может быть, он мог бы найти специалиста по причудам на деньги, оставленные ему Комиссией.       — Мы должны отвезти тебя на психологическое освидетельствование, малыш, и на дальнейшее тестирование. Где твои родители?       Изуку замер, его глаза впились на землю. Сотриголова сразу заметил это и подошёл ближе, чтобы положить руку ему на плечо.       — Почему бы вам, ребята, не подождать в машине? Я думаю, ребёнку нужен воздух. Я приведу его через пару минут. — Фельдшера переглянулись, а затем посмотрели на Изуку, прежде чем пожать плечами и направится к фургону. Сотриголова несколько раз провёл руками по спине Изуку, прежде чем заговорить. Это жест был неким утешением, которого Изуку никогда не чувствовал. Он погрузился в него и растаял, как кусочки масла на горячей плите.       — Ладно, малыш, поговори со мной. Что происходит?       — Моя… моя м-мама… её не было дома несколько недель, и сегодня я получил письмо. — Изуку достал письмо из кармана. Он был рад, что положил его обратно в конверт, иначе оно, скорее всего, было бы неразборчивым из-за пятен крови. Сотриголова взял его и прочёл, его лицо быстро вытягивалось по мере того, как он читал письмо.       — Малыш-       Изуку просто продолжал бормотать, не позволяя Сотриголове заговорить.       — Мой отец ушёл, как только мне поставили диагноз «беспричудность», и всё, что у меня было — это моя мама, а она никогда по-настоящему… После этого у неё никогда по-настоящему не получалось. Она продолжала терять работу из-за меня, и я думаю… думаю, она винила меня и… — Изуку ахнул, рыдания вырвались из его груди, когда он самозабвенно выплеснул все свои чувства. — А потом это письмо. Я… у меня ничего не осталось. Я… это было на моей двери, когда я… сегодня, и я просто…. Это был последний… я любил её, я всё равно любил её, и я хотел думать, что она… она вернётся, но теперь она не сможет.       — Это была последняя капля… — пробормотал Сотриголова, заканчивая то, что Изуку не смог произнести вслух. Он кивнул, вытирая слёзы со своего лица.       Герой быстро наклонился к нему. Изуку инстинктивно вздрогнул, но всё, что произошло — это сильные руки, обхватившие его в крепком объятии. Объятие было… добрым, нежным и любящим? Было ли это похоже на то, когда кому-то небезразлично, что ты здесь, перед ними? Изуку сначала не знал, что делать. Его тело застыло, а время шло. В конце концов, он нерешительно обнял Сотриголову, уткнулся лицом в его плечо и позволил себе расплакаться.

***

      То, как ребёнок вздрогнул, когда его попытались обнять, ранило душу Шоты так, что он не мог объяснить. Он словно обжёгся, но продолжал двигаться вперёд. Он обнял Изуку Мидорию, так его звали в письме, он крепко обнял его и приложил столько своей силы, сколько мог дать. Спустя пару напряжённых секунд малыш просто уткнулся в него и открыто зарыдал.       Этот ребёнок… этот ребёнок. Он потерял своего отца в четыре года исключительно из-за того, что родился без причуды. Его мать всю жизнь обижалась на него за тоже самое, и она просто перестала приходить домой несколько недель назад. Этот едва достигший четырнадцати лет подросток был один и заботился о себе сам в течение нескольких недель. Затем нападение злодея действительно разрушает последнюю надежду, которую он питал к своей семье. Это даже близко не касалось тех испытаний, которые этот ребёнок, должно быть, испытывал в школе и в обществе. Быть доведённым до того, чтобы спрыгнуть с крыши и вздрогнуть от объятий, на это ушли годы жестокого обращения, годы привычек, сформировавшихся вокруг отчаянной потребности защитить себя от нападения извне.       Шота знал, что к концу этой ночи этот ребёнок вернётся домой вместе с ним. Ему было всё равно, разозлится ли Заши. Блондин всё равно хотел ребёнка. Шота вернёт его домой к родительской любви, к тому, в чём он так отчаянно нуждался.       Конечно, Тсукаучи выбрал именно этот момент, чтобы подойти с блокнотом и ручкой.       — Мне забрать документы сейчас или позже, Сотриголова? — Мужчина дразнил его. Полицейские всегда шутили обо всех бездомных кошках, которых Шота приносил в приюты и даже в свой собственный дом. На самом деле это был только вопрос времени, когда он найдёт бездомного ребёнка.       Изуку съёжился под его рукой, свернувшись в такой крошечный комочек, что Шота поклялся, что он исчезнет.       — Малыш, Мидория, всё в порядке. Это детектив Наомаса Тсукаучи. Он мой близкий друг и мой напарник в полиции. Он здесь, чтобы помочь, обещаю.       Откровения, которые Изуку выдал несколько мгновений назад, должно быть, заставили его вспомнить, что привело его на ту крышу, он выходил из того возбуждённого состояния, в котором находился, с широко открытыми глазами, чтобы узнать о Сотриголове и его новой причуде. Теперь он был испуганным, сломленным маленьким мальчиком, и Шота хотел вытрясти из него это. Он бы этого не сделал, но желание было. Ни один ребёнок не должен выглядеть таким разбитым. Ни у кого не должно быть столько боли и пустоты в глазах, особенно в его возрасте.       Шота поднял голову, и Тсукаучи, должно быть, увидел то же, что и Шота, в этих тёмно-зелёных глазах, потому что он уставился на Шоту самым пристальным взглядом, который стирающий герой когда-либо видел. Шота вздохнул.       — Подготовь документы. Мне нужно отвезти ребёнка в больницу для осмотра. Отметь это как проявление причуды, а не попытку самоубийства, пожалуйста. Это может быть и то, и другое, но это доставит ребёнку меньше горя, а средства массовой информации не будут особо беспокоиться об этом происшествии.       Тсукаучи кивнул: «Я заполню первую половину форм сегодня вечером. Приходи завтра в офис, чтобы подписать их», — он ушёл, сделав несколько заметок. Он был хорошим другом.       Изуку всё это время ничего не говорил, просто переводил взгляд с одного взрослого на другого, цепляясь за рубашку Шоты. Ему было интересно, осознавал ли парень вообще, что он делает. Он всё анализировал, даже выискивал пути отхода, подпольный герой в нём легко мог прочесть это по лицу парня.       — Ладно, малыш, я заберу тебя, хорошо? — Изуку кивнул. — Хорошо. Давай отвезём тебя в больницу, чтобы кто-то, кому я доверяю, оценил твою причуду.       — Что, если… — парень уставился на него, когда Шота взял его на руки. Он прижался к его груди и уткнулся лицом в плечо Шоты, прежде чем снова заговорить, хотя и приглушённо. — Что, если мне придётся снова умереть, чтобы проверить свою причуду?       Руки Шоты крепче обхватили тело Изуку, глубокий, наполненный яростью выдох вырвался из его груди. Он медленно выдохнул, чтобы выплеснуть из себя весь гнев, который вызвала эта идея. Какая ужасная судьба выпала такому молодому парню. Причуды воскрешения были невероятно редки. В настоящее время во всем мире их было около трёх. Две из них были разновидностью исцеляющей причуды, которая просто не позволяла человеку умереть. Последняя была действительно причудой воскрешения, и Шота хотел проверить их. Они могут быть родственниками. Учитывая такую редкость, не было бы странным подумать, что этот человек может быть дальним родственником Изуку, даже за границей.       — Мы решим эти проблемы по мере поступление, хорошо? Прямо сейчас нам нужно убедиться, что ты в безопасности, здоров и что за тобой кто-то присматривает.       — Но, Сотриголова, у меня никого не осталось.       — Да, малыш, это так. Но у тебя есть я. И я никуда не уйду. — Изуку снова начал всхлипывать, уткнувшись ему в грудь, пока он шёл до машины скорой помощи. Он не мешал ребёнку плакать. Мальчику нужно было избавиться от стресса и боли, иначе он никогда не оправится от этого.       Исцеление начиналось сейчас.