Цветы на твоей могиле

— Цзин Юань, Цзин Юань! С тобой все нормально? Он слышит голос. До боли, до дрожи знакомый голос, почти забытый. Этот голос он узнает из тысячи, как и голоса всех, кто когда-то входил в легендарную пятерку Сяньчжоу. Байхен забыть сложно: иногда кажется, что ее звонкий смех до сих пор разливается совсем-совсем рядом, смех Байхен всегда заразительный, всегда такой светлый и добрый; смех Байхен — как разбрызганный сок апельсинов, так, чтобы прямо в глаза, немного щиплет, но в целом даже забавно; смех Байхен — сладость на кончике языка и какая-то зыбкая, тягучая горечь послевкусия — у каждого ведь свои секреты и своя боль, верно? Цзин Юань разлепляет глаза и не может в это поверить — перед ним действительно Байхен. Настоящая, она смотрит так внимательно, немного обеспокоенно. Байхен склоняется над ним, внимательно вглядываясь в его лицо, и Цзин Юань понимает, что она почему-то ни капли не изменилась. Разве не прошли столетия с их последней встречи?.. — Слава Небесному Повелителю Дуги! Ты очнулся! — восклицает девушка и широко улыбается — Цзин Юань видит, как начинают блестеть ее глаза. — Ты здорово меня напугал, знаешь? Надо же было так свалиться! Что, если бы ты что-то себе сломал? Цзинлю бы с меня три шкуры содрала и шерсть на мех бы пустила!.. Цзин Юань вглядывается в сухие ветки над своей головой. Кажется, он замечает каждую трещинку высушенного дерева и вдруг осознает, что этот пейзаж ему вполне знаком. Он резко поднимается — зря, очень зря: голова начинает болеть сильнее, начинает гудеть, и тело ломит так, будто кто-то крошит кости в труху. Цзин Юань оборачивается, вглядываясь в мертвый, высушенный ствол. Дерево Яоши. Древо Амброзии, возвышающееся на Сяньчжоу Лофу — по легендам, его конец уходит далеко-далеко в космос, но враки все это, потому что Лофу просто-напросто большой корабль, рассекающий галактики — и у каждого корабля есть ограниченное пространство. Их дом — не планета, не отдельный мир, их дом меньше, чем можно представить, их дом искусственный, с заранее закупленным кислородом и цистернами с питьевой водой, их дом легко можно разнести к чертям, их дом рано или поздно может просто-напросто прийти в негодность — и тогда они тоже станут бесчисленным мусором в бесконечном пространстве. Дерево Яоши расцвело с приездом Звездного Экспресса, начало жить, на нем появились персиковые цветы, и листья сакуры опускались на макушку; дерево Яоши воскресло, и это — символ возвращения их проклятья; Повелительница Чумы никогда не приходит одна. Цзин Юань вдруг вспоминает видение. Вспоминает Яоши. Вспоминает Цзинлю. Вспоминает, как она голыми руками распахнула его грудную клетку, как она отшвыривала лоскуты плоти, как она кромсала кости, ЕГО кости, как она зачерпнула ладонями кровь и как дотянулась до сердца. И тогда Цзин Юань почувствовал боль. Не фантомную. — Говорила я тебе, не стоит лезть на это дерево! Ветки мертвые, вот-вот сломаются, а тебе приспичило дотянуться до светила, — Байхен резко подскакивает и упирает руки в бока, сверля его взглядом. — Какой же ты упертый! Совсем меня не слушаешь. Мы вообще не должны быть здесь, к дереву Яоши нельзя подходить и на метр, а тебе в голову пришла гениальная идея на попрыгать с ветки на ветку… Эм, Цзин Юань, с тобой все нормально? Ты побледнел. Не сильно головой ударился? Приложился ты знатно, но… Больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно больно БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО ПОЧЕМУ ТАК БОЛЬНО? Цзин Юань старается дышать. Честно старается. Старается дышать размеренно, вдох-выдох, это же так просто. Не получается. Боль во всем теле, боль парализует, боль растекается от кончиков пальцев и паразитирует во всем организме — новая Мара, новая пытка. Ощущение складывается, будто он ничего не чувствовал тогда, когда Цзинлю только-только вырвала от него первый кусок, а сейчас начинается откат. За все нужно платить, понимаете? Цзин Юань не соврет, если скажет, что боль притупляется от отчаяния, но теперь он будто вышел из комы. Или как будто прошла анестезия, и теперь он на себе чувствует, как разрывают на кусочки его тело. Он слышит звук ломающихся костей, он слышит, как они хрустят во рту у Цзинлю, когда она пытается он переживать вместе с мясом, он буквально ощущает, как теряет кровь, как она растекается под ним. Он ощущает, как чужие ладони переворачивают его легкие, как они их сжимают так, что они лопаются, будто надувные шарики на день рождения — жаль только, Цзинлю не улыбается и не говорит сладки-певуче: «С твоим совершеннолетием, Цзин Юань». На самом деле, ничего не происходит. Ну, в реальности. Цзин Юань просто сидит, втыкая в одну точку, Байхен смотрит на него непонимающе и раздосадовано. Цзин Юань боится пошевелить и пальцем. По виску скатывается капелька пота, во рту металлический привкус — он прикусил щеку, чтобы не заорать от боли. Это невыносимо. Это ли чувствовала Цзинлю, пораженная Марой? Такую же боль? — А-Юань? Ты в порядке?.. Организм не выдерживает, и Цзин Юань отворачивается — его выворачивает. Голова кружится, он ощущает себя на американских горках, только в парке развлечений во время работы аттракциона сломались рельсы для вагонеток, и его перемололо в труху во время падения. Перед глазами все расплывается. Он осознает, что Байхен что-то тараторит, но почти не слышит. — Что с тобой происходит?.. Подожди, пожалуйста, я позову Инсина, или Дань Фэна, или Цзинлю, хоть кого-нибудь, только будь здесь, ладно? Подожди немного, я быстро, хорошо?.. Потом голос ее исчезает — Цзин Юань остается наедине со своей болью, и это становится невыносимым вдвойне. Он больше ничего не слышит и не видит. Агония ощущается как языки пламени на теле, и Цзин Юаню чудится, будто он натурально сгорает в пожаре. Как интересно. На коже появляются волдыри, потом она чернеет, огонь доходит до мяса — снова он видит картину, в которой сам же превращается в фарш. Что бы не происходило, внутри у человека ничего не меняется. Внутренности — одни и те же. Картина та же. Цзин Юань падает на пожухлую траву. От боли он теряет сознание.

***

Ему ничего не снится, и это к лучшему. Если бы во сне он увидел Яоши, на этот раз он бы не смотрел на нее молча. Жизнью бы пожертвовал, но добрался бы до сердца божества — для того, чтобы проткнуть насквозь. Если бы не было Яоши, не было бы проклятья. Если бы не было проклятья Мары, Цзинлю бы не сошла с ума, и не уничтожила бы весь Альянс Сяньчжоу. Искателей эликсира тоже не было бы, и тогда лишняя головная боль в лице надвигающейся революции исчезла. Возможно, жить бы стало чуточку легче. Цзин Юань открывает глаза и обнаруживает себя в госпитале. Знакомый потолок, который не менялся даже спустя несколько тысяч лет. Сначала Цзин Юань подумал, что он вернулся обратно, и все это ему просто приснилось, в том числе и сумасшествие Цзинлю. Та же Байхен, на самом деле, часто ему снилась, как и все остальные участники квинтета. Честно признаться, Цзин Юань соврет, если скажет, что не скучает по былым дням, когда они впятером защищали Альянс. То время было особенным для него. Время, когда он не знал, что Цзинлю осталось недолго до ее конца. Однако, нет. Это одновременно и _тот_ госпиталь, и не _тот_. Цзин Юань понимает это, когда все еще видит Байхен рядом с собой: она полулежит рядом с его койкой, спит, положив руки под голову. Вероятно, он пробыл без сознания очень долго. На этот раз Цзин Юань не спешит сразу подниматься. Он шевелит конечностями: сначала пальцами на руках. Потом на ногах. Сгибает локти, пытаясь понять свои ощущения: на этот раз, боли нет, но есть странное, тягуче-невыносимое чувство того же отката, будто вот-вот тело снова начнет болеть. Оно будто не восстановилось после фантомной пытки, и Цзин Юань чувствует себя не настоящим. Будто его тело заменили, но не смогли заменить его разум. Пока Байхен спит, он пытается понять, что произошло. Сложить кусочки мозаики. Его убила Цзинлю, это ясно, как день, это факт, который невозможно опровергнуть, Цзин Юань видел все это своими глазами и чувствовал сам. Что насчет того, что было после? Он начинает сомневаться в собственной адекватности: видение Яоши слишком было похоже на правду, и при этом оно как будто было самым долгим сном в его жизни. Для чего Яоши нужно было появляться перед представителями пути Охоты? Для чего она даровала ему благословление? Он надеется, что это не очередное проклятие. Страшная догадка начинает вертеться на языке — все началось тогда, когда он раскусил семечко Древа Амброзии, которое ему отдал Пожиратель Лун. Пожиратель Лун, хранитель Древа! Пусть и в прошлом, но он связан с Изобилием, и опровержения этому нет. Повелительница Чумы дарует страшную болезнь, последний представитель Постоянства живет долго-долго и перерождается, когда его время выходит. Перерождение. Бессмертие. Перерождение. Есть в этом какая-то связь, и Цзин Юань теперь уверен: с помощью семечка Яоши Дань Хэн смог сделать так, чтобы он оказался в прошлом. По-другому не объяснить, почему перед ним живая Байхен, такая, какую он ее запомнил до ее смерти. Он не переродился, но будто бы занял место _здешнего_ Цзин Юаня для чего-то определенного. Пожирателю Луны что-то от него надо. Нет, стоп. Какой-то бред. Это невозможно. Так не может быть. Надо подумать об этом лучше, погрузиться в забытые письмена, может быть, спросить самого Пожирателя Луны, но все это отходит на второй план, когда дверь в палату медленно открывается. Слышится скрип, легкий стук каблуков, но будто бы приглушенный — кто-то пытается зайти аккуратно, чтобы не разбудить Байхен. Цзин Юань поворачивает голову. Он видит ее. Он видит ее, Цзинлю, Мастера Меча Сяньчжоу Лофу, видит ее, такую далекую, почти блеклую на фоне белоснежно-чистой палаты, такую живую, такую реальную-нереальную — она будто и здесь, и при этом так далеко, и за нее никогда, никогда не было возможно ухватиться. Невозможно было ни дотронуться до нее, ни догнать ее, невозможно было ее понять, как человека, потому что во всех смыслах Цзинлю оставалась недоступной для остальных людей. Герой Альянса была и близка к людям, и при этом находилась на вершине. Цзин Юань всегда чувствовал между ними это непреодолимо расстояние. Цзинлю не открывалась никому. Даже их квинтет не смог растопить ее сердце. Цзин Юаню всегда было интересно, почему она такая далекая, но до сих пор не нашел ответа. Цзинлю аккуратно прикрывает дверь и подходит к кровати ближе; на миг уши Байхен дернулись, когда шаг от каблуков получился громче обычного, но она так и не проснулась. Цзинлю же мажет взглядом по подруге, а потом останавливается на нем — смотрит так прямо, и Цзин Юань по привычке пытается собраться и порывается подняться. Тело, к счастью, больше не болит — оно как будто перестало болеть, когда в палату зашла она — но Цзинлю одним жестом велит ему остановиться. Цзин Юань смотрит на нее молча — не может поверить. В нем кипит буря эмоций, но внешне он старается держать лицо непроницаемым. В первую очередь, он чувствует какую-то неподдельную радость. Цзин Юань смотрит в ее красные глаза, но не видит в них желания смерти, не видит голода и не видит сумасшествия. Взгляд Цзинлю осознанный, пускай и ранит холодом и строгостью. Следом за радостью Цзин Юань чувствует тоску. Он помнит, во что она превратилась. — Как ты себя чувствуешь? Она говорит намного тише обычного, полушепотом — видимо, для того, чтобы не разбудить Байхен. Стул занят ей же, поэтому Цзинлю садится на край кровати, но существенно далеко от самого Цзин Юаня. Она будто этим действием выстраивает невидимую стену, чтобы разделить себя же от него. — Я… — Цзин Юань осознает, что не узнает свой голос. Он весь замирает, весь напрягается перед ней, даже перестает дышать — от того, что не верит в реальность происходящего, — нормально. Перед ним действительно Цзинлю? Не мираж? Не его сон? Дотронуться бы до нее, прикоснуться к ней, но у него никогда не получалось догнать ее. Цзинлю кивает удовлетворительно. Продолжает: — Байхен сказала, что вы пошли в Древу Амброзии втайне от меня. В будущем мне бы хотелось узнать причину этого поступка. К Древу Амброзии нельзя было приближаться никогда. Цзин Юань выучил это наставление, как Отче наш. — Байхен сказала… — Не вини ее, она правильно поступила. Инсин тащил тебя от самого Древа до госпиталя, пока она пыталась найти меня и Дань Фэна. Вся перепугалась за тебя, бедняжка. Цзин Юань смотрит на нее, как на привидение. Эти имена. Э т и и м е н а. — Инсин и Дань Фэн?.. Он так давно не слышал этих имен. Он так давно их не видел. И как же давно все это было. — Ты сегодня какой-то заторможенный, — отвечает Цзинлю. — Наверное, сильно все-таки головой ударился. Как думаешь, сколько времени понадобится? О, этот вопрос, Цзин Юань знает, что она имеет в виду. Цзинлю не спрашивает о самочувствии, для Цзинлю дороже всего время, Цзинлю ценит время, и спрашивает она о том, сколько времени ему понадобится, чтобы прийти в себя. Два дня? Неделя? Вот только помни, Цзин Юань, что от этого зависит твое мастерство. Может быть, это было нужно раньше, но Цзин Юаня остались знания, пусть и тело явно еще не в лучшей форме. Перед Цзинлю нельзя подавать виду, что что-то изменилось. Для нее он все еще мальчишка, не до конца прошедший обучение, которому еще совершенствовать и совершенствовать свои навыки владения клинком. — Я в порядке, — сдержанно отвечает Цзин Юань и старается улыбнуться как можно мягче и беспечнее. — Я готов продолжить обучение хоть прямо сейчас. Цзинлю смотрит на него внимательно и вкрадчиво: от ее взгляда леденеет сердце, стынет кровь, и Цзин Юаню кажется, что она просто замерзает внутри его венах. Взгляд Цзинлю ни с чем не спутаешь: алое марево заката как стекающая по лезвию клинка кровь — холодно-жарко, на контрасте, практически как кнут и пряник для дрессировки животного. Жуткое зрелище, когда красота становится отвратительнейшим в мире созданием, когда нечто мифическое, такое возвышенное, падает со своего пьедестала почета. — Тогда пойдем, прогуляемся. Цзин Юань замирает. Что. Что она только что сказала? — В жизнь не поверю в то, что лекарства, которыми тебя обязательно здесь запичкают, поднимут тебя на ноги, — Цзинлю говорит обыденно, очень спокойно, поднимаясь с кровати. — При болезни может помочь свежий воздух, но никак не кровать, подушки и одеяла. Она делает пару шагов ближе к нему, протягивает руку в черной перчатке. Почему-то Цзин Юань ожидает увидеть на ее коже стебли или врастающий мох — как один из симптомов Мары; но кроме черной ткани он не видит ничего. — Если совсем плохо, я помогу. Можешь опереться о мою руку. Теперь он ощущает прилив ностальгии, и в голове вспыхивает картинка их первого боя, когда Цзинлю только-только взяла его к себе в ученики. Тогда она впервые победила его в бою один на один, и протягивала руку, помогая подняться. Говорила: «Ты хорошо справляешься, но до меня тебе еще далеко». Интересно, помнит ли сама Цзинлю этот момент? Цзин Юань колеблется, но все-таки протягивает руку в ответ — чтобы коснуться. Чтобы самому разрушить эту иллюзию и вернуться в кровопролитное настоящее, чтобы вспомнить, что истинной Цзинлю больше нет, и времени не вернуть назад, а век его долог, настолько, что он повидал множество катаклизмов и трагедий Сяньчжоу и сам не единожды участвовал в битвах. Цзин Юань протягивает руку, чтобы удостовериться в том, что Цзинлю не настоящая и растворится перед ним дымкой призрака прошлого. Но когда он касается ее руки, Цзинлю сжимает его ладонь. Цзинлю не исчезает. Ее холод чувствуется даже через плотную ткань перчатки, будто Цзинлю и не дышит вовсе, и вся она — холодный труп. Но Цзинлю не исчезает, не умирает и не растворяется в небытие, и Цзин Юань смотрит на нее некоторое время, ожидая, что это все-таки случится. Цзин Юань держит ее за руку — крепко-крепко — смотрит внимательно и морально готовится к новой пытке Изобилия. Цзинлю изгибает брови: — Ты вставать собираешься? Цзин Юаня будто окатывают холодной водой. Он все еще _здесь_. Он все еще держит ее за руку. И она тоже здесь. Она настоящая. Все происходит взаправду. — Простите… мастер, — последнее слово ему особенно трудно выговорить, но он старается, улыбаясь немного нервно. — Мне просто показалось, что вы вот-вот исчезнете. — Ну что за глупости лезут тебе в голову. Я никуда не исчезну. Откуда у тебя вообще появились такие мысли? Цзин Юань хмыкает. В глотке давит свое невысказанное: «Из будущего».

***

Когда они собираются, Цзинлю укрывает пледом все еще спящую Байхен. Цзин Юань помнит, что она всегда спала очень крепко в любой ситуации — наверное, поэтому она так и не проснулась, когда Цзин Юань не очень осторожно поднялся с кровати, чуть не упав. Новое тело ощущается невероятно неудобно. Он сжимает и разжимает кулаки, смотрит на свои запястья, перебинтованные эластичным бинтом, чтобы не повредить мышцы, и когда они с Цзинлю проходят мимо фонтана, Цзин Юань смотрится в свое отражение. Он попал во времена своей юности — это было очевидно по отношению той же Цзинлю к нему, но Цзин Юань в очередной раз убеждается в этом, глядя на молодое лицо в отражении воды. Даже не верится; Цзин Юань ощущает себя в симуляции. Красная лента все еще завязана в его волосах — значит, он попал в ту временную линию, когда Квинтет только-только сформировался. Красные ленты — символ их дружбы и нерушимой связи; Байхен сама предложила их носить. Ее идею сначала восприняли очень скептично, особенно Инсин, который держался отдаленно от них, но все-таки в какой-то момент растаял и он. Цзин Юань задумчив касается ленты — потом отходит от фонтана, быстрым шагом догоняя Цзинлю. Постепенно становится немного привычнее. С каждым шагом тело больше не отдает болью, Цзин Юань привыкает, но пока не может понять, как быть с его настоящей силой. Наверное, его тело не выдержит мощи Повелителя Молний, а если он его использует сейчас, у той же Цзинлю возникнет очень много вопросов. Нет, силу нужно скрывать и с самого начала тренироваться для того, чтобы выдержать энергию Пути. Желательно, так, как раньше — чтобы никто не смог его победить. Цзин Юаню вдруг становится интересно: если бы _тогда_ Цзинлю не подверглась воле Мары, смогли бы они устроить дружескую дуэль? Для того, чтобы понять, превзошел ли ученик своего учителя. Улыбка на мгновенье застывает на его лице. Он вспоминает, что, вообще-то, у них была дуэль. Ага, со смертельным исходом. Цзинлю молчит. Поступь у нее мягкая, но во всей ее фигуре улавливается напряжение. Заученность в каждом ее движении, даже в походке, эта мягкость — всего лишь для отвода глаз. Цзин Юаню кажется, будто она не расслабляется никогда, будто она вечно находится в ожидании чего-то — внезапной атаки, например, или клинка в спину, или еще чего. Губы у нее плотно поджаты, а во взгляде — скупая бесцветность. Цзинлю не живет, но и не умирает, Цзин Юань бы сказал, что она просто есть — так луна светит во время темной ночи. Любуешься несколько ночей, а потом теряешь ее, укрытую темными облаками. До луны еще никто не дотягивался. Молчание звенит между ними, напряжение будто становится осязаемым, но Цзинлю или не замечает этого, или игнорирует специально. Молчит долго, в то время, как Цзин Юань порывается что-то сказать. Вот только без толку все: что он ей скажет, ей, не помнящей будущего, даже не знающей его? Цзин Юань именно сейчас остро чувствует необходимость в Фу Сюань, которая могла бы предсказать все нужные слова и события для определенной концовки. Цзин Юань чувствует острую необходимость в Фу Сюань, потому что и сам не знает, какую концовку от него ожидают. Они доходят до сада Облачных Рыцарей: Цзин Юань помнит это место. Здесь периодически собирался Квинтет, но больше времени здесь проводили они с Цзинлю. Если пройти дальше, можно будет выйти к Персиковой роще; она только называлась Персиковой, но со временем многое успели высадить, а название просто приелось — менять не стали. В Персиковой роще Цзин Юань собирал яблоки вместе с ней, а в этом саду, в окружении белоснежных лилий, они играли в шахматы. Цзин Юань вспоминает: победить Цзинлю в шахматах ему удалось лишь единожды. Это была последняя их партия. Игре в шахматы он обучил Яньцина, правда, тот еще не раскрыл секрет выигрыша. Яньцин был еще ребенком, когда его выпотрошила и разорвала на куски Цзинлю, у него не было никакого опыта в битвах, а потому он не мог понять суть стратегии. На самом деле, это естественно. Цзин Юань старался учить его терпеливо, шаг за шагом направлять к истине, но в силу возраста Яньцин хотел всего и сразу. Если бы его учила Цзинлю, как минимум он бы давно получил выговор. У Цзинлю всегда были другие методы. Иной раз — слишком радикальные. Цзинлю забирает корзинку со ступенек, наполовину заполненную ягодами. Байхен, видимо, отвлекла ее, когда она занималась в саду. Из воинов в сад почти никто не ходит, а Цзинлю почему-то всегда нравилось здесь находится. Наверное, из-за тишины и одиночества. — Так Инсин… действительно помог мне? — Цзин Юань решает сказать хоть что-то, чтобы сгладить напряжение, висящее в воздухе. — Для него это достаточно странно. Цзинлю останавливается, смотрит на него долго-долго — Цзин Юаню становится странно от этого взгляда. Он сказал что-то не то? При Цзинлю не стоит говорить об Инсине? У них были достаточно тяжелые отношения из-за непонимания и разногласий. Позже это переросло в фееричную трагедию. — Когда же вы уже сможете друг с другом поладить, — Цзинлю вздыхает так, будто из-за этого вопроса чувствует невероятную усталость. — Я думала, вы могли бы подружиться. В вашем возрасте это, кажется, важно, да? Цзин Юань в непонимании наклоняет голову. Цзинлю смотрит на него точно также — это даже обескураживает. Цзин Юаню начинает казаться, будто они разговаривают на разных языках. — Простите, я не очень понимаю, мастер, — он решает первым нарушить тишину. — Вы надеялись, что мы станем лучшими друзьями, когда взяли его в ученики? — Если не лучшими, то хотя бы приятелями по оружию. — Я прошу прощения, если мой вопрос покажется вам бестактным, но… Вы думали только об этом, когда забирали его с родной планеты? Цзинлю смотрит на него нечитаемо, как-то по особенному — Цзин Юань вдруг осознает, что она на него никогда так не смотрела. Цзинлю смотрит на него так, будто он только что познал истину, или решил сложнейшую в мире головоломку. О, поверьте, мастер! В головоломках он ма… то есть, профи. — Удивительно, что ты впервые задумался о причинах моих поступков. Раньше ты просто выполнял то, что я тебе скажу. — Возможно, я просто захотел лучше вас понять. Слышится смешок — Цзинлю улыбается мягко, почти незаметно, садится на ступеньки крыльца и ставит корзинку себе на колени. Она снимает перчатки: Цзин Юань замечает крохотные льдинки на кончиках ее пальцев, и почему-то сейчас Цзинлю при всем своем спокойствии кажется ему особенно колючей — как самый злой мороз в самый зимний день. — Байхен настояла на том, чтобы я забрала мальчика. Я долго думала, правильно ли поступила — при всем таланте Инсина, ему не стать выдающимся мечником из-за того, что долгожители мыслят не так, как обычные люди. Иногда мне и самой кажется, что я к нему слишком строга. Ее пальцы перебирают красные ягоды. Цзин Юань замечает росчерк алого на ее ладони. Это полоска сока, или полоска от раны? — …но кто его тогда закалит, если не я? И Цзин Юань замечает то, что никогда не замечал раньше. Из белой кожи Цзинлю, там, где несовершенство прикрывают края одежды, видны края ран. И Цзин Юань знает, что будет потом. Из этих ранок-трещин прорастут колосья травы и тонкие стебли, на них расцветут самые прекрасные цветы, дарованные Яоши, эти цветы будут питаться кровью носителя и его адекватностью — эти цветы будут у Цзинлю в голове заместо заразы, эти цветы прорастут сквозь ее клетку ребер и заполнят собой легкие, проткнут насквозь сердце своими корнями, вены Цзинлю почернеют, красным наполнятся глаза, будто кровавыми слезами — и воля Мары поглотит все ее человеческое. Цзин Юань понял: это невозможно увидеть обычным людям, потому что каждый из них смотрит на Цзинлю с благоговением и вдохновением, да и сама Мастер Меча умело может перевести чье-то внимание на что-нибудь другое. Вот, как сейчас: красный сок от ягод на ее пальцах — контрастно; Цзин Юаню кажется, что ягоды такого же цвета, как и ее глаза. — Так пусть он ненавидит меня. Ненавидит настолько, что позже захочет убить; но я хотя бы научу его всему, что знаю, внушу ему мысль о том, что нельзя предавать Сяньчжоу Лофу. А все остальное — не важно. — Вы думаете, он сможет вас предать? — Я думаю, у него будет выбор в будущем, и если я не научу его верности, он не воспримет Альянс как что-то, что ему дорого. Цзин Юаню нечего сказать. Он думает, что Цзинлю натурально предсказывает будущее. Потому что в реальности все так и обернулось. В реальности Блейду плевать на Лофу Сяньчжоу, он слишком опьянен жаждой мести и вечным покоем, чтобы беспокоиться о чем-то, что он мог бы назвать «дорогим». Цзин Юань вспоминает: незадолго до их дуэли Цзинлю убивала Инсина снова и снова. Снова и снова. Причины не ясны до сих пор, но если Инсин в этом времени сохранил здравомыслие, если Цзинлю еще только ступила на кривую дорожку воли Мары, то… — …Мастер, вы не знаете, где я могу найти старейшину Пожирателя Лун? — Он у Древа Амброзии, — просто отвечает она. — Но тебе туда нельзя. — Я понимаю. Когда он вернется к Облачным рыцарям? — Кто знает, — туманно отвечает Цзинлю. — Возможно, он был бы здесь, если бы ты что-то не повредил в кроне у этого дерева. Цзин Юань молча кивает — но на самом деле в нем переворачивается мир. Ему срочно нужно увидеть Пожирателя Лун. Ему срочно нужно ответы. — Если мне нельзя туда идти одному, то, может, получится туда попасть при вашем сопровождении? — C чего такая спешка? Как будто в последний раз его увидишь. Цзин Юань не может сдержать облегченного вздоха — Цзинлю не заметила того, что он смог заметить, а это значит, что она все еще воспринимает его как мальчишку, а не равного себе. Раньше Цзин Юань из кожи вон лез, чтобы добиться ее признания. Сейчас ему это если бы нужно: не в признании дело, а в его догадке, которую может подтвердить только один человек, и в том, что Цзинлю ни в коем случае не должна в нем увидеть врага или угрозу. Пусть продолжает думать, что он еще не до конца повзрослевший ученик. Цзин Юань раскроет карты потом и сходит тузом, когда сочтет нужным. — Вы сами предложили мне прогуляться, а путь до Чешуйчатого Ущелья кажется отличным маршрутом для легкой беседы. — Чем тебе не нравится Персиковый сад? — Да бросьте, мастер, я просто хочу узнать, как дела у моего дорогого друга, и не испортил ли я окончательно наше проклятое Древо. А вам все равно, я так посмотрю, делать нечего, иначе вы бы тут не кисли в одиночестве. — С каких это пор ты стал таким дерзким на язык? — Наверное, с тех самых, как я ударился головой. Цзин Юань улыбается своей самой обворожительной улыбкой, какая у него только есть, ненавязчиво следит за реакцией Цзинлю, но — увы — ее лицо остается непроницаемым. Цзинлю все такая же недоступная, Цзин Юань все также не понимает, что у нее на уме. Цзинлю молчит, будто обдумывая сказанное, а потом тяжко, совершенно по-наставнически вздыхает. Она всегда так делала, когда шла на уступки. — Хорошо, — важно изрекает она, натягивая перчатки — чтобы никто не увидел сути. — Пойдем, навестим Дань Фэна.