За некоторое время до нападения борисинцев — повышение Цзин Юаня до лейтенанта Облачных рыцарей
Трещит, пульсирует и искрится межпространственная галактическая дыра, прямо как рваная рана на человеческом теле. А может быть, весь корабль Лофу — и есть тело существа; или, может быть, Лофу всего лишь клетка в неизвестном организме, или шестеренка в механизме, а если рассуждать, что машина и человек по своей сути — одно и тоже, становится понятно, что Лофу — тот самый орган, без которого можно спокойно жить.
Как и Цанчен, как и Дайюй, как и Юаньцяо. Цзин Юань не помнит того времени, но адмирал Хуа наверняка говорила о том, какая огромная это потеря для Сяньчжоу — уничтожение трех кораблей; на самом деле, она лукавила. Человеческое горе заменяют насущные решения проблем, и пусть погибли люди, пусть погибли тысячи людей, пусть эти катастрофы навсегда оставили свой отпечаток в истории, пусть об их уничтожении говорится в древних свитках и учебниках — флот продолжает жить своей жизнью. Флот продолжает функционировать, рассекать пространство и время, под знамением Повелителя Небесной Дуги уничтожать мерзость Изобилия. Цзин Юань понимает: после смерти ничего, собственно, не меняется. Ничего не изменится, если тебя сопроводят в Комиссию десяти владык, допросят, закуют в кандалы, а потом казнят. Никто, кроме тебя, не умрет, никто не будет вечно скорбеть.
Никто не будет скорбеть по Цзинлю, когда правда раскроется.
Трещит, пульсирует межпространственная дыра в небе, она словно кровоточит, вокруг нее кружат мухи, слетевшиеся на гнилое мясо. Полуразложившийся труп — Альянс Сяньчжоу, насекомые — восстание борисинцев. Цзин Юань не то, чтобы удивлен, но он помнит, он
точно помнит, что эта война должна была начаться гораздо, гораздо позже. Вот, к чему привело его вмешательство в прошлое, вот, к чему привели эти игры со временем.
От былого веселья не остается ни следа; пахнет порохом, кровью и горелой плотью — в западном крыле были люди. Цзинлю резко срывает с себя маску — ее глаза похожи на эту красную межгалактическую дыру. Преддверие апокалипсиса, не иначе.
Паника застилает глаза людям, все сбегаются врассыпную, никого нельзя сгруппировать. Цзин Юань впервые видит растерянность и дезориентированность в Цзинлю; она, глядя широко раскрытыми глазами, подходит к треснувшему окну и смотрит-смотрит-смотрит-смотрит на темное небо, пока Цзин Юань отдает распоряжение об обороне.
— Цзинлю!
Он почти кричит — настолько громко, чтобы привлечь внимание Цзинлю, тянется к ней, хватает за локоть и пытается встряхнуть, но Цзинлю почти не реагирует. Цзинлю смотрит на небо, смотрит на рваную рану и корабли чужаков, выплевывающих снаряды; Цзинлю смотрит на тонкие трещины, будто волокна, на их искусственном небе — и спрашивает:
— Мне это кажется?
Цзинлю, наконец, поворачивает к нему голову. На ее лице нет ужаса, но пустота в ее глазах говорит об обратном.
— Скажи, что мне это кажется.
Цзин Юань сглатывает ком в глотке. Пахнет горелой плотью.
Хотел бы он так сказать.
Но это реальность, Цзинлю. Теперь твой самый главный кошмар — наша действительность.
Цзинлю будто просыпается ото сна. Ножны на ее бедре — искусно расписанные золотом, украшенные камнями, созданные исключительно для красоты и важного вида на помпезных праздниках и сборищ — хранят в себе меч Инсина — его подарок. Цзинлю вытягивает его резко, распахивает окно — стекло окончательно разбивается от резкого удара о створку.
— Собери рыцарей, — командует она. — Не время искать Дань Фэна, я думаю, он сам займется ранеными. Организуй взвод и бери командование на себя.
— Только не говори, что сейчас собираешься драться в одиночку, — это была жалкая попытка ее образумить. Цзинлю не остановить, если она что-то решила для себя, а ответственность на ее плечах слишком тяжела, чтобы не броситься в гущу событий ради защиты.
Она сказала не искать Дань Фэна — но Цзин Юань так не думает.
Пахнет горелой плотью. Когда Цзин Юань выходит на улицу, первое, что ему бросается в глаза — тело солдата. У него торчит кость из спины — кажется, это сломанный позвоночник — а еще у него рваная рана на голове. Почти дыра. Вот только и трупом его назвать нельзя — солдат, который буквально секунду назад распивал вместе со всеми вино, поднимется вновь, поднимется вновь и будет биться, биться, биться ровно до тех пор, пока ему не вырвут сердце, пока ему не срубят голову, пока когтистая дапа борисинца не раздробит ему ребра, пока не сожмет легкие, пока не уничтожит бренную оболочку, благословленную, между прочим, самой Творительницей Чумы. Цзин Юань видит, как срастаются чужие кости, как медленно их обволакивают лоскуты мяса — и как солдат поднимается на ноги. Он плюется кровью, но идет дальше — напролом. Идет, прекрасно зная, что конец его ждет слишком жестокий.
Цзин Юань знает — ему лучше быть здесь, ему лучше быть со своими без пяти минут подчиненными, но понимает также, что ему просто катастрофически нужно встретится с Дань Фэном — и он видит его у Древа Амброзии, видит его на помосте рядом с золотисто-желтыми корнями, видит, как он стоит, запрокинув голову — и смотрит, смотрит, смотрит. Цзин Юань поднимает голову следом: на багровом рассеченном вражеским кораблем небе горит чистейшим фосфором ветки проклятого дерева. На них расцветают бутоны цветов: персик и сакура, они опадают лепестками им на головы, красивой болезнью напоминает о тщетности их бесконечной битвы — и Цзин Юань кладет руку на плечо другу.
— Где Инсин?
Дань Фэн отводит взгляд, и он абсолютно затравленный — так Цзин Юань понимает, что перед ним всего лишь Дань Хэн. Воплощение Верховных Старейшин проклевывается даже сквозь время и пространство, в его взгляде о скалы разбиваются горы, вспениваются волны Чешуйчатого Ущелья — и он гаснет также резко, как появляется. Взгляд снова становится бесцветным и прохладным — Дань Фэн возвращается.
— Я не могу понять, — говорит он, — почему оно?..
— Зацвело, — говорит Цзин Юань. — Я знаю. Творительница Чумы близко.
Это объясняет причину нападения борисинцев столь резко, это объясняет ускорившееся сумасшествие Цзинлю, и сейчас Цзин Юань особенно четко понимает: она предсказала катастрофу задолго до того, как стало понятно, что что-то не так. Цзинлю — красная кнопка уничтожения, Цзинлю маятник и проводница, связана с врагом поголовно, до скончания веков, до того мгновенья, пока голова ее не покатится к ногам адмирала Сянчжоу — и одновременно с этим она проклята. Мара в ее голове будто бы предупреждает о том, как далеко находится Яоши, и как скоро она сделает свой ход.
Шахматная партия. Не иначе.
— Где Инсин? — повторяет вопрос Цзин Юань, пока волны Чешуйчатого ущелья вспениваются также, как и в его голове.
— В библиотеке Мудрейших, — бесцветно сообщает Дань Фэн. — Я отвел его, пока все отвлеклись.
Цзин Юань вспоминает: Инсину нужны были свитки — чертежи оружий Мудрейших Видьядхара, и в свое время Дань Фэн позволял ему запомнить столько, сколько нужно. В этот раз все должно было быть также — но омрачилось переменной, выходящей за рамки уравнения.
— Нужна помощь раненым, — сообщает Цзин Юань. — Иди к западному крылу Облачных рыцарей. Рядом должны быть Цзинлю и Байхэн. Я приведу Инсина.
Взгляд Дань Фэна — как удар электрошоком: резкий и колючий — с таким взглядом он каждый раз напоминал о своем происхождении и о том, что Цзин Юаню, вообще-то, по статусу не положено командовать такому, как он. Но имя Байхэн все меняет; имя Байхэн сглаживает ситуацию и выравнивает углы, и в сознании горделивого дракона зарождается эфемерный страх за чужую жизнь; Дань Фэн молча проходит мимо него, облачными гимнами отражая атаку: помпезные колонны комиссии по алхимии разлетаются в щепки.
Цзин Юань смотрит на Древо Амброзии.
Аромат цветов смешивается с вонью крови.
***
Настоящее время
У них был план: достаточно простой по своей сути — но эффективный.
У них был план, придуманный Цзин Юанем. Именно он был тем, кто для солдат просчитывал каждый шаг на передовой.
У них был план: нужно было расчистить путь для Цзинлю. Нужно было вычистить вражеский корабль и обеспечить ей тыл, пока Хулэй не будет побежден Мастером меча. Благодаря своему прошлому Цзин Юань точно знает: она единственная, кто сможет одолеть это существо, единственная, кому по силу заковать его и обеспечить безопасность не только долгожителей, но и лисьего народа. Фэйсяо сейчас настолько юная, что надеяться на нее не приходится — в будущем она станет той, кто уничтожил плоть существа вместе с кровавой луной, но сейчас единственная надежда альянса — Цзинлю. Цзинлю, Цзинлю, Цзинлю; неожиданно для самого себя Цзин Юань ощутил груз ответственности, который возложили на ее плечи, ощутил собственным позвоночником, пока ударом глефы перерезал трахею чудовищам. Голова борисинца с неприятным треском наклоняется в бок. Она почти отрублена — свисает лишь на кусках плоти — и взгляд зверя постепенно гаснет. Брызжет кровь. Люпотоксин действует даже через снадобье, и Цзин Юань, глядя на изувеченный труп, чувствует настоящую бурю эмоций: страх накладывается на адреналин, бездумная ненависть граничит с рациональностью. Цзин Юань знает: ему нужно быть сейчас особенно внимательным; он чувствует, что что-то не так.
Что-то грядет.
План был прост, и не предполагал отхождений: на корабль Хулэя отправился весь Заоблачный Квинтет, остальные Облачные Рыцари разделились по остальным точкам. У каждого из них — тоже — была своя; Цзин Юань специально сделал так, чтобы в будущем они встретились все в одном месте. Сомневаться в своих товарищах не входит в его привычку, но точно такую же тревогу он ощущал, когда впервые увидел проявление мары у Цзинлю.
Цзин Юань перешагивает через тело борисинца. Их конечная точка — металлические двери в кабине Хулэя: в конце концов, они все окажутся здесь, но позже Цзинлю. Они условились: без ее команды никто не заходит внутрь. Ее задача — ослабить вожака, вывести его из себя, думая, что он начинает охоту; играть и дразнить, драться если и в полную силу, то хотя бы убедиться, что угроза не явная, сохранить силы для последнего рывка — когда Квинтет будет вместе. Они все дали обещание — по крайней мере, Цзин Юань очень настойчиво дал понять, что им следует дождаться друг друга; но сейчас, спустя несколько световых часов, он вдруг понимает — никто бы это обещание не сдержал.
Подобное — не в их характерах.
Байхэн не сможет из-за беспокойства о Цзинлю — ринется в гущу событий, даже если ей самой будет грозить опасность; пожертвует собой во имя близкой подруги, ей вырвут позвоночник и рассекут глотку, но она будет счастлива знать, что с Цзинлю все в порядке. Инсин и Дань Фэн — два сапога пара; вот уж действительно! Гордости им не занимать, если измерить ее в градусах Цельсия, можно сжечь целое Древо Амброзии. Но если Инсин не станет дожидаться остальных специально — Дань Фэн зайдет в комнату лишь для того, чтобы доказать свою силу. Кому — вопрос вторичный; возможно, даже самому себе. Видьядхары — гордый народ.
Но послушался бы сам Цзин Юань своего совета?
Возможно, стоило бы их переиграть, но даже на случай провала этого плана у него есть запасной. В целом, даже так — все было не так плохо; Цзин Юань думает об этом, вытирая кровь с лезвия о рукав своей формы, и вдруг ловит себя на мысли, что — возможно — утешает сам себя. Тревога — навязчивая, зудящая,
дробящая кости — не утихает. Становится только сильнее.
Нужно поспешить к месту встречи.
Двери распахиваются.
Цзин Юань замирает.
В укрытой снежной стужей, среди кристаллического льда, мороза и запаха крови, среди останков поверженных тварей стоит Цзинлю. Цзинлю стоит, тяжело дыша, и каблуком сапога она нажимает на грудную клетку своего товарища и дорогого друга, пока тот захлебывается бордовыми сгустками. Холод пробирает до костей, и Цзин Юаню кажется, будто бы он начинает замерзать изнутри: коркой льда покрываются его легкие, альвеолы превращаются в тонкие веточки дерева, застывает кровоток и сердце перестает качать кровь — и рано или поздно оно превратится в труху. Сталактиты льда свисают с потолка, шипами — вокруг поля боя; Хулэй бы разразился смехом, если бы мороз не окольцовывал его шею; лед — намордником на волчью пасть: Цзинлю не дает ему сказать ни слова.
Цзинлю ничего и никому не позволяет говорить.
Цзин Юань видит — наяву, а не во сне, не в своих закостенелых воспоминаниях, не в кошмарных снах и не в очередном варианте будущего — как из тела Цзинлю пробиваются цветы: форма Мастера Меча превращается в древесную кору и сливается с кожей в одно целое; кожа становится броней, из которой торчат заостренные клыки. Почти как тератома, но вместо глаз и зубов — терновым венцом оплетают чужую шею ветви проклятья. Рецидив напоминает о себе бактериальным заражением и распространяется с особенной скоростью, и болезнь становится палачом для Мастера Меча — и для того, кто возомнил себя сильнейшим кузнецом.
Меч Цзинлю протыкает локоть Инсина; она выдергивает его особенно медленно, с какой-то искренне-извращенной заботой прокручивая лезвие в человеческой плоти. Суставы ломаются, вместе с ними — деформируется тело Цзинлю. Хруст костей заполняет помещение: ее позвоночник разрывает худую спину и вылезает наружу бутонами окровавленного лотоса, пальцы становятся продолжением азалий, лепестки астр смешиваются с кровью и рекой вытекают из ее рта, и Цзинлю теперь — не человек и не зверь, не великий Мастер Меча; мара достигла своего пика.
Мара взяла верх над человеческой составляющей, рассудок превратился в кровавую кашу, и теперь Цзин Юань осознает — случилось то, что он боялся все это время, случилось то, что он пытался предотвратить с самого начала. Что послужило триггером на этот раз? Битва с Хулэем? Что делал Инсин все это время? Цзин Юань не может понять, но рефлексы действуют на опережение мозга — и разрядом электричества он разбивает взметнувшийся к нему шип льда.
От удара он проезжается по полу, но все еще держится на ногах. Цзинлю выпрямляется — ему кажется, что она уже даже не дышит; красным горят ее зрачки и глаза — самой настоящей луной; той самой, что сожрала однажды Цанчэн. Цзинлю теперь — не человек и не зверь, и навряд ли теперь ее можно назвать разумным, ж и в ы м существом: Яоши дергает за ниточки жизни, и монстр перед ним точит свои клыки и меч для того, чтобы перегрызть трахею.
Цзин Юань — наверное, впервые за несколько сотен лет, если не за всю жизнь — не знает, что делать.
Он вспоминает ее голос — с каким надрывом рассказывала о Маре, с какой невероятной тоской вспоминала, с каким хрустом ломался Цанчэн в зубах у живой планеты. Он вспоминает срезанные стебли, заменяющие кости; и вспоминает, с какой осторожностью Цзинлю была с ним человеком. Здесь и сейчас Цзин Юаню приходится делать выбор: или он самолично заковывает кандалы и ошейник на вожака борисинцев, или же спасает ту, кто не заслуживает быть забытой во веки веков.
Слышится режущий, чавкающий звук.
Багровый меч торчит из грудной клетки Цзинлю.
Инсин кашляет кровью — у него, вероятно, сломаны ребра настолько сильно, что протыкают легкие; но он еще держится. Инсин смотрит на своего мастера взглядом бешеным, почти ненавидящим, в котором читается ужас вперемешку с отчаянием; и сквозь эту какофонию пробивается обреченное здравомыслие: это конец для Цзинлю.
Это конец для его мастера, конец для человека, которого он стремился обогнать; конец для всего, и — как истинный выходец из Сяньчжоу, взращенный кровью и смертью, прекрасно знающий, на что способны мерзости изобилия — Инсин без лишних дум попытался уничтожить то, что еще осталось от Цзинлю.
Но не учел два фактора.
Первый — для того, чтобы убить Цзинлю, ему нужно снести ей голову.
Второй — он не сможет.
Это то, о чем она говорила, и то, что Инсин долгое время подавлял внутри себя и в клетке ребер, создавая образ гордеца; почтение и уважение к спасителю своему, к той, кто обучила его мастерству меча и к той, что позволила ему начать новую жизнь на кораблях Сяньчжоу. Инсин любил Цзинлю — как любят ученики своего первого учителя, как любят товарищи по оружию и друзья по несчастью; и все это время свою любовь он подавлял излишней самоуверенностью и требованиям к себе, как к маложивущему. Причина провала проста: Инсин никогда не хотел, чтобы Цзинлю умирала.
Как и не хотел, чтобы умирала Байхэн.
В смерти нет ничего плохого, но она приходит без предупреждения: покидает родной дом не одна, унося душу взамен на свое присутствие, и маложивущие бояться ее лишь из-за ее манеры внезапности. Ты не замечаешь, как внутри разрастается опухоль, как набухает бутонами весенних цветов, прогрессирует и зарастает, задевая важные для жизни органы. Ты не замечаешь того, как начинаешь гнить изнутри — не замечаешь первый седой волос на макушке и первые морщины от старости. Маложивущим вечно не хватает времени — летоисчисление до семидесяти лет выглядит как секунда на смертном одре; в то время, как благословленные проклятьем Яоши жаждут встретить свою кончину. Инсин вырос на Лофу, Инсин знает законы Сяньчжоу и знает все о преступлениях мерзостей — но все еще остается маложивущим. Ему все также не хватает времени.
И Инсин боится смерти.
И винить его в этом, в общем-то, не нужно.
Цзиню опускает взгляд и тупо смотрит на лезвие, торчащее из грудной клетки. В ее глазах — праведная пустота: мнимая агония, приправленная скупым безразличием. С ним же Цзинлю с силой тянет лезвие на себя. Хрустят кости. Пол окрашивается в красный.
Цзинлю даже не дышит — ей абсолютно нечем дышать; стебли цветов норовят проткнуть Инсина насквозь, но оказываются срезанными точным ударом глефы. Цзин Юань не думает о том, что прямо сейчас моментом для побега пользуется Хулэй; не думает о том, что багровая луна вновь взошла над искусственным небом Лофу, не думает о том, что она плачет кровью, как и все униженные и угнетенные мерзким народом; но он отбрасывает оружие в сторону, хватает Цзинлю за плечи — как раньше — и вглядывается в лицо, обрамленное лепестками проклятья.
— Цзинлю, очнись же.
Она не слышит. Опухоль в ней достигает точки апогея, болезнь разрушает разум, Мара твердит ей вбитые в сознание постулаты; Мара становится всем, мара — ничем; вместо глаз Цзинлю лопаются красные хризантемы, стекая по щекам — как слезы. Листья глицинии покрывают щеки. Цзин Юань теряет дар речи — он не знает, что делать, но пытается достучаться.
— Вернись же, Цзинлю.
Стебли орхидеи вспарывают ему живот — проходят насквозь, как иглы, и Цзинлю пытается убить его, как в прошлом. Цзинлю — холодная недоступная Цзинлю, вечно одинокая Цзинлю, отстраненная Цзинлю, такая по-человечески настоящая Цзинлю вновь превращается в его ночной кошмар и остатки сизых воспоминаний — и Цзин Юань почти испытывает дежавю, когда ее скрюченные пальцы-корни тянутся к его шее.
— Вернись, Цзинлю.
Вернись. Вернись.
Вернись ко мне, Цзинлю.
Верни ее. Верни. Верни. Отпусти ее, Яоши, срежь нити, отмени проклятье — в конце концов, поэтому ты привиделась ему во время странствия? Прекрати благими намерениями отравлять всем жизнь. Сгинь. Умри. Растворись в первозданном космосе, слейся с мириадами звезд, накорми своей оболочкой прожорливое жерло квазара. Стань одним целым с чернотой и ничем — и тогда поймешь, сколько боли и страданий ты принесла людям.
Верни Цзинлю. Верни ценой собственной жизни. Приказываю. Повелеваю.
Уничтожаю.
Верни.
Верни.
В Е Р Н И Е Ё.
Сознание возвращается с короткой вспышкой боли. Цзин Юань обнаруживает у себя под ногами стебли цветов — они срезаны рвано будто бы неумелой рукой, и красно-розовые лепестки под ногами превращаются в сплошное месиво. Цзинлю отшатывается. Отступает на шаг от него, покачиваясь. Дальше. Дальше. Она закрывает ладонями лицо, сжимает пальцы, будто бы из глаз пытается вырвать цветы — и Цзин Юань обнаруживает, как рядом с ним тяжело дышит Инсин.
У него дрожат руки — в том числе и левая, сжимающая глефу; его самого трясет не то от гнева, не то от гнетущего отчаяния, не то от безликой печали. Он смотрит загнанно — как зверь, попавший в ловушку. Мозг лихорадочно пытается сообразить дальнейший план.
— Не спи, — цедит он сквозь зубы. — Что ты творишь? Нам нужно убить ее.
Нужно. Нужно, нужно, нужно. Цзинлю тоже говорила — нужно. Вот только кому?
Альянсу? Эонам? Вселенной? Божественным сущностям если бы интересы распри между родом людским, а стрела Охоты настигает планеты лишь в том случае, если они полностью становятся поражены Изобилием. Цзинлю — лишь одна из миллионов; лишь крохотная песчинка в этом океане страданий. Страдание есть изобилие, страдание — благословение Господне.
Цзинлю замирает — вселенная будто бы нажимает на кнопку «стоп» — и Цзин Юань видит ее о с о з н а н н ы й взгляд. Цзинлю смотрит на него с отчаянием и острой болью, как смотрят люди, приговоренные к казни; так смотрят люди, прошедшие тысячи пыток, но все еще продолжающие дышать, и — может быть, она правда хочет умереть; может быть, это будет их шансом все закончить — жизнь Байхэн будет разменяна на такую же жизнь; и Цзин Юань знает — Цзинлю не даст выбора.
Как не дает и сейчас.
Цзинлю не дает им ни опомниться, ни что-либо предпринять: она смотрит на свои руки, поросшие мхом; на острые когти-тростинки вместо пальцев.
Она закрывает глаза ладонями —
и вонзает их в свои глазницы.
Кровь струится по ее рукам и пальцам, слышится чавкающий звук — мерзкий, отпечатавшийся в сознании самым страшным кошмаром. Лицо Инсина искажается в гримасе омерзения и непонимания — он, кажется, никогда этого не забудет. Цзинлю воет — от боли, крик этот гортанный, почти нечеловеческий, Цзинлю склоняется ниже, закрывая испачканными в крови волосами свое лицо, и Цзин Юань начинает понимать, что она хочет сделать. В той реальности Цзинлю носила повязку лишь для того, чтобы мара не искажала реальность; чтобы она не видела прошлое в настоящем — и теперь она хочет не видеть вообще. Лишить себя зрения, возможно, самый логичный вариант, но Цзин Юань-
Цзин Юань не знает, что делает: он поддается вперед и вновь сцепляет пальцы на чужих запястьях; отводит руки, пытается это прекратить; Цзин Юань забирает боль Цзинлю себе — пускай и косвенно, пускай только на словах, но он чувствует почти наяву, как раздирают грудную клетку белесые хризантемы. Цзинлю бьется — как бабочка о стекло, как зверь, помещенный в клетку — Цзинлю пытается вырваться, но человеческое в ней также неистово борется с чудовищным — и она гаснет. Гаснет почти на глазах. Возможно, им следует поступить по-другому; возможно, это их шанс лишить ее головы, но Инсин сейчас слишком шокирован, чтобы соображать; возможно, правильнее было бы закончить ее страдания, но Цзин Юань ждет — ждет, пока ослабнет воля мары, вскормленная искажением действительности. Бутоны цветов опадают и осыпаются в ноги, вянут мгновенно; Цзинлю обмякает — теряет сознание; не то от нехватки крови, не то — от истощения. Кровь продолжает капать на пол.
— Нужно срезать, — Цзин Юань выдыхает, имея в виду стебли на чужих руках. Часть тела покрылась корой и мхом — зрелище не из приятных. Он осознает: это будет практически также, как срезать с человека кожу.
Хулэя здесь уже нет. Они его упустили. Люпотоксин выветривается из зала — остается лишь холод. Морозные глыбы Цзинлю не растают даже под палящим солнцем — как и она сама. Вот настолько сильна ее боль.
— Что? — Инсин будто контуженный; он щурится, пытаясь взглянуть на Цзин Юаня — но смотрит куда-то вскользь. — Сдурел? Она — пораженная.
— Не припомню за тобой рвения беспрекословно следовать правилам, — подмечает Цзин Юань с интонацией намекающий — этого не случилось, если бы Инсин дождался остальных. Не стал бы лезть на рожон. Цзин Юань не знает, что произошло тут в самом деле, чего добивался Инсин и что послужило спусковым крючком для Цзинлю, но его целью было добиться легкого укола вины у товарища — не важно, что незаслуженно; Инсин должен почувствовать себя обязанным за собственную ошибку.
Так будет лучше.
Для того — чтобы сохранить происходящее в тайне. Божественное Предвидение рассчитывает шаги наперед и переставляет фигуры на шахматной доске — даже если ими оказываются дорогие люди.
— Собираешься пойти против Альянса? Предать клятву Повелителя Небесной Дуги?
— Цзинлю — единственная, кто способен одолеть Хулэя; ни я, ни ты, ни Дань Фэн — только она, и она бы это сделала, если бы под ногами не мешался ты. Что ты ей сказал? Почему не дождался нас?
— Я, — шипит бешено; и Цзин Юань узнает в этом взгляде не Инсина, но
бездушного Блэйда. — Ничего. Не. Делал. Нет хоть крохи доказательств о том, что произошедшее — на моей совести. Результат на лицо, Цзин Юань — она сошла с ума, и увидела в своем соратнике врага из собственного кошмара.
— Делай, что хочешь. Но знай: произошедшее — на твоей совести.
Он замолкает — и оставляет своего когда-то друга с мыслями. Квинтет и так держался на призрачной надежде о том, что обязательно все будет хорошо — зато теперь Цзин Юань понимает, что великие воины были обречены всегда. Это почти правило вселенной — уважать друг друга, ценить, как напарников, любить, как часть семьи и как часть своей жизни, но никогда не находить общий язык. Барьер, выстроенный Цзинлю, был слишком прочным для них, гордость Инсина — слишком естественной; по-человечески естественной. Квинтет обречен на скорое увядание, как самые красивые цветы — эти же цветы превращается у него под сапогами в кровавую кашу. Тоже самое станет с ними — однажды.
Прошлого не воротишь, как бы ты не старался, а за любое изменение во времени приходится расплачиваться соответствующе. Цзин Юань смотрит на поломанное лезвие меча, примерзшее к полу, и тянется к нему, раскалывая электрическом корку льда. Интересно, сделает ли еще раз Инсин подобное? Или сам —
превратится в клинок?
Цзин Юань предпочел бы не думать над этим.
Инсин все еще стоит, не нашедший, что сказать, и Цзин Юань решает, что он смиряется с мыслью — лихорадочно умает, прокручивает в голове варианты: как отреагирует Байхэн? Что она скажет? Она ведь так любила Цзинлю — от луны и обратно. Для Байхэн бы они сделали все возможное, для Байхэн они бы собрали тысячи звезд и раскололи кометы, для Байхэн…
Все это было для Байхэн.
Цзин Юань срезает острым лезвием стебли, концом изломанной стали поддевает корни цветов где-то под кожей; почти ковыряется в мясе. Это как доставать пулю раскаленными щипцами — ощущение примерно такое же. Он знает: Инсин не расскажет; ради Байхэн забудет о своей гордости, покуда она еще жива.
Даже если больше они никогда не будут друзьями.
