Цветы на твоей могиле

Судьба в любом случае была предопределена. Или, возможно, это была очередная шахматная партия Эонов. Цзин Юань вступил в игру как новая боевая единица, но если бы считает себя особенно значимой фигурой. Так устроен мир: ты можешь считать себя вершителем судеб, но едва ли когда-нибудь боги обратят на тебя внимание. Судьба была предопределена, и судьба Хулэя — в том числе. Благодаря ли жертве Цзинлю, или общими усилиями Облачных рыцарей — не столь важно; важно то, что он вновь оказался в кандалах. Ирония: такому существу следовало бы отрубить голову, останки тела — сжечь, но Хулэй, как оказалось, был весьма ценным материалом для изучения благословения Творительницы Чумы. Идеальная регенерация — почти бессмертная оболочка. Интересно, если все-таки отсечь ему бошку, вырастет ли новая? Цзин Юань знает, чем это закончится. Знает, как долго и как кропотливо будут резать то, что осталось от его плоти. Впрочем, достаточно справедливый конец для каннибала-тирана. Его одолела Цзинлю. Его одолела та, кто лишилась зрения, а еще чего-то еще, тогда, когда Инсин впервые увидел, как через плоть пробиваются цветы. Сначала она не поверила в то, что происходит — когда очнулась. Подумала, что это все злая шутка, почему так темно, где она вообще? Цзин Юань тогда решил про себя: последствие травмы. От этого все становится намного печальнее. Позже к ней постепенно начала возвращаться память. Цзинлю начала вспоминать, что произошло — и ей было весьма просто сопоставить в голове дважды два. Цзин Юань ожидал любой реакции — гнева, отчитывания, что угодно; ожидал, что она позовет их обоих, чтобы, как взрослый человек, расставить все точки над «и». Он ожидал, что Цзинлю сама расскажет правду Инсину, потому что он теперь ничего не сможет ему не объяснить, ни рассказать. Инсин все еще играет в их общую игру, следует правилам — но отношения между ними безнадежно испорчены. Цзинлю, впрочем, ничего не сделала. Не обмолвилась ни словечком — и, кажется, именно в этот момент окончательно стало ясно, что распался Квинтет. Сложно смириться с тем, что то, что ты так безбожно и трепетно любил, кануло в лету исключительно из-за недомолвок участников. Цзин Юань порывался заговорить об этом с Цзинлю сам, но она молчала и с ним. Цзинлю не обмолвилась ни словечком, даже не смотрела на него. Она намного охотнее отвечала на любого повода данные о военном положении; она шла на контакт при обсуждении стратегии, но в остальном — закрылась вновь. Заморозила собственное сердце. Красные глаза спрятала за повязкой. Спрятала те самые красные глаза, которые так сильно нравились Цзин Юаню. Луна спряталась за тучами, укрылась. как пуховым одеялом, и так и сгинула в необъятной бездне неба. Привыкала она к слепоте тяжело, но, возможно, не так сильно, как Цзин Юаню кажется. Цзинлю — воин в первую очередь; взращенная битвами, вымуштрованная наставлениями Мары, для нее глаза — лишь инструмент. Битвы для нее — как танец, как то, что следует за ней попятам целую жизнь. Ищи наслаждение в движениях, ищи наслаждение в боли. Цзинлю танцует с мечом, но никогда больше не увидит серебряного лунного света. Цзинлю, определенно, герой Сяньчжоу. Историческая фигура, о ней еще тысячу раз будут слагать легенды, и цель Цзин Юаня — эти легенды сохранить; не позволить им кануть в небытие, как и самой Цзинлю, даже если для этого придется заплатить высокую цену. Пусть Квинтет уничтожен, они, по крайней мере, живы — каждый по отдельности. Цзинлю жива. Байхэн жива. Это неплохой конец для их общей истории. Когда заковали в цепи Хулэя, когда он поклялся отомстить женщине, что смогла его победить — устроили праздник. Естественное положение вещей — дать выдохнуть Альянсу, дать отдохнуть солдатам, которые и так потеряли слишком много всего. На фестивале генерал Хуа должна была дать Цзинлю новые чины — наверняка наречь титулами, соблюсти значимые формальности. Видьядхары тоже здесь — Старейшины и Дань Фэн. Он о чем-то говорил с Инсином, но Цзин Юань не вслушивался — его отвлекла Байхэн. Веселье разливалось рекой, как вино, и никто не знал, что будет дальше. Генерал Хуа выступила с речью. Слова, как всегда, излишне-возвышены, но несмотря на то, что один из главных приверженцев Творительницы Чумы повержен, это не означает конец пути Небесной Стрелы. Она торжественно вызвала Цзинлю — как героя Альянса; как сильнейшего воина, подарившего им победу. И Цзинлю вышла. Статная, но такая же холодная, как раньше — морозом от нее веяло за версту, и не каждый мог задержать на ней взгляд, когда она проходила мимо столов. Большинство рыцарей просто опускали головы, будто боясь, что она все-таки посмотрит на них — морозно-колюче, как раньше. Зря. Цзинлю больше никогда ни на кого не посмотрит в ответ. И она вышла, в расшитом серебром кителе, с мечом в ножнах, важная и одинокая; красивая по-своему — это красота вновь взошедшей луны, красота кусачей вьюги; она остановилась прямо перед слушателями, помолчала несколько долгих минут, кажущихся вечностью. Генерал Хуа молчала тоже. Потом она что-то сказала — что-то совершенно бестолковое и неважное, потому что в официоз никогда не умела, как и не умела в должной степени общаться с людьми и доносить свою мысль. Но это было и не важно — важно то, что она вытащила свой клинок, созданный Инсином — вытащила и направила куда-то в толпу. Потом Цзин Юань понял, куда направлено острие. Прямо на него. — Ты — следующий, — единственное, что сказала тогда Цзинлю. И объявила новым Мастером Меча.

***

Цзинлю ушла. Это было заявление об отставке. Она ушла с достоинством — так, как мечтал бы любой другой мастер. Хороший конец для национальной легенды. Триумфальный, можно сказать. Цзинлю ушла, назначив нового Мастера Меча, который, в общем и целом, если бы использовал меч в своих подвигах, но титул остается титулом, а Цзинлю явно не хотела вдаваться в подробности. Цзин Юань пытался с ней поговорить после церемонии, но она все также проигнорировала его. Как и Инсина. Как и Дань Фэна. И даже Байхэн. Она прошла мимо своих друзей, скрываясь в персиковом саду, но даже самая быстрая лисица не смогла ее догнать. И тогда Цзин Юаня озарила другая мысль: Цзинлю ушла. Насовсем. Но было слишком поздно, когда он понял. Она взяла ялик, собрала минимум вещей и покинула Лофу Сяньчжоу. Улетела на дальнюю планету, находящуюся под юрисдикцией Альянса. На той планете было минимум ресурсов, несмотря на то, что она богата на растительность. Она оставила на Лофу все свои награды, медали и ордена; написала официальный документ о назначении Цзин Юаня на пост Мастера Меча, безоговорочно, без возможности проведения официального спарринга, написала вторую, непосредственно о собственной отставке. Улетела, так и не дождавшись подписи генерала. Национальный герой покинул планету и собственноручно уничтожил Заоблачный Квинтет. Следующие несколько лет Цзин Юань потратил на то, чтобы урегулировать формальности. Документация, переговоры, нахождение пути решения — генерал Хуа долго не подписывала документы, потому что все это противоречила правилам, которые Альянс чтил несколько веков. Так дела не делаются, и Цзин Юань, в общем-то, все понимал. Втайне, можно сказать, надеялся на то, что Цзинлю вернется — но она не возвращалась. Порывался искать сам, и в какой-то из вечеров к нему пришла Байхэн. Сказала, что Цзинлю послала ей весточку, и она знает, где она находится. Ирония: в этой весточке она четко дала понять, что не хочет, чтобы Байхэн раскрывала ее местонахождение остальным. Ни Инсину. Ни Дань Фэну. Ни ему. — Да что она себе позволяет, — цедил сквозь зубы Дань Фэн. — Как будто отказаться от нас решила. Инсин задумчиво прокручивал пиалу с сакэ. В тот вечер они были втроем: Байхэн вновь укатила куда-то за пределы Альянса — и неизвестно, вернется ли она вновь. От былого величия Квинтета осталась только зыбкая недосказанность, и это не совсем то, что представлял себе Цзин Юань. Однако он слишком сильно был увлечен лишь одной мыслью — сделать так, чтобы катастрофы, случившейся после, не было. Сделать так, чтобы никто больше не умирал — и раз для этого Цзинлю решила отказаться от них, то так тому и быть. — На моей родной планете, — вдруг подал голос Инсин, — дикие звери покидали свои стаи, когда чувствовали, что их время пришло. Когда приближалась смерть, они самолично рыли себе могилы или прятались в густой чащобе — подальше от соратников. Не хотели показывать свою слабость даже будучи на смертном одре. Цзин Юань перевел на него взгляд, но Инсин не смотрел на него. Он смотрел на полупрозрачную чашу сквозь лунный свет; серебро терялось в его белых волосах и ресницах. — Возможно, ее время уже пришло. Цзин Юань прекрасно понял, на что он намекал.

***

Но время идет, и время не щадит никого. Время идет, и Лофу Сяньчжоу минует Асдану и Электрического гиганта, проносится через планеты там, где мелькала стрела Небесной Дуги. В конце концов, все залечивает время — и время залечило рану, которую оставила Цзинлю. Народ ее постепенно начинает отпускать. Не забывать, правда; народ помнит подвиги и боевые заслуги, но никто уже не вздохнет сокрушенно, недоумевая, где же их спаситель. На смену старому всегда приходит новое. Сохранение памяти становится бессмысленным, если ты сам — ее носитель, и реальность обращается в сказки. Цзинлю вновь перестает быть человеком — она вновь герой легенд, вновь картинка из книжки, она вновь то эфемерное и далекое, о чем с замиранием сердца рассказывают люди. Единицы знают, кем она была на самом деле. Возможно, Цзин Юань — первый и последний, кто знает ее тайну. «Ты — следующий». На самом деле, это не совсем то, что она имела в виду тогда. Цзин Юань понял это практически сразу, оттого и пытался с ней поговорить до того, как Цзинлю покинула Лофу. Ты — следующий. Ее последнее предзнаменование и последняя воля с одной стороны, с другой — предостережение. Цзин Юань не прочел это по глазам, но прочитал между строк, потому что век жителей Сяньчжоу долог, и дышать они не перестанут даже тогда, когда сердце превратится в древесную кору. Слишком долго Цзин Юань живет на этом свете, слишком много лет прошло и слишком много он пережил. Вторая жизнь накладывает свои отпечатки на и без того воспаленное сознание. Цзинлю боялась, что он тоже подвергнется маре. Прочитать ее, если так посудить, не сложно — или это сказывается многолетний опыт? Когда он был мальчишкой, она казалась ему недоступной. Сейчас он будто бы понимает ее гораздо лучше, чем раньше, и, что самое главное — она теперь кажется человечнее, чем раньше. Цзин Юань теперь не видит в ней ни наставника, ни первоклассного воина, не видит он в ней и фигуру, на которую стоит равняться, и уж тем более не видит ее инструментом для очередной победы. Цзин Юань видит в Цзинлю человека — глубоко травмированного, закрывшегося за фасадами ответственности и чужих ожиданий; Цзин Юань видит человека, который пережил слишком много, и который попросту не в силах совладать с теми эмоциями, которые обычно чувствуют люди. Итак, спустя несколько лет естественно-умеренной жизни возникает вопрос: как ему поступать дальше. Байхэн то появлялась, то исчезала — для нее это было естественным ходом жизни, и благодаря тому, что все шло своим чередом, ни Инсин, ни Дань Фэн не подавали признаков возможного мятежа. Инсин перебирается на Чжумин, будто желая находиться как можно дальше от Цзин Юаня — и от прежней жизни тоже. Генерал Хуайянь принимает его тепло, как нового Мастера Горнила. В конце концов, несмотря на бесспорные навыки воина, Инсину нужно было определиться, залечь на дно, и не потому что он не желал иметь дел с Лофу — потому что его время смерти скоро придет. Наблюдать за тем, как стареют люди, очень удивительно. Цзин Юань наблюдает за этим уже второй раз и все никак не может обличить свои чувства в единую форму. Ему не больно от осознания, что его… друг? Товарищ? Считает ли Инсин до сих пор его товарищем? Скоро умрет; это не печаль, не зависть и даже не радость, но практически как научный интерес. Кожа сохнет, скручивается в складки, и сам Инсин, несмотря на свое крепкое телосложение, будто становится меньше — все живое в нем стремительно исчезает. Этого ли так боится Творительница Чумы? Цзин Юань пытается представить, как бы они с Цзинлю могли выглядеть, если бы тоже постарели. Получается не очень. Так или иначе, время идет, идет время и Инсина, и все меняется — а Цзинлю так и нет. Скоро будущий генерал Юйцюэ Яо Гуан обречет своего наставника на верную смерть, и тогда место Верховной Провидицы Лофу займет госпожа Фу Сюань. Цзин Юань принимает непростое решение самому начать поиски, прежде, чем пост генерала не перейдет ему непосредственно, но что-либо сделать или наметить дальнейший путь он не успевает — одним вечером на Лофу возвращается Байхэн. Выглядит она для себя несвойственно-серьезно. И ведет себя удивительно тихо. В кабинет она приходит одна, без сопровождения Инсина и Дань Фэна. Отказывается от вина, даже не бросает взгляд на недоигранную шахматную партию на столе. Садится напротив, особенно задумчивая. Долго молчит. Цзин Юань не торопит ее с разговором — они сидят так некоторое время, в полном молчании, просто в компании друг друга. Цзинлю иногда так тоже делала. Иногда с ней не нужно было разговаривать — с ней нужно было побыть рядом немного. — Мы… поссорились с ней. Байхэн говорит тогда, когда чувствует себя готовой. Лисьи уши ее печально опускаются к макушке, да и сама она в миг меняет свое выражение лица. Байхэн не нужно никак читать — не между строк, не как открытую книгу — она все показывает сама. — У нее в целом-то все хорошо, — продолжает она. — Живет так, как мечтала всегда, нередко помогает местным с мерзостями изобилия, живет на отшибе, выращивает, блин, свои сорняки. Сорняки, потому что у нее ничего не получается, и весь ее огород зарастает плющом, а она, глупая, думает, что так оно и надо. Цзин Юань не перебивает. Ежу понятно — Байхэн пришла выговориться. — Да она сама как сорняк! Живет себе припеваюче, и никто ей не нужен, — ее интонация приобретает резкость — Байхэн начинает заводиться. — Кинула всех, ничего не сказав, и укатила в закат, эгоистка. Эмоциональный диапазон у нее нулевой, как же она не понимает! Я долго терпела, долго поддерживала, ничего не говорила, но прошло уже пятьдесят лет, Инсин стареет и скоро уйдет. Я говорю ей: «Давай, вылезай из своей скорлупы, вернись на Лофу хотя бы на денечек, проведай своих друзей, они по тебе скучают», а она носом воротит и только фырчит, представляешь? Ежу понятно, что она не хочет возвращаться не из-за мары, а потому что что-то случилось. Я пыталась спросить у нее, что происходит, с кем она поссорилась, говорила с Инсином и Дань Фэном, но никто и словом не обмолвится! У всех все хорошо! И при этом рожи такие при разговоре корчат, будто бы целую луковицу в рот запихали. Я говорю, ну, не хочешь на Лофу, полетели сменим обстановку! Погнали в путешествие! Она все эти пятьдесят лет в дыре своей и сидела безвылазно, уже небось забыла вообще, как с людьми разговаривать, вот и одичала. Она встает, начинает ходить вперед-назад — злится не на шутку. Цзин Юань кладет подбородок на сцепленные ладони. — Неделю назад прилетаю на ялике, а она в своем огороде сорняки рубит и капусту режет — ты не поверишь — собственным мечом! Тем самым! Мечом Инсина! Представляешь? Я ей говорю, что ты так с подарком обращаешься, он не для этого предназначен! Ты еще полено им поруби. А она — раз! — и порубила! Прямо при мне! Подарком! Сказала, мол, он свое уже отжил, он больше не убьет никого, так что его хранить, как зеницу ока? Ну не наглость ли?! Это еще хорошо, что Инсин не знает, я ему рассказать не решилась. Я говорю, что так нельзя, ты совсем уже не ценишь связи, а она мне: «Не в этом дело!» Так а в чем же, а? Как мне реагировать на вот этот вот аскетизм длинной в пятьдесят лет? Снова зашла речь про возвращение. Она сказала, что я шуму навожу там, где не нужно, и от меня у нее болит голова, ну я взяла и развернулась, когда она мне так сказала. Огрызнулась, что больше не вернусь, а она мне: «Курильницу захвати». Курильницу! То есть, она пятьдесят лет назад не взяла даже курильницу, которую я ей дарила на день рождения! Цзин Юань косит взгляд на тумбочку, стоящую около двери. Нефритовая курильница на ней — как будто уже часть кабинета; он ничего не менял здесь, когда ушла Цзинлю. Байхэн прослеживает за его взглядом, кивает и тычет пальцев в нее, подтверждая: — Да-да! Та самая! Я ей ее дарила, когда мы впервые отмечали ее день рождения! «Захвати курильницу». Не нужно читать между строк: Цзинлю таким образом сказала, что не против гостей. Более того, если речь идет о курильнице из ее кабинета, в которым ныне работает Цзин Юань — значит ли это, что она намекала не только на Байхэн? Цзин Юань схватывает это сразу и переводит взгляд на Байхэн. Долго смотрит на нее. Она, однако, начинает соображать: успокаивается почти мгновенно — лишь вылупляется на него в ответ глазами-блюдцами, смаргивая раздражение. — А. О… Догадалась. Цзинлю ведь никогда не говорила прямо. Цзин Юань не сдерживает улыбку, когда подруга от досады топает ногой, скрещивая руки на груди. — Ну и все равно она — дура!

***

Планета, на которой оказалась Цзинлю, если бы что-то знала о цивилизации: в основном ее населяли кочевники, путешествующие по местности и уничтожающие мерзостей изобилия собственными силами. Не сильно они горели выходом в открытый космос — как рассказала Байхэн, они верили, что Стрела Небесной Дуги настигнет их рано или поздно, потому что вся их родина давно подвержена чуме Яоши. Байхэн настоятельно рекомендует их не переубеждать, пока они переступают извилистые корни деревьев. Впрочем, не то, чтобы Цзин Юань и хотел. Пахнет лесом и жаркими тропиками; стрекот цикад и пение птиц не замолкает ни на секунду, и это хороший знак — значит, что опасности в ближайшем окружении не возникнет. Дело ли рук Цзинлю? Они выходят из ялика, который оставили на небольшой поляне — Байхэн сказала, что так будет удобнее, потому что в гуще леса судно будет элементарно некуда приткнуть. Это вам не орбиты и не звездные рельсы Экспресса: стоянка на этой планете образовывается там, где придется. Еще Байхен советует быть аккуратнее с цветами — здесь они особенно ядовитые. Они идут вверх по ручью, по извилистой тропе, минуя равнины и раздвигая ветки деревьев, пока зеленые листья не сменяются цветущим персиком. Белыми лепестками усыпана вся дорожка, и Байхен кивает — они идут в верном направлении; и выходят к яблоневому саду, где и находят Цзинлю. Она ни капли не изменилась за эти пятьдесят лет. Может, чуть острее стали скулы, но выражение лица — все то же; она собирает яблоки в плетеную корзину, из которой неопрятно торчит солома вместе с засохшими веточками; вещь достаточно старая, поношенная, сморенная работой; или она просто пыталась сплести эту корзинку сама? Цзин Юань некоторое время не говорит ничего. Просто смотрит на нее — такую вот обычную, без своей униформы Облачных Рыцарей, без меча в руках, с повязкой, закрывающей глаза. Пятьдесят лет он не видел ее глаз, и неожиданного для самого себя Цзин Юань понял — это очень, очень долго. — О, — Цзинлю не оборачивается, но подает голос первой, — пришли. — Стоило прямо сказать, что ты не против гостей, — Байхэн перешагивает сухие ветки, подходя к ней ближе, и скрещивает недовольно руки на груди. — Я, вообще-то, тебе не посыльная. — Подумала, что тебе нужно проветриться, — Цзинлю пожимает плечами также равнодушно, и в ней также — почти нет эмоций. Цзинлю такая же льдисто-холодная, такая же… никакая — будто тех лет не прошло; будто она не бросала ни Лофу, ни Квинтет. — Будьте добры, донесите корзинки до дома. В конце концов, слепая из нас троих здесь только я.

***

В ней чуть больше старо морозной иронии — Цзин Юань замечает это в разговоре с Байхен; отвечает она ей с толикой сарказма, которую не позволяла себе использовать даже в неформальных встречах Квинтета. С Байхэн она, несмотря на ссору, говорит более раскрепощенно и просто, как не говорила ни с кем из Квинтета. Цзин Юань не знает, как ему реагировать на это — и стоит ли об этом думать вообще? В конце концов, если бы она не хотела — он бы не попал сюда. Это что-то новенькое. Дом Цзинлю был обычным — деревянная лачуга на самой окраине планеты; все так, как и описывала Байхэн, все то, что можно было ожидать от самой Цзинлю. Минимум людей, минимум социальных взаимодействий; сад, действительно поросший сорняками, которые Цзинлю считает за цветы. Тысячелистники — красного цвета; такие, какими когда-то были ее глаза. Плющ обвил деревянную дверь и тянется окнам; с балкона свисают виноградные лозы. — Будь добр, не трогай ничего, когда зайдем, — предупреждает его Цзинлю, когда Байхэн ставит одну из корзинок на ступеньки. — Байхэн, не принесешь воды из родника? — Ты постоянно загружаешь меня какой-то бессмысленной работой, когда я прилетаю. Не надоело? — А что тебе не нравится? Можешь всполоть сад и скосить лишнюю траву. Тебе в любом случае абсолютно нечем здесь заняться: жить здесь скучнее, чем путешествовать среди звезд и собирать в личную коллекцию посещаемые миры. Байхэн вздыхает — она права. Новая размеренная жизнь Цзинлю не вяжется с концепцией Освоения, и Байхэн, пробыв в изоляции на отшибе слишком долго, начинает задыхаться, в отличии от самой Цзинлю: несмотря на огрехи и в целом не шибко ухоженный внешний вид дома и сада, видно было, что за пятьдесят лет она тут обжилась — и ей пошла на пользу размеренная жизнь без убийств и военных подвигов. Дом изнутри выглядел старым, но старость эта была почтенной: изо всех своих сил и возможностей, используя свои ограниченные знания о совершенно обычной человеческой жизни, Цзинлю украшала, ремонтировала, обустраивала пространство как могла и как умела. Ловцы снов, свисающие с потолка; покрывало, застеленное на кровати; абсолютно бессмысленный декор — остатки то немногого, что она взяла с собой с Лофу. Интересно, курильницу она захотела, потому что она была такой же — бесполезной? Байхэн вздыхает, но не перечит; за ней закрывается дверь, и Цзинлю становится за столик, нащупав на самом краю нож. Она молчит. Приглушенно поют тропические птицы. Цзинлю молчит долго, и, кажется. молчание ее совершенно не беспокоит: она чистит яблоки, режет на дольки, потом — кубиками, пересыпая в емкость, и так снова и снова. По кругу. Через некоторое время молчание становится фактурным, практически осязаемым — оно ощущается, как корочка на зажившей ране, которую хочется сковырнуть. Цзин Юань переводит взгляд на тумбочку и делает шаг ближе, ставя курильницу: — Я поставлю сюда. Глухой звук. Цзинлю замирает, прислушиваясь; а потом медленно кивает, продолжая заниматься своим делом. Ножом она управляется достаточно искусно — для слепой. — Я нигде не вижу твоего меча, — Цзин Юань первый начинает диалог — знает, что она не заговорит при нем сама. — Думал, выставлю его на самое видное место, как в музее? — сарказм; но Цзин Юаню кажется, что в контексте с Цзинлю — это даже не плохо. — Ну уж его ты явно использовала. Для нарезки капусты. И вдруг Цзинлю смеется. Цзинлю! Смеется! И в ее смехе нет натянутости, нет скорби и нет боли — так посмеивается совершенно обычный человек. — Байхэн в прошлый раз положила нож не на свое место, а я не хотела весь день искать его. Пришлось использовать то, что было под рукой. Она тебе жаловалась на это? Ну-ну. Сама виновата в проблеме, а раздувает из мухи слона. Яблоки сменяются один за другим. Она режет на дольки, а потом на кубики, как когда-то резала всех мерзостей изобилия в этом мире. Цзин Юань наблюдает за ее пальцами: изрезанными вдоль и поперек от постоянных осечек, от сурового учения жить заново, без медалей и наград, без обязательств перед народом, без статуса защитницы. Рутина тоже может быть очень тяжелой — для того, кто только пришел с войны. — Я тут долго думала, — вдруг начинает Цзинлю, — обо всем. О том, что произошло тогда, при первой нашей миссии на Хулэя, о том, как учила тебя и растила. Думала о Маре тоже. О том, как от нее, в общем и целом, не осталось ничегошеньки — или, впрочем, может быть так, что ее останки дрейфуют по космосу по сей день, как и осколки той планеты. Когда живешь в одиночестве так долго, не омраченная человеческой подоплекой — обязательствами, какими-то делами и прочем, что поддерживает тебя в социальном статусе — ты обнаруживаешь, что у тебя достаточно времени для того, чтобы покопаться в мозгах. Даже подверженным болезни. — Прошло пятьдесят лет, но ты выглядишь все также. — Мара прогрессирует всегда, но для каждого — с индивидуальной скоростью. Стоило лишить себя того, что на протяжении многих лет травило душу, так все неожиданно стало не так плохо, как оказалось. В конце концов, все дело в нас всех: мы сами не замечаем, как сгораем в этой извечной войне. — Говорите так, будто бы волшебных образом излечились. — Избавь меня от своих шуток. Я стану чудовищем; но, может быть, не сейчас. Цзинлю бросает в миску последние нарезанные яблоки и опирается руками на столешницу. Поворачивает голову в его сторону Цзин Юаня так, будто бы хочет его видеть. — Так вот. Я тут думала о многих вещах. В том числе и тех, что касались тебя. Вспомнила многое, что до этого спускала с рук, или на что закрывала глаза. Было сложно — память подводит, болезнь отравляет разум, но со временем привыкаешь уделять этому чуть больше времени. Мне не давало покоя произошедшее: меня мучило столько вопросов, но я не захотела ни спрашивать, ни узнавать о мотивах твоего поступка. Как на такое согласился Инсин? Наверное, прозвучит очень смешно, но мне даже этого не хотелось знать. Знала, что ты не подговорил, но, скорее, нашел что-то, чем можно на него надавить. Учитывая, как сильно он ненавидит мерзостей, и его натуру — иных вариантов просто нет. Поначалу я отрицала это: ты ведь не мог, ты ведь мой ученик. Продумывание стратегии — твой конек, но точно не шантаж. Потом я капнула глубже, во времена твоей юности. Было время, когда некоторые отзывались о тебе не лучшим образом: Старейшины говорили, что ты ведешь себя странно, задаешь вопросы, которые задавать не стоит в Альянсе — подозреваю, что они просто были неудобными для них. Солдаты отзывались о тебе в общем и целом хорошо, но почему-то каждый чувствовал, что с тобой что-то не так. У меня тоже было такое ощущение — ты постоянно лез ко мне, ты стал первым, кто уличил меня в болезни, ты все время пытался быть рядом; я рассказала тебе самое страшное, я буквально… доверилась тебе, хотя поклялась никогда и никому не рассказывать, что произошло. Но тот Цзин Юань, узнав правду, давно бы доложил все генералу Хуа, потому что тот Цзин Юань был предан и имел честь. Так что же случилось теперь? Она медленно выходит из-за стола. Она не идет — она плывет, также бесшумно, как умеют только закаленные опытом убийцы. Цзин Юаню кажется, что она невесомая — не скрипят даже доски. Он наблюдает за ней, наблюдает за тем, как она подходит ближе, медленно сокращая дистанцию, наблюдает, как она клонит голову в бок — как она обычно делала, заглядывая оппоненту в глаза. Цзин Юань хмыкает, легко щурясь. Он собран и спокоен; ничего, по крайней мере, не выходит из рамок вон выходящее. — Вероятно, этот мальчишка — ваш ученик — просто повзрослел. Понял, что не все в этом мире соизмеряется силой и честью, вот ему и пришлось приспосабливаться. — И как приспособился для этого времени? Цзин Юань смаргивает удивление. Уточняет: — Что вы имеете в виду? — В этом нет скрытого подтекста. Я спрашиваю: как приспособился? К своей новой жизни. Молчание. — Думал, я не догадаюсь? Ты забыл, Цзин Юань, что я рубила головы таким, как ты, ломала им кости и превращала в ничто. Больного марой я узнаю как угодно — и даже без глаз. Оу. Оу-у. Цзин Юань смотрит на нее, ошарашенный неожиданной догадкой, одновременно с тем не верящий в то, что сейчас услышал: на мгновенье ему показалось, что она догадалась обо всем. Каким образом — вторичное; на мгновенье он подумал, что не станет отрицать и прямо сейчас снимет свою приклеившиеся маску. Раскроет все карты. Признает свою вину, скажет, что хотел как лучше, и это ведь получилось, потому что Байхэн жива, никто не забыл Цзинлю, не перерождался Дань Фэн и не погибал Инсин. Все идет так, как должно идти. Только сейчас, спустя мучительные секунды, он понимает: Цзинлю бы все равно не смогла догадаться. Слишком фантастически это звучит. — Так ты меня только за этим позвала? Сделала ложный вывод, что я болен, и закошмарила Байхэн, чтобы привести меня сюда? Досадно. Я думал, ты хоть сколько-нибудь скучаешь по нам. — Как поживает твой лев? — Мими? Все хорошо, нежится в нефритовом дворце и живет свою лучшую жизнь. С чего ты вдруг этим заинтересовалась? — Мими умер двести пятьдесят лет назад. Он замолкает. Нет. Не так. Что-то не то. Мими был позже, он взял его еще котенком после распада Квинтета и суда над Дань Фэном. Но до него был другой. Точно был другой лев, но не Мими. Как его звали? — Знаю, о чем ты думаешь. Его звали не Мими. Но ты начал звать его так еще до того, как объявил войну Хулэй. Почему же? Интересно. Путаница в памяти — один из симптомов болезни. Цзинлю нарезает яблоки. В ее руках — самый обычный нож. Она прокручивает его в пальцах, прежде чем подставить к горлу. Лезвие обжигает кожу шеи — движения Цзинлю, как обычно, быстрее всех. Птицы перестают петь, стрекочут цикады. Сталь рассекает ткань на рубашке, одновременно царапая кожу, и Цзинлю не может увидеть, но может почувствовать — рукой, пальцами, прикосновением; кожа к коже, как раньше никогда не делала, и от этого у Цзин Юаня внутри будто все начинает зудеть. Он опускает взгляд. Из его грудной клетки пробиваются цветы.