Ведьмы танцуют на рыжую луну

Пока Валера добирался до дома, Старая уже опоила Варвару чем-то посильнее обычных успокоительных травок. Глаза Варвары были пустые, а голос до жути спокойный. Валера недовольно поджал губы. — У нее была истерика, — пояснила Старая. Валера кивнул и опустился на старенький продавленный диван на веранде. Варвара подползла и ткнулась ему под бок. — Лер, — слабо позвала она. Валера погладил ее по голове, как ребенка, как она сама гладила его, когда ему было плохо и тошно. — Мне жаль, Варь, — сказал Валера, не зная, что ещё сказать. Он не мог по-настоящему разделить ее горе, но он чувствовал, как умел. — Мне очень жаль, Варь. Варвара кивнула, опустила лицо, убирая свой до жути спокойный взгляд. — Он там был? — спросила она. — Нет, — вот теперь его голос дрогнул. — Или я просто его не нашел. Я больше ни в чем не могу быть уверен. — Мы больше ни в чем не можем, — согласилась Варвара. Валера перевел взгляд на Старую. Та сидела напротив, тонкие морщины вокруг светлых глаз стали словно бы глубже, а светлая пергаментная кожа — тоньше. — Поешь? — предложила Старая, поймав его взгляд. Валера покачал головой. Тревогу, эту разверзнувшуюся внутри бездну, хотелось сблевать. — Зря, — Старая откинулась на спинку плетеного кресла. Добавила мягко: — Варвара сейчас оклемается. Ты же знаешь, что у нее высокая толерантность ко всем этим травам. — Ее пальцы снова заскользили по поверхности небольшого покрытого покоцанной краской стола. — Расскажи об этом мальчике. — А ты расскажешь? — Конечно, — Старая кивнула и устремила взгляд куда-то вдаль, к сердцу деревни. — У нас скоро будут гости. Валера напряг все свои чувства, но Ручьи всегда были пропитаны силой, не зная, что ищешь, сложно было найти. — Чужак? — уронил он, поведя плечами, надеясь сбросить сковавшее его напряжение. Ему это не нравилось. — Друг? Старая посмотрела внимательным взглядом, сказала настойчиво, не давая соскочить с темы: — Расскажи. Валера хмыкнул. Прикрыл глаза на секунду, вспомнил: плеск и блеск реки Рейки, шумящие мальчишки на пароходе, теплая рука в его руке. — Тогда в «Буревестнике» был один пиявец, — сказал Валера. Слова шли с трудом: он никогда раньше не говорил о Лёве так открыто. — То есть, конечно, он был пиявцем не сразу… Он… Валера откинул голову назад, упёрся затылком о нагретую солнцем стену. Собрался с мыслями и только тогда продолжил: — Мы с Лёвой попали в один отряд, в одну палату. Он был такой… как… — «как солнце»: — подумал Валера, усмехнулся своей внезапной романтичности и не произнес этого вслух. — Я не знал, что это за чувство, но я всегда на него смотрел, не мог не смотреть, и внутри дорожало и горело. И он смотрел на меня тоже. И от его взгляда, мне было щекотно под кожей. А потом Серп забрал его. Валера впервые облек произошедшее в слова и сам вздрогнул от того, как это прозвучало: «он забрал у меня Лёву». Вот так, будто тогда, почти десять лет назад, Лёва уже был его. Должен был быть. — Но я всё равно продолжил смотреть на него. И он на меня, — Старая перекинула руку через стол, погладила пальцами его сжатый кулак. Валера глубоко вздохнул и расслабил мышцы. — Лёва всю палату сделал своими тушками. Кроме меня. — Не захотел? — Хотел. Наверное, хотел. Я не знаю. Он не думал об этом почти десять лет. И об этом, и о том, чтобы сорваться, найти, узнать наверняка — помнит ли? Примет ли? И вот узнал. Если бы тогда Лёва действительно постарался, неужели эти ночёвки под боком у Вероники, эта вода из реки Рейки, этот домик от комаров спасли бы его? Любая тушка стащила бы эту простыню, не обожжа пальцы. Лёва мог приказать им, мог поймать Валеру в ночи, мог найти правильные слова, после которых Валера пошел бы за ним, как крыса за крысоловом. «Я не хочу, чтобы ты уезжал. Ты интересный». «Кто из нас зверь?» О, у Лёвы точно были для него правильные слова, и некоторые из них он почему-то не произнес. — Может, он хотел, чтобы я пришел сам. Или считал, что я принадлежу ему, вне зависимости от того, укусил он меня или нет. — А это так? — проницательно спросила Старая. «Принадлежал ли я ему тогда?» — Да. — И ты правда не знаешь, что это было? — Старая вскинула брови, и Валера понял, что она сейчас произнесет его: это пустое ничего не объясняющее слово на букву «л». — Я был ребенком, — решительно перебил он, не в силах услышать это слово сейчас. — Я был ребенком и ничего не знал о таких чувствах. — А потом? А сейчас? — А потом я стал чудовищем. — Эй, — Варвара слабо ударила его кулаком по ребрам. — Ты не чудовище. Ты наша семья. Старая улыбнулась уголками губ. — Все верно, — тепло сказала она. — Ты мой ребенок. Вы оба мои дети, и единственное, чего я хочу, чтобы вы оба были счастливы. Валера верил им. Это была одна из первых вещей, которой ему пришлось учиться после «Буревестника». Сначала — перестать считать их за пищу, потом — доверять им. Любить их он научился много позже. Старую, Варвару, свою сестру. Он может научиться этому еще один раз? — Это может быть даже не он, — Валера вспомнил подгнившие синие цветы повсюду, этот сладкий удушливый запах. — Не настоящий. Соломенное чучело, воплощение моего желания. — Ты бы почувствовал, — мягко сказала Старая. — Но их я не почувствовал! Никого из них. Он говорил с Вероникой час назад, и ничего. — Милый, — Старая посмотрела на него с понимающей нежностью. — Ты не всемогущ. Никто из нас. Обмануть можно кого угодно. Но есть вещи, с которыми стратилат никогда не ошибется. — Кровь, — озвучил Валера очевидное. — Сойдёт любая телесная жидкость, — невозмутимо поправила его Старая. — Главное сделать глоток побольше. Валера поверить не мог, что она это сказала. Варвара хохотнула, отлипла от бока и выпрямилась. — Гости, — сказала она хмуро и перевела взгляд на калитку. Старая кивнула: — Неплохо. Даже я едва его чую. — Но ты ведь знала, что он здесь, — напомнил Валера. — Не потому что он тот, кто есть. — Проклятый двоедушник, — бросила Варвара как ругательство. К калитке подошел мужчина: совершенно обычный на вид и на запах, высокий, жилистый, в футболке и синих джинсах. Он перебросил руку через калитку, подцепил защёлку с внутренней стороны и вошёл во двор. Старая поднялась ему навстречу. — Мата, — мужчина протянул к ней руки и улыбнулся теплой мягкой улыбкой. Как и у Старой его возраст тяжело было определить, что-то между сорока и шестьюдесятью, коротко стриженные волосы серебрились сединой, морщины выдавали человека, который редко улыбается. — Здравствуй, Олег, — улыбнулась Старая ему в ответ, и в ее голосе Валера услышал непривычную ломкую тоску. — Значит, это и правда ты был в городе. Ты долго не приходил. — Мне нужно было убедиться, что это не ты, — спокойно ответил Олег. — После всего, что мы пережили? — Я должен был убедиться. Твой сын стратилат, а все крутится вокруг твоей семьи. Не говори, что сама на меня не думала. Старая кивнула: — Думала, конечно. — Она повернулась, указала на Олега и представила: — Дети, это Олег, мой старый друг. Олег, это мои дети. — Не слышала о нем раньше, — с подозрением бросила Варвара. Старая жестом предложила Олегу сесть и опустилась рядом. — Мы перестали общаться до вашего рождения, — пояснила она. — Так вышло. — Об этом ты хотела рассказать? — спросил Валера. Старая вздохнула. — Это не то, чем я горжусь. Но скрывать от вас сейчас, когда это началось, я не стану. Это было уже давно, я тогда была даже моложе вас. На самом деле я даже не надеялась, что доживу до вашего возраста. Торопилась жить и хотела успеть сделать что-нибудь великое. Я тогда углубленно изучала системы обрядов, и на этой почве мы познакомились с Захарией, и потом через него с Олегом и его женой Майей. — Вы же знаете, что такое обрядовое колдовство? — спросил Олег, глядя Валере в глаза. Валера даже подумал, что ослышался. Он вырос с двумя ведьмами, конечно, он знает, что такое обрядовое колдовство. Наверное, Олег прочитал что-то по его лицу и смутился. — Простите, — сказал он и неловко потер переносицу. — Я понятия не имею, как общаться с детьми. — Тебе давно следовало завести своих, — тут же отвлеклась Старая. Валера задумчиво оглядел мужчину перед собой. Олег был настолько обычный, что Валера бы прошел мимо, не оглянувшись. Но теперь, зная, кто перед ним, он чувствовал, исходящую от него силу, похожую и непохожую на ведьминскую. Что такого в обрядовом колдовстве, что Старая не хотела об этом говорить? Валера не был колдуном и не изучал обряды специально, хотя кое-что, конечно, знал, и знал, что некоторые обряды жестоки и кровавы. Но Валера был стратилатом, кровь и жестокость были его специализацией. Вряд ли Старая могла его чем-то удивить. Варвара нашла его руку и переплела свои пальцы с его. Ее Старая обучала специально, так что Варвара знала больше, и ей, склонной к стихийному неконтролируемому колдовству, на вроде сглазов и видений, это было жизненно необходимо. — Сотни лет ведьмы стремились осуществить с помощью колдовства что-нибудь невозможное, — сказала Старая, возвращаясь к рассказу. — Превратить металл в золото, создать эликсир бессмертия, вернуть умершего. Но вы же знаете, ни один самый сильный ритуал не способен настолько изменить мир. Варвара сжала пальцы сильнее, словно начала догадываться, о чем пойдет речь. Валера пока не понимал. Любой обряд — ритуальные действиея цепляющиеся одно за другое, меняли что-то в мире, и мир давал просившему запрашиваемое. Но, конечно, как и сказала Старая, суть мироздания такое колдовство поменять не способно. — Ритуалы все усложнялись и усложнялись, становились дольше, кровавее, детальнее, изменения в мире становились сильнее, но и грубее, на каком-то моменте ритуалы переставали работать, возвращались отдачей к ведьме, сжигая ее заживо. И тогда появилась теория, даже мысль: что если не нужно усложнять один обряд, что если их должно быть много. Один обряд меняет что-то в мире, и тогда, в уже измененном мире мы создаём ещё одно действие, которое меняет что-то ещё. Вплетаем в мироздание свою волю, осторожно, изящно, как плетение. — Вязь, — сказала вдруг Варвара. Старая и Олег вздрогнули, словно их ударили, и пораженно уставились на Варвару. — Откуда ты? — хрипло спросил Олег, и тогда Валера почуял исходящий из него легкий запах свалявшейся на солнце шерсти. Валера поднялся и зашел в дом, нашел припрятанные листы из квартиры Тамары, убрал из общей кучи все с рисунками зверя, и снова вернулся на веранду. Положил оставшиеся листы на стол. Старая тут же притянула их к себе, принялась разглядывать переплетающиеся друг с другом линии. — Иногда она рисовала это, — сказала Варвара. — Все говорила «вязь, вязь, вязь» и «что же они делают», но после ничего об этом не помнила. Только эти рисунки, — Варвара переглянулись с Валерой и посмотрела на Старую. — Она кое-что рассказала мне. Такая система запрещена ковеном уже несколько веков. Просчитать все изменения невозможно, а значит невозможно закончить вязь. Такое колдовство может уничтожить мир. — Верно, — Старая отодвинула от себя рисунки и криво ухмыльнулась. — Но мы были молоды и очень уверены в себе. Это была наша мечта. — Что вы хотели сделать? — спросил Валера. — Мы хотели создать бога. Валера с Варварой пораженно молчали. Старая продолжила, глядя на Валеру: — Это была мечта Захарии. Ему было тесно в своей шкуре, он хотел стать чем-то бо́льшим, чем был. — Чем он бы? — спросил Валера тише и суше, чем рассчитывал. — Он был темным стратилатом, — ответил за нее Олег. — Так вот откуда ты так много знаешь, — Валера хмыкнул. — Я догадывался. — То, что происходит сейчас вокруг нас, это вязь, — Старая поджала губы. — Это то, что мы не закончили когда-то. — Почему вы остановились? — Мы потеряли Майю, и все рассыпалось, — Старая бросила горький взгляд на Олега. — Мы сами рассыпались. — Так вы думаете это он, ваш друг? — Я потерял следы Захарии много лет назад на Алтае, — сказал Олег, не отрывая взгляда от Старой. — Когда все это началось, я снова его искал, но следы упрямо вели меня к тебе. Ты единственная знала вязь также хорошо, как Майя, и твой сын стратилат. Ты не можешь винить меня в том, что я подозревал тебя. — Я не виню, — Старая мягко улыбнулась. — Думаешь, Захария где-то рядом? Голос ее дрогнул. — Это не может быть никто, кроме него, но я его не чую, — Олег вздохнул. — Я пытался посчитать, что происходит, но без всей схемы, мало что понятно. — Да, я тоже пыталась, — Старая кивнула. — Но те события, о которых я знаю, не встали в единую систему. Нужно попытаться вместе. Ты, наверняка, знаешь больше. — Она снова перевела взгляд напротив. — Дети, мне жаль, что я скрывала это от вас. — И зря скрывала, — Варвара откинулась на спинку дивана, тот протестующе скрипнул. — Подумаешь, хотели покорить мир. Да каждый первый злодей из Дисней хочет того же. Я попробую найти вашего Захарию. Старая поджала губы. Они все знали, что кости и карты молчат, а значит Варваре придется лезть глубже за грань. — Будь осторожна, — наконец сказала Старая, и Варвара молча кивнула. — Мне пойти с тобой? — тут же предложил Валера. — Нет, — Варвара откинула упавшие на лицо пряди и добавила совсем другим тоном, явно надеясь разрядить обстановку. — Тебе разве не пора идти, я прям чувствую, как у тебя шерсть на хребте дыбом стоит. — У меня нет шерсти на хребте. — Она стояла бы, если бы была, — Варвара хмыкнула, а потом взгляд ее «поплыл» и застыл водной рябью. Валера на всякий случай придержал ее за плечо. Варвара разомкнута губы и заговорила тем голосом, которым рассказывала страшилки в их детстве. — В одной старой-старой деревне на старой-старой улице в старом-старом доме на старом-старом чердаке стоял старый-старый сундук. Каждый день хозяин дома открывал этот сундук, клал внутрь кровавый кусок мяса, и запирал сундук на ключ. А потом умер. И вместо него стал жить в доме один мальчик. После похорон лег мальчик спать и ночью услышал, как кто-то скребётся внутри сундука. Весь день искал мальчик ключ от сундука, но не нашел. На следующую ночь он услышал, как кто-то бьётся внутри сундука, и снова искал ключ весь день и не нашел. На следующую ночь он услышал как кто-то плачет внутри сундука. Тогда взял мальчик в руки лом, поднялся на чердак и выломал замок. Сундук открылся, из него выпрыгнуло огромное чудовище и проглотило мальчика. Варвара замолчала, покачнулась, и Валера привычно удержал ее в своих руках. — Я что-то сказала? — тут же догадалась Варвара, как только пришла в себя. — Да, милая, — Старая поднялась. — Я сделаю тебе бутербродов. — Спасибо, — Варвара криво улыбнулась. — Терпеть это не могу. — Майя тоже злилась поначалу, — вдруг подал голос Олег. — Она была провидицей в седьмом поколении, очень сильной, но очень долго ее это лишь злило. Ей не нравилось терять контроль над собой. — Да, — пожаловалась Варвара. — Но у меня это не часто. — У меня осталось кое-что из ее записей с тех времен, когда она училась это контролировать. Я поищу и принесу тебе. — Она научилась? — Варвара, кажется, тут же отбросила всю свою неприязнь. — Даже у Тамары не вышло. — Майя была очень одарена. — Потрясающе, — сказала Варвара и вдруг толкнула Валеру. — Ты так и будешь здесь сидеть? Если так страшно, мне отвести тебя за ручку? — Варь, мне же не пять лет, чтобы меня на слабо брать. — Это верно, пятилетние дети обычно… Валера резко встал, не дожидаясь, пока Варвара соединит в одном предложении слова «дети» и «член» и рванул к калитке, услышав напоследок: — Очень интересная форма предсказаний… Даже если бы утром Валера не проводил Лёву до калитки, его бы протащило до дома Бороды на одном только запахе. Валера глянул в окна дома, не увидел там движения, и остановился перед незапертой — наверняка незапертой — дверью. Нерушимый запрет встал перед ним в полный рост. Стучать было глупо, никто не стучит в деревне с крыльца, лишь намеком обозначают свое присутствие, уже входя в дом, минув предбанник. Простое действие, Валере недоступное. Зверь растревожено заметался, жадная жаркая утроба снова подала голос. Там, за дверью, было то, что принадлежало ей, но до него было не добраться. Валера все-таки поднял руку, чтобы постучать — спишет на городские привычки в конце концов, когда дверь распахнулась. — Ой, — выдал Лёва, хотя Валера ловко увернулся на обостренных рефлексах. — Ты чего здесь? Валера глубоко вдохнул сгустившийся воздух, вобрал в себя запах до самого голодного брюха, подавил желание подтащить Лёву к себе, схватив за горло. — Уже соскучился? — дразнящие поддел его Лёва, не дождавшись ответа. — А ты уже встал или еще не ложился? — Еще не ложился, — довольно ответил Лёва. — Замечтался о красивом мальчике. Заходи. Запрет рухнул, Валера шагнул, втягивая за собой Лёву. Вторая дверь поддалась, как поддалась бы любому человеку, Валера втащил Лёву внутрь, толкнул к стене, прижался, поцеловал, словно душу вытягивал. Лёва довольно рассмеялся, задрал на Валере футболку, поцарапал ногтями поясницу. Валера обхватил ладонью его горло, не сжал, лишь жадно чувствовал кожей участившееся дыхание, шумевшую кровь. «Ты настоящий? Настоящий? Настоящий?». Валера притерся бедрами, чувствуя ответное желание, скользнул губами ниже, прижался губами под подбородком, замер, спрашивая разрешения. Лёва вплел пальцы в его волосы и прижал его голову к себе. Валера прикусил нежную кожу, присосался, Лёва заполошно задышал под его губами. Шумно выдохнул, когда Валера отстранился, с довольством разглядывая налившийся багровым засос. — Какой ты, — хмыкнул Лёва в ответ, притянул Валеру обратно и с силой укусил мышцу над ямочкой ключицы. Боль отозвалась желанием: убить или выебать, все одно. Валера опустился на колени, задрал чужую майку, вылизал тугой поджарый живот, прикусил выступающую косточку, стаскивая шорты. — Блядь, — выдохнул Лёва, запрокидывая голову, сжал пальцами его волосы, влажные у корней, и сильным уверенным движением насадил Валеру горлом на член. Не размениваясь на ласки, не давая привыкнуть, задвигался, слюна потекла у Валеры по подбородку, разгоревшийся внутри жар вытопил привычный холод под кожей. — Блядский же ты боже. Хотелось выпустить когти, вдавить в твердые бедра, разрезать плоть как масло, чтобы кровь текла по ногам и душила отвратительным дурманящим запахом, желанным до боли. — Ва… Лер, — хрипло выдохнул Лёва, спуская в глотку. Валера сглотнул, напрягая горло, втягивая щеки, Лёва заскулил, погладил его висок дрожащими пальцами. А Валера чувствовал на языке… человека. Лёва потянул его за волосы, заставляя подняться, облапал всего, вылизал губы. Запустил руку ему в штаны и додрочил всего за пару движений. — Пиздец, ты горячий, — ухмыльнулся Лёва сбивчивым шепотом ему на ухо. — Как же охуенно будет, когда я натяну тебя. — Ага, — согласился Валера и уткнулся лбом ему в шею. Человекчеловекчеловек. «Мой». — А вот теперь меня вмазало, — сказал Лёва через несколько минут, что они так и стояли, тяжело дыша друг в друга. — Пошли поспим, красивый мальчик. Он вынырнул из-под Валеры, потянул за собой в комнату. Постель была расправлена и разворошена, словно на ней ворочались, не в силах уснуть. «Замечтался», — сказал ему Лёва. И Валера впервые подумал: «Может, правда». Лёва протянул ему пачку влажных салфеток, стянул футболку и сразу полез на кровать, освобождая половину постели. Валера с сомнением посмотрел на тонкую простынь вместо одеяла и решил не раздеваться. — Как можно быть таким холодным, когда ты такой горячий, — шутливо проворчал Лёва, когда Валера переплел их ноги и прижался стопами. — Что-то не устраивает? — Все устраивает, — уверенно подтвердил Лёва. — Спи. Темнота окружает, такая густая, что даже зрение ночного монстра подводит, зверь бьётся в ней, как рыба в банке, вокруг только мгла и стены, стены вокруг, и зверь не может выпрямить конечности, не может думать, не может дышать. Он бьётся и бьётся о стену, чувствует каленое железо, оно жжет кожу, та пузырится и сходит лохмотьями, он воет от боли, от ярости, от страха. Вечность скручивается вокруг него петлей на шее. Он бьётся и бьётся, а потом сворачивается клубком и скулит, как побитая псина, а затем снова мечется, пока не выбивается из сил. Хочется есть. Спать. Бежать далеко и так долго, пока не заломит лапы. А потом снаружи, он наконец-то шкурой ощущает это снаружи, слышится звук. Зверь подрывается, шерсть встает не хребте, глаза режет полоской света, и зверь кидается, бросается всем своим телом, скалит ощеривает клыкастую пасть. Запах, человеческий, сладкий запах бьет по рецепторам, приходится наждачкой по легким, зверь видит перед собой человека — у человека серые глаза — и напарывается грудью на кол. Зверь рушится на пол, глотку заполняет собственная пустая холодная кровь, кол жжет и не дает двинуться, залечить рану, сожрать человека, человек стоит над ним и смотрит серыми глазами. Зверь не видит, что за эмоция в этих глазах. Кожу на груди остро обожгло, Валера открыл глаза, перевел дыхание. Во рту все еще ощущался вкус спермы, не крови. Успокаивающе. Во сне Валера откатился от Лёвы, закутался в простынь, но та едва грела. Он привычно замерз, выпутался из ткани, перехватил пальцами уже остывающий на груди птичий череп. Чудовище выскочило из сундука и проглотило мальчика. «Ты хочешь, чтобы я съел его, пока он не убил меня? — подумал Валера. — Или ты ничего не хочешь, и это всего лишь говорит мой страх?» Лёва завозился под боком, неловко ткнул его локтем и повернулся спиной. Валера хмыкнул, притянул Лёву к груди, сгреб в объятия, ткнулся носом в шею. У него не было ответов, но был этот запах — отвратительная гнилая кровь, не достойная ни единого глотка, ее хотелось уничтожить, слить в землю, проглотить, выпить до капли, забрать себе. У Валеры не было ответов, но он точно знал: и кровь, и сердце, и жизнь, и даже смерть Лёвы — все это должно принадлежать ему. Он закрыл глаза. Лёва спал, и его дыхание, и биение сердца, и шум в венах, и горячая кожа успокаивали. Сон, прерванный очередным кошмаром, накатил снова, втягивая за собой. «Тепло», — подумал Валера перед тем, как уснуть.