цемра

Она крепко держится за спинку кровати обеими руками и пытается сфокусировать взгляд на своих побелевших костяшках, но получается слабо. Откидывает голову назад, закрывая глаза, и двигает бёдрами быстрее, в темпе на грани ненормального; где-то в плавящемся от сладкого удовольствия мозгу проскакивает мысль, что Юле, чьё лицо зажато между её раздвинутых ног, наверное, нечем дышать. — Чёрт, — выдыхает она, пока Юлины руки прижимают её сильнее за поясницу. Даже если Санина и задыхается, сдаваться она явно не планирует. Тина чувствует её язык, резво подхвативший бешеный ритм, и мягкие губы, и подбородок, по которому, оказывается, очень приятно скользить. Сердце стучит в хаотичном ритме, и Тина не уверена, чьё именно: её собственное, Юлино или же биение, как и все остальные движения их тел, стало синхронным. Она хороша. Тина гонит от себя совершенно некстати возникший в воспалённом сознании вопрос о том, ценит ли Вал рот своей жены так, как ценит Тина. Потому что Тина от него в откровенном восторге. — Блять, Санина... — хрипит она абсолютно сорванным голосом, а Юлин язык окончательно сходит с ума, выписывая на горячем теле, видимо, каждую букву украинского алфавита поочерёдно. Она чувствует, как сокращаются мышцы, а на изнанках век сверкают огоньки, и, боже, это действительно очень хорошо. С трудом открывая глаза, она опускает взгляд вниз на разметавшиеся по подушке тёмные волосы, и — мир вокруг взрывается яркими вспышками, когда она запускает в них пальцы и прижимает Юлину голову плотнее. Санина, к счастью, жива и дышит, а вот Тина, не без помощи откидываясь на подушки, еле находит в себе силы хватать ртом необходимый воздух. Колени бесконтрольно бьются друг об друга, тело горит так, что ей и жарко, и холодно одновременно. Удовольствие получается длинным, и она старается растянуть его ещё на чуть-чуть, не спеша открывать глаза. Тело постепенно успокаивается несколько минут спустя, и Тина протяжно стонет, ощущая, как каждая мышца расслабляется. Было бы очень неплохо закурить для закрепления эффекта. Жаль, она не курит. — Ты спишь с другими женщинами? Юля поворачивается на бок, опираясь на локоть, и смотрит сверху вниз. Неожиданность вопроса и будничность тона, которым он задан, заставляет Тину открыть глаза. — А ты? — Спрашивает так же спокойно. — Прекрасно ведь знаешь, что нет. — Вот тебе и ответ на вопрос. Юля вся в ней. Влажные отблески везде от подбородка и шеи до обнажённой груди; губы, ставшие в два раза пухлее, чем были, будто накрашены фирменной помадой Тины Кароль. Вновь просыпается мысль о Вале. Неужели не замечает? А если замечает, как Юля оправдывается? Собственно, почему бы не спросить? — Вал знает, где ты сейчас? Отвечать она не спешит: откидывается на спину, разрывая зрительный контакт, подкладывает руки под голову и длинно вздыхает, уставившись в потолок. Молчит. Тина смотрит на неё из-под опущенных ресниц, не в открытую, а будто подглядывая. Мягкий свет вечернего солнца касается теплотой гладкой кожи, покрытой едва заметными каплями пота. Плоский живот вздымается равномерными частыми вздохами, а выступающие тазобедренные косточки — воплощение женственности — делают её хрупкой, почти невинной. Пожалуй, это всё недавний оргазм, но Юля действительно до невозможности красивая. Минуты проходят в тишине, и Тина совсем не ждёт ответа на свой вопрос, даже слегка жалеет о нём: очевидно он напрочь убил весь запал, а с ним — надежду на приятное продолжение. Молчание быстро становится неуютным, и такого Тина не любит: необходимость искать темы для разговора, а тем более выяснять отношения — лишнее. Ей это не нужно. Она уже почти готова закончить их совместный вечер, сказать Юле, что ей пора, и провести до двери, не целуя в губы на прощание. Но Юля опережает её всего на секунды, спрашивая: — Если бы я сейчас сказала, что влюблена в тебя, что бы ты ответила? Надломанность в голосе режет плотный воздух острым лезвием. Слова звучат тяжело, так, будто каждое из них выходит наружу с царапающей горло болью. Юля не меняет положения и не отводит взгляда от потолка, и это красноречивее всего говорит о её готовности услышать в ответ то, что гарантировано ранит сердце. Никаких иллюзий и надежд — только смиренное принятие. Но чтобы принять, она хочет услышать. Между ними — сантиметры расстояния, раскалённое до максимума общее дыхание и Юлины невыплаканные слёзы. — Я бы сказала, что не могу дать тебе того, что ты хочешь. Вот так просто. Несколько сухих, лишённых эмоций слов — и один разрушенный мир. Тина не жестокая, совсем нет, по крайней мере, так она говорит самой себе. Но её собственный мир сломался так давно и безвозвратно, что заботиться о каких-то чужих мирах нет ни сил, ни желания. — Спасибо за честность. Тина чувствует Юлю так остро, что почти слышит, как внутри неё с болезненным хрустом ломается что-то очень важное. Юля не шевелится, но боковым зрением Тина замечает, как она втягивает носом воздух, прикусывает щёки изнутри и плотно сжимает губы, явно в попытках не заплакать. — Юля... — протягивает она устало. — Нет. Голос неожиданно жёсткий и уверенный, и Тина повинуется. — Не надо. — Продолжает Юля менее резко. — У меня уже был опыт унизительной борьбы за жалкое признание в любви. Не хочу больше. — Ладно. — Отзывается Тина. Они возвращаются к молчанию, и теперь это не просто некомфортно, а раздражающе неуютно. Тина в такой ситуации не впервые, а потому знает, чего ожидать дальше по сценарию. Хаотичное метание по спальне в поисках одежды, долгий тяжёлый взгляд глаза в глаза и громкий хлопок дверью. Но Юля сценариев, по всей видимости, не читает. Она вдруг садится на кровати, смотрит на Тину всего с секунду, а после перекидывает через её тело одну ногу, упираясь коленями в постель и седлая её бёдра. — Знаешь, — говорит Юля, глядя прямо в голубые глаза. — Кое-что ты всё-таки можешь мне дать, правда? Что-то в ней и в её взгляде меняется и делает её не чужой, но какой-то незнакомой. Тина рассматривает это несомненно красивое лицо, не зная, что отражается на её собственном. Юля медленно берёт её руку в свою, не отводя взгляда, и опускает на свой живот — подрагивающий и горячий. Смена настроения, и уверенность действий, и этот чёртов нечитаемый взгляд удивляют и — Тина не может не признать — возбуждают. Она не отвечает, потому что в вопросе нет вопроса — есть требование и, возможно, совсем немного — мольба. «Я не прошу тебя меня любить, но позволь мне любить тебя». Тине даже не приходится брать на себя инициативу: Юля сильнее, чем когда-либо, хочет вести. Хочет почувствовать контроль в собственных руках хотя бы таким образом. И она ведёт Тинину руку ниже, перехватив за запястье, и не отпускает даже тогда, когда кончики пальцев касаются влажного и обжигающе горячего. — Смотри на меня, пожалуйста. И Тина снова повинуется. Ей и самой совершенно не хочется отводить взгляд, когда Юля опускает себя на её пальцы и сжимает их внутри, задерживаясь на мгновение и наслаждаясь ощущением наполненности. Она двигается сначала медленно, то приподнимая бёдра, то вновь опускаясь на всю длину и вжимаясь в Тинину ладонь. Ей даже помощь не нужна: от Тины требуется только смотреть. Смотреть и кусать собственные губы, потому что картина, открывающаяся ей, просто непозволительно красива в своей драматичной откровенности. Неудивительно, что Юля пишет такие пронзительные тексты. Она отдаётся отчаянно: телом и душой, всем своим существом, потому что только так и умеет — поэтично. Темп ускоряется, и Юля закрывает глаза, тяжело дыша и почти срываясь на грязный стон. Тина окидывает взглядом всё, что ей так открыто демонстрируют: искривленные удовольствием губы, выступающие острые ключицы, напряжённую идеальную грудь, и её же — Тинины — немеющие пальцы, то исчезающие в теплоте женского тела, то возвращающиеся наружу — бесстыдно мокрые. В груди непривычно покалывает острыми импульсами, и это чувство Тина не может себе объяснить. Или не хочет. Она поворачивает голову набок и на гладкой поверхности стены видит тень от двух переплетённых тел, но смотрит только на одно — то, что в последние перед ярким финалом секунды сжимает рукой собственную грудь и стонет сквозь сжатые зубы. Желание рождается быстро, в тот же момент, что и осуществляется: Тина приподнимается, обхватывая ладонью обмякшее, готовое упасть, тело, — и целует в губы. Языком она чувствует огонь и соль слёз, стекающих по Юлиному лицу.