цемра

Говорят, что любовь живёт три года. Тина смеётся: её любовь — она убеждена — переживёт её саму. Говорят, что справиться с горем человеку удаётся в среднем за полтора. Тина злится: она едва учится заново дышать спустя пять. Говорят, стадии принятия, как ни крути, наступают в хронологическом порядке и в итоге приходит успокоение. Тина устало качает головой: ей удаётся продвинуться максимум до четвёртой, из раза в раз откатываясь назад и беспорядочно метаясь где-то между гневом, депрессией и торгом. Её слезам никто не верит, и это иронично: в её громком смехе и широких улыбках — сплошная фальшь, одна кричащая наигранность, и только рыдает она откровенно и честно. Она рассказывает миру свою историю любви и потери цельно, во всех подробностях, не утаивая и не скрывая. Это тяжело и больно почти на физическом уровне, но необходимо: ответить на вопросы один раз так, чтобы их перестали задавать и терзать уставшую душу. Не помогает. Проходят годы, а вопросы продолжают задавать, раны продолжают с больным азартом расколупливать, и Тина заикается, путается в словах, мыслях и языках, потому что не находит ни метафор, ни нот, способных передать то, о чём ей болит. Она привыкает, стискивает зубы, забывает, какой была до, и учится если не жить, то выживать. Люди тянутся к ней — мужчины и женщины — и Тина подпускает их. Ей увлекаются, в неё влюбляются, и Тина позволяет, Тина впитывает в себя чужие эмоции, чужую любовь, чужую энергию, ведь это всё, что ей остаётся. Тина манит чужие души (не намеренно: они и сами рады маниться), заполняя пустоту собственной. Но на этом всё. И она уверена, что дальше прохода нет никому. Юля Санина появляется в её жизни случайно, резко, и смотрит открытым чистым взглядом, словно ребёнок на любимую сладость. Тина почти сразу её считывает, и совершенно очевидная искренняя Юлина влюблённость очаровательна, но не удивительна. Тина просчитывается, когда воспринимает это как данность, и впоследствии, вспоминая, пытается понять, в какой момент и как у Юли всё-таки получается коснуться её сердца. Сердца, которое она давно окрестила очерствевшим. Тина помнит вспышками.

—

Юля нервно заламывает пальцы и каждые пару минут поправляет идеально сидящий боди. Тина совсем ещё её не знает, но желание успокоить ощущается таким простым и естественным, что Тина даже не раздумывает. Подходит, легко касается Юлиного предплечья: — Хэй, давай отойдём на минутку? Санина послушно идёт за ней через площадку, пока они не оказываются в небольшом помещении, служащем в этот день гримёркой. Внутри пара раскладных столов, заваленных вещами, и большое зеркало в пол. — Что такое? — Хочу, чтобы ты расслабилась. Что тебя беспокоит? Юля поднимает на неё взгляд, встревоженный и одновременно зачарованный. — Эта импровизация немного сбивает с толку, — говорит она. — Я бы не хотела сделать что-то не так и обидеть тебя. Ну, знаешь, не так коснуться... Тина мягко улыбается. Само очарование. — Тогда давай порепетируем. Она обходит Юлю, становясь за её спиной, и аккуратно подталкивает вперёд к зеркалу. Их взгляды пересекаются в отражении, а руки Тины ложатся на её плечи. — Смотри. Тина прижимается щекой к щеке, не прерывая зрительного контакта и медленно проводит ладонями по обнажённым рукам. От плеч мягко  спускается к острым локтям и ниже, перехватывает Юлины пальцы и сжимает. —  Я вижу это так. Нежно. — Говорит почти шёпотом, опаляя тёплым дыханием шею. — Невесомые касания, понимаешь? Она готова поклясться, что Юля не дышит. Тина — невероятный эмпат. Может, так было не всегда. Может, она научилась так остро ощущать других людей только тогда, когда глубоко захоронила собственные чувства. В любом случае, трепет и волнение Юли передаются от тела к телу — и оседают теплотой у Тины в межрёберье. Юля смотрит на их отражение молча, и Тина читает в её глазах смешанный со страхом интерес. Юля позволяет касаться себя, пытается вдохнуть и не выдыхает. — Думаю, нам будет проще, если мы будем искренними в своих движениях. — Продолжает Тина и слегка отстраняется только для того, чтобы обойти Юлю и встать прямо перед ней. — Мне, например, нравится, когда касаются моего лица. Она мягко берёт ладонь Юли и прислоняет к своей щеке. Несколько секунд не происходит ничего, а потом Юля всё-таки принимает правила игры и мягко, стараясь не испортить макияж, гладит пальцами красивое лицо. Она внимательно наблюдает за движениями собственной руки и вскоре поднимает взгляд на Тину. Страха, кажется, практически не осталось. А вот интерес, напротив, откровенно плещется в блестящих глазах. — У меня это голова, — наконец обретает дар речи Санина, не убирая руку. Тина зависает на секунду, успев впитать в себя эмоции девушки, нежно касающейся её лица. — Что? — Чувствительное место. Макушка, если быть точнее. Теперь Юля берёт чужую руку и подносит к своим собранным в пучок волосам. — Вряд ли это получится осуществить на площадке из-за причёски, конечно... — Продолжает Юля, заметно нервничая. Не то что бы Тина неуважительно относится к труду стилистов, но, пожалуй, они не сильно проклянут её за необходимость повторно расчёсывать Санину. Поэтому она снова резко оказывается за Юлиной спиной и ловкими движениями вытаскивает одну за одной шпильки из волос. Юля резко выпускает ртом воздух то ли от удивления, то ли от приятного ощущения лёгкости. А когда Тина запускает пальцы в её рассыпавшиеся по плечам волосы и кончиками ногтей проводит по голове туда-сюда, глаза закрываются сами собой, а шея рефлекторно выгибается навстречу движениям. — Так? — Шёпотом спрашивает Кароль. Юля, чья голова практически лежит на плече женщины, находит её взгляд в зеркале, и рукой уверенно перехватывает свободную руку Тины: — Да.

—

— Ты сама их выращиваешь? Они идут по саду среди аккуратных клумб с ярко красными розами. Юля усердно делает вид, что интересуется флористикой, а Тина пьёт кофе из высокого стакана, кутаясь в свитер. — Возможно, я бы уделяла этому больше времени, будь оно у меня. Юля смотрит куда угодно, но не на неё.  Тина чувствует, как она напрягается в попытках задействовать все свои скудные социальные навыки. Смущается до невозможности, нервничает и пытается скрыть за волосами пунцовые щёки. — У меня ничего не растёт. Даже кактусы умудряюсь убивать. — А оно тебе сильно надо? Юля задумывается на несколько секунд, будто вопрос действительно очень серьёзный. — Вал говорит, что мне стоило бы заняться садом. Территория большая, и любая женщина на моём месте высадила бы хотя бы несколько красивых кустов. Тина непроизвольно морщится от того, как неестественно в устах Юли звучат явно чужие мысли. — Может, раз Вал так считает, то ему самому стоит задуматься о карьере садовника? Юля усмехается, но больше грустно, чем весело, и ничего не отвечает. Вместо этого останавливается, протягивает руку к одному из изящных цветков и осторожно касается лепестков пальцами, глубоко вдыхая. — Так всё-таки, что думаешь ты сама? Тебе это интересно? — Спрашивает Тина, останавливаясь совсем рядом. Юля оборачивается и, пожалуй, в первый раз за их неловкую прогулку смотрит прямо в глаза. А Тина впервые задумывается о том, что, видимо, в её поразительной для публичного человека неуверенности и не всегда уместной скромности больше приобретённого, навязанного, чем врождённого. — Нет. Совсем нет, если честно. Теперь она действительно улыбается. Всего лишь уголками губ, но совершенно искренне и легко. — Вот и брось. — Говорит Тина. — А если тебе нравятся розы, я соберу тебе букет.

—

В беглом интервью после мероприятия ей задают очередной вопрос о делах сердечных, и вопрос этот ничем не отличается от сотни тех, что были до, но в этот раз она не выдерживает. В дни получше у неё выходит отвечать, иногда — даже шутить. В дни похуже её хватает только на то, чтобы быстро сменить тему. В плохие дни, обычно совпадающие в календаре с годовщинами и памятными датами, она просто не может. Даже спустя годы. Тина кидает что-то резкое, мол, отстаньте уже, ради всего святого, и буквально сбегает. Юля находит её в полутьме узкого коридора. Останавливается напротив, ловит Тинин очевидно уставший взгляд. — Хэй. — Хэй, — отзывается Тина, и сползает вниз по стене, садясь на пол прямо в изящном латексном платье. Юля не находит решения лучше, чем отзеркалить её движения, и садится на пол напротив, прижимаясь спиной к противоположной стене. На ней брючный костюм и привычный яркий макияж со светящимися в полумраке блёстками на веках. Тина думает, что они выглядят, как сбежавшие с выпускного подростки из американского сериала. Не хватает только бутылки дешёвого алкоголя, принесённого тайком. Юля смотрит прямо в глаза, спокойно и нежно. Наверное, Юля слышала. Каждый раз, когда заходит тема, люди говорят: «Я соболезную». Люди говорят: «Представляю, насколько это сложно» и «Восхищаюсь твоей силой». Взгляды, полные жалости, и руки, тянущиеся за ободряющими объятьями, преследуют, окружают и злят до сжатых кулаков. Тину тошнит от банальности и пафоса. Юля не говорит: «Я тебя понимаю». Юля не говорит: «Всё будет хорошо». Она вообще почти ничего не говорит. Она чаще выбирает молчание там, где остальные стремятся заполнить тишину клише-фразами. Тина благодарна. Может, именно поэтому Тина хочет с ней разговаривать. — Они когда-нибудь угомонятся? Юля вздыхает: — Это вряд ли. — Может, ты тоже хочешь узнать, кого я люблю и с кем сплю? Вообще-то Тина не очень смешно шутит, но Юля качает головой и отвечает вполне серьёзно: — Нет. Мне больше интересно, высыпаешься ли ты, и спишь ли вообще. Тина откидывает голову назад, опираясь затылком на стену. Делает несколько глубоких вдохов. — Всё нормально, правда. — Отвечает, невидяще глядя куда-то в потолок. — Просто иногда накрывает особенно сильно, и хочется отключить голову хотя бы на минуту. Или покричать. Юля смотрит на неё загадочно несколько секунд, будто что-то обдумывая, и говорит совершенно просто: — Ну, это можно. Тина опускает голову, в непонимании выгибая бровь, а Юля вдруг начинает кричать. Тина почти дёргается от неожиданности, но тут же заливается звонким смехом. А после резко вдыхает и подхватывает Юлин крик. Теперь их голоса звучат вместе в самом странном и неожиданном из возможных дуэтов. Наверное, их слышно во всём здании, и они стопроцентно перепугали кучу народу, но они кричат вместе, зажмуриваясь, пока сил совсем не остаётся. Пытаясь отдышаться, Тина улыбается и не сводит взгляда с Юли, такой же неадекватно весёлой. Они смеются вдвоём, громко и абсолютно по-идиотски. Тина совершенно не понимает, что происходит, но даже не собирается об этом задумываться. — Сюда сейчас нагрянет человек сто. — Хочешь убежать? — Спрашивает Юля. — Если ты со мной. — Я с тобой.

—

Ты в безопасности? Тина сходит с ума сто тысяч раз, прежде чем телефон вибрирует оповещением. Да. А ты? Вдох. Выдох. Слава богу. В первые дни кошмара на яву Тина забывает о понятии такта и в бреду пишет каждые несколько часов. Как Данечка? Где твои родители? Пожалуйста, будь на связи. Пожалуйста. Никто не хочет привыкать к подобному. К подобному не должен привыкать ни один человек на свете. Реальность заставляет. Юля придумывает, чтобы не сойти с ума: одно сообщение перед сном, одно — когда просыпаешься. Тина соглашается. Слов не хватает ни у одной из них, даже друг для друга. Юля отправляет ей эмоджи — чёрное сердце — первый попавшийся. Тина отправляет белое. Это знак «я в порядке», но Юля пишет из Праги и Франкфурта, из Дублина и Лондона. Часовые пояса сбиваются, и Тина хуже спит в те дни, когда Юля не успевает написать. Тина думает, как же тяжело в этой тьме без Жени. Тина думает, как ужасно, что её светлый мальчик в свои юные годы вынужден столько знать о людской жестокости. Тина думает, как хорошо, что где-то есть Юля. Прости, что поздно. Пусть утро будет тёплым 🖤

—

Он всегда молодой: постареть вместе они не успели. Смотрит нежно и весело одновременно, в глазах пляшут чёртики, а по его губам она читает вечное «моя маленька». Ей и больно и тепло от того, как он обводит пальцами её скулы и морщинки у век (за годы их стало заметно больше). Давно не маленька и давно не дівчинка. Он приходит всё реже и ничего не говорит вслух, а она гонит от себя ужасную мысль о том, что начала забывать его голос. Наверное, он хотел бы, чтобы забыла. Хотел бы, чтобы жила. Она и сама бы хотела, только не выходит никак. Он гладит её руки, подмигивает и ухмыляется. Она знает наизусть каждый жест и взгляд, и весь сценарий, её же сознанием созданный и повторяющийся из раза в раз. Раньше это было безопасным причалом, спасавшим её от бушующих волн океана реальности. Теперь Тина не уверена, чего в этом больше: необходимого успокоения или же отрицания, якорем приковававшего её к одному месту. Они стоят друг напротив друга: светлый и ласковый, будто живой — он; повзрослевшая, переломанная, но отчаянно собирающая себя по частям, с глазами не влажными, но пустыми — она. Ей рёбра ломает осознание, что он всё тот же и таким будет теперь всегда, а она другая — та, которую он не знал и никогда уже не узнает. Он заправляет прядь волос ей за ухо, а после должен последовать поцелуй в уголок губ, который она изо всех сил пытается почувствовать каждый чёртов раз (никогда не выходит). Поцелуя не происходит. Вместо этого она вдруг чувствует другое прикосновение: ладонь ложится на её плечо, мягкая и совершенно точно женская. Она глубоко вдыхает, и знакомый запах терпких духов (так ей подходящих) проникает в лёгкие и в сознание, заполняя собой всё пространство внутри и снаружи. Спиной она ощущает тепло человеческого тела, прижавшегося к ней почти вплотную. Женя улыбается и медленно кивает, а Тина быстро моргает с десяток раз, потому что его образ начинает отдаляться и рассеиваться, будто она смотрит на него сквозь запотевшее стекло. Не помогает: силуэт окончательно размывается перед её глазами в считанные секунды, и она продолжает смотреть в пустоту, не в силах сдвинуться с места. Исчезает не всё. Остаётся запах сандала, недвижимая рука на её плече и тёплое дыхание за спиной. Тина не поворачивается.

—

Открывая глаза, она лежит ещё несколько минут в полной темноте и смотрит в одну точку на потолке. Мозг просыпается почти мгновенно, если вовсе засыпал, и рождает абсолютно чётко сформулированную мысль: Тина скучает. Тине нужна Юля. Она делает пару глубоких размеренных вдохов, прежде чем берёт телефон и находит необходимый диалог. 03:14 'Если бы Тина написала тебе в три часа ночи, ты бы ответила?' 'Конечно, да' Пальцы застывают над клавиатурой всего на мгновение, прежде чем всё-таки набирают короткое сообщение. Спишь? Несколько нервных секунд она отбивает нечёткий ритм ногтями по экрану. Раз. Два. Три. Нет. Что случилось? Тина чувствует, что улыбается. И понимает вдруг, что совершенно не знает, что именно собирается сказать. Кажется, она просто хочет услышать Юлин голос. Позвоню? Да, конечно. Раз. Два. Всего два гудка. — Хэй, — выдыхает Юля первой. — Хэй. Слышать её так тепло и приятно, что Тина даёт себе минуту просто почувствовать. — Как ты себя чувствуешь? — Интересуется Юля осторожно. — Не знаю, — честно говорит Тина. — Немного тяжело дышать. — Давай вместе. Юля шумно вдыхает, так, чтобы можно было услышать сквозь динамик, и так же громко выдыхает. Тина повторяет. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не сразу, но в какой-то момент она чувствует, что лёгкие действительно наполняются кислородом, а не чем-то едким и тяжёлым. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Они замолкают, дыхание приходит в норму. Тина хочет сказать слишком многое, чтобы быть в состоянии выцепить и сформулировать хоть что-то. Говорит Юля: — Съёмки на следующей неделе. Мы скоро увидимся. Сердце заходится, но Тина продолжает размеренно дышать. — Да. Я очень жду. — Я тоже, Ти-на. Вдох-выдох. Вдох-выдох. В Киеве светает. — Закутывайся в солнце и засыпай. — Юля... — Да? Тина скажет. Но позже и лично. — Сладких снов. У Юли всегда находятся нужные метафоры и ноты. Тина засыпает, зная, чьё лицо увидит, обернувшись. И ей не страшно. Жене бы она понравилась.