Почти грустная история

Мы играем с огнем. Такова человеческая натура, мы тянемся к тому, что нас просят не трогать, даже зная, что не следует. Возможно потому, что в глубине души, мы напрашиваемся на неприятности.

© Харуки Мураками

Сценарий своей жизни Мирон может подавать идеей для второсортного российского сериала на Домашнем. Причудливый сюжет завлекает даже и своей предсказуемостью, а где-то возмутительной нереалистичностью — в жанре «ромком» то есть. Судьба играет с ним разные шутки. Одна такая «шутка» сидит сейчас рядом, бухтит что-то про погоду, влажность и макароны на голове. «Макароны» — весьма очаровательные тёмные кудри, в которые бесконечно хочется нырять пальцами, которые хочется нюхать теша собственные желания. Конкретно эту «шутку» зовут Алмаз, и он ежедневно слушает по кругу одни и те же каламбуры о собственном имени. Алмаз обожает чак-чак, но не любит чай с молоком, отличается простодушной хитростью (умомом, сообразительностью), иногда, очень редко говорит на родном языке и происхождении с какой-то безымянной татарской деревни в глубинке тюменской области. История их знакомства напоминает сцены из модных ныне корейских дорам. Такси, случайный пассажир… Тамара до сих пор смеётся над самым первым разговором об их планах на завоевание неприступной крепости. Сама «крепость» всё ещё ничего не знает, находится в сладком неведении. Потому так беззаботно переключает песни, подключив телефон по Bluetooth к магнитоле G-Wagen. Ей бы и никогда не узнать. Но Мирон старается быть правильным, поэтому последний месяц в его голове гуляет безумная мысль раскрыть перед Алмазом свои последние карты. — Сделай громче! — голосит сзади третий пассажир. Ах, да… «Мимо нас, мимо нас пьяное Солнце-е. Оно уйдёт и больше не вернется-я. Ну, что же ты молчишь, не поднимая гла-аз?» Ещё одна «шутка» — совсем непонятный человек, который идёт комплектом с первым. На самом деле, именно с него начинаются проблемы. Пока он беззаботно щурится от яркого июньского солнца, поёт песни и делает кучу новых фотографий, Мирон наблюдает за ним в зеркало заднего вида и считает мгновения до личного конца света. Хотя должен смотреть на дорогу и считать километры. «Убей меня потом, но только не сейчас… сейчас». Куда он везёт эту «шуточную» компанию? Они едут, едут и песенки поют. По кочкам, по кочкам. Эти же «кочки» только впереди. Но уже очень близко к линии горизонта. Пунктом назначения: туристическая база при атомном заводе закрытого города. Минут сорок на машине от Екатеринбурга. Деревянные домики, столовая, клуб с вечерними дискотеками, баня, прокат велосипедов, катамаранов — близ берега не самого грязного водохранилища. «Сказка», — изрёкает Артемий с кислой ноткой сарказма в голосе, но от халявы не отказывается. Они с Алмазом вообще до странного просто подкидываются на это приглашение. Проще было, когда Мирона подозревали во всём нехорошем — безосновательно. Чужая же вера накладывает груз ответственности. Причина приглашения? Мирон уверяет, что это его друзья предложили съехаться, потусить в выходные. Но. Треклятое «но» всегда всё портит! Потому что на турбазе их ждут не только друзья. Потому что в прошлый раз, когда Мирон пытался познакомить Алмаза с семьёй, тот бежал прочь, сверкая пятками. Потом долго игнорировал, не подпускал к себе… Мирон мельком смотрит в сторону Алмаза. Стоит готовиться к новому забегу на длинную дистанцию той самой дорожки столь хрупкого доверия? Это дико мучительно, но необходимо. Как заново ломать неправильно сросшиеся кости — открывать тайны прошлого, чтобы в настоящем жить без груза недосказанности на плечах. — Мироныч, а ты чего такой смурной? — Арт наклоняется между двух передних кресел, тянет вперёд немного курносый нос, обхватывает за плечи, тормошит. — Мы не веселиться едем? От этих слов Мирон неосознанно хмурится ещё сильнее. Тогда и Алмаз начинает выжидающе на него смотреть. — Мирон? — Ох. Этот тихий и всегда какой-то спокойный голос. Даже в запале истерики — немного разве что мурчащий и раскатистый. Ему сложно не отвечать и делать безразличный вид. И врать. — Да задумался просто, куколка. — О чём? Глаза карие, медовые на солнце. Внимательные. Так всегда сложно разгадывать, что за этими глазами — в голове. Головоломка. И какие механизмы крутятся там, когда Мирон откровенно врёт? Видят ли все эти знаки, по которым считывается ложь? «Я пас», — значится последнее сообщение от Толи. Двусмысленно. И жестоко. С Алмазом хотя бы можно пробовать совладать. А что с Артемием? Граната без чеки — не знаешь, когда рванёт. Толя умеет его обезвреживать. У Мирона же нет никаких рычагов или инструкций. То, что Арт подпускает его к себе — необъяснимая удача. Ну или личное желание пристроить всё-таки Алмаза (они же папа-кошка и его котёнок) в (субъективно) хорошие руки. — Забейте. — Читал недавно статью, что за рулём у людей открывается третий глаз. — Арт, там не так было. — Мыша, ну я не погружён во всё это, — он делает непонятный жест руками, — харикришна. Но про то, что голова начинает работать лучше, запомнил. Так что Мироныч, наверное, открывает новые чакры. Алмаз демонстрирует «закат» глаз. — Сам доебался, сам оправдался. — Никому нельзя доверять, — заключает Артемий и откидывается назад.

***

— Вызови нам такси, — Алмаз выступает в роли переговорщика. Артемий совсем не ведёт себя как взрослый. Вдруг сразу мельчает, выдаёт все чувства покрасневшими глазами и закрывается от всех руками сложенными на груди. — Алмаз. — Но другие слова никак не находятся. — Вызови нам такси. — Это даже не твоя семья! — Всё таки рвётся наружу правда. От неё только горько. Карие глаза смотрят на сто градусов по Цельсию холоднее. — Арт моя семья. И я не хочу, чтобы кто-то считал своё мнение настолько весомым, что мог бы так просто распоряжаться чужой жизнью. — Я не распоряжался! Предлагаешь игнорировать всё, что нас с вами связывает? — Если этого хочет Арт, я буду игнорировать вместе с ним. Вопрос семьи — это никогда не про правильность. Скорее наоборот. Жаль, что Мирон тогда больше злился, чем думал. Эгоистично хотелось, чтобы Алмаз выбирал его. — Ты ведь тоже, — Алмаз ломано усмехается, одним уголком губ, — тоже не меня выбираешь, когда ставишь перед фактом, что тебе так важно жениться, родить детей. Ты не хочешь разочаровать отца. А я не хочу, чтобы было больно Арту. Это почти равноценно. Мирон привык, что его окружение — дети своих родителей, воспитанные порой необоснованным уважением к старшим. Любовь — за пятёрки, мытую посуду и убранную комнату. Поэтому так не к месту в его системе координат появляется любовь без причины и умысла. Он уважает родителей, их мнение, даже если оно не совпадает с его собственным. Артемий и Алмаз же всё время друг с другом спорят, не всегда приходят к общему знаменателю. Но, тем не менее, это не отменяет их сильной привязанности друг к другу. А эта связь ведь даже документами не обосновывается. — Алмаз… — Мирон, не спорь. Ты же знаешь, что я прав. — Он оглядывается на Артемия, приложившего к уху телефон. Вот и московская служба спасения. — Такси, — настаивает вновь повернувшись лицом. — Мы поговорим? — Какой в этом разговоре смысл? — Неужели, так просто всё закончится?! Устало вздыхая, Алмаз молчит и смотрит с осуждением. Мирон сам не рад кричать. И всё понимает. Но признать — не признаёт. Сложно.

***

Работа помогает прожить несколько месяцев, пока зелень вновь не меняется гололёдом и сугробами снега. Все эти перемены Мирон не замечает по-настоящему — безразлично наблюдает из окон машины, работы, ТЦ. Потому в минус двадцать по Цельсию случайно забывает надеть куртку, когда в ночи едет в «Кольцово», чтобы забрать своего дорогого московского гостя. — Ты шо ебанулся, Мироныч? Погнали в твою чёрную карету скорее! Толя и сам в безразмерной плюшевой толстовке, голыми щиколотками в разрезе между джинсами и кедами не готов к уральской зиме ни разу. Но об этом Мирон молчит. Вместе они прыгают в прогретый G-Wagen и срываются на всех скоростях в полутьму Кольцовского тракта. — Как дела у Москвы? — Мирон косится на светящийся экран чужого iPhone. Что хочет увидеть? Кого? — У Москвы всё гуд, — Толя убирает телефон в карман и обращается к Мирону. — А у тебя? Как друг Толя сейчас сдаёт позиции. С ним Мирон тоже не видится полгода уже, разве что списывается, получая — каждый раз — обвинительные комментарии, касающиеся понятно кого — в целом и общем. — Наверное, лучше бы меня в ЧС кинули, чем просто стали игнорировать? — Ты же знал, бро, шо так оно и будет. Я поэтому не хотел об этом, — Толя тяжело вздыхает. — А ты сам? Сказал ему? Молчание — больше слов. Всё ясно. — Я хотел! — «Хотел-не хотел» — разгон в секунды. — Но не так. Сам в ахуе с того, как всё сложилось. Перевариваю. — Да ты уже несколько лет перевариваешь!

***

С Артемием Толя разговаривает полтора часа. Едва ли Мирон улавливает даже половину смысловой нагрузки. Больше, конечно, по ту сторону щебечет Арт. Мирон по его голосу скучает тоже. Эта странная семейка до сих пор ему родная — даже спустя полгода тишины. Прежде подобной сентиментальности в жизни Мирона Добрынина не было. Семья у него полная и крепкая, знающая корни едва ли не на несколько поколений вглубь. Но с отцом он, например, никогда не общался так близко, как с Артемием общается Алмаз. Возможно, большой вес имеет и то, что Арт — парень Толи, конечно. Но всё-таки тут больше про совокупность фактов, а не конкретики. По Алмазу… Мирон уже не скучает — тоскует. И по Тюмени тоскует. Он несколько раз за полгода мотается туда по рабочим делам, а потом отходит несколько дней — душат воспоминания. Алмаз смотрит на него глазами других местных жителей — мерещится. А ещё единожды случается пересечься с Томой. Которая, заметив Мирона, надменно фыркает и даже не кивает в приветствии. И она ему не рада. — Шо я ему скажу? — негромко задаётся вопросом Толя, сбросив звонок. — «Любимый, а знаешь? Я тут тоже далёкий, но всё-таки знакомый твоей родни, которую ты в гробу видал?» Это бред. Да и смысл? Кому нужна эта правда? Мирон считает иначе. — Правда нужна, чтобы не врать друг другу, Толь. Он был близким другом его отца. Они с ним дружили до… — Да, пока его батя не сдох на той станции, я знаю. Герой совка, и тот ещё засранец. Не смотри так. Он был трудягой, но отец из него случился хероватый.

***

Когда с Толей они заканчивают дебаты на тему прошлого их семей, Мирон уходит на балкон, достаёт пачку сигарет всегда имеющуюся на кризисные случаи, закуривает, набирает номер. Ни на что не надеется. К чему бы? Его звонки игнорируют так долго, что… — Да? Одно слово. Две буквы. Звук чужого голоса холоден, как северный ветер за стеклом окна. — Не бросишь трубку? — Стало интересно. Ты давно не звонил. — Алмаз… — Ты же не пьяный? Мирон смеётся. Открывает окно, впуская колючие снежинки и кусачий холод. Кто-то внизу громко ругается на парковке — машина в неположенном месте. А Мирон? Снова тихо смеётся: — Нет. — Я говорил с Артом. Он на тебя не злится, если интересно. — Непредсказуемая «граната». — Почему не позвонил сам? — Потому что теперь злюсь я. — Не даёт задаться логичным вопросом, продолжает сам: — Я трубку взял, чтобы тебя со свадьбой поздравить. Что там надо желать? Любви и счастья? — Алмаз, мы же говорили об этом. — Прошло много времени. Барысы да үзгәрде . И мы не вместе. Так что… Глубоко затянувшись, Мирон с шумом выдыхает. Ему кажется, что с той стороны тихо спрашивают: «Куришь?» — Не вместе? — Мне казалось, что это ясно. — Алмаз. Так просто? Молчание. Он ведь тоже не хочет. Мирон это знает. Если и сомневается во многом, то в этом — нет. Так повелось. — Он мне рассказал. Про двоюродного брата твоего отца. И про своего отца. А я подумал, что хватит на этом страдать. У них не сложилось. Ну. Не судьба, понимаешь? — Это была их судьба. — Я не хочу, чтобы Арт смотрел на нас и думал о своём отце. И чтобы ты пытался исправить чужие ошибки. — Я и забыл, что тебе проще убежать, чем взять на себя ответственность. Вы такие оба. Думаете, что одни страдаете. Другим всё ли равно? У Артемия огромная семья, которую он послал из принципа обиженного ребёнка. И кому от этого хуже? Да что же от правды на душе тошно? Алмаз сбрасывает звонок. Мирон обжигает пальцы о прогоревшую сигарету.

***

Кажется, будто их с Мирославой брак — нечто само собой разумеющееся. Вода течёт, ветер дует, Мирон берёт Мирославу в жёны, чтобы продолжать династию… Но порода — это про выставки животных, а не про людей. Когда-то с Мирославой они даже дружили, потом и трахались по дружбе. Но чтобы говорить о больших чувствах — никогда. Пусть даже Мирослава по всем пунктам считается во вкусе Мирона: высокая, худая как жердь, угловатая, басовитая и с коротким резким каре цвета тёмного каштана. Пусть бы. За это ведь любить недостаточно. Из колонок новая лирика: «Такая добрая, добрая грусть — ещё чуть-чуть — и я точно свихнусь». Мирослава прыгает в салон немного позже — на припеве. И хамовато скалится, переводя взгляд с экрана с названием трека на Мирона. — Не знала, что ты такое слушаешь. Добрынин переключает песню на части про капкан. Радио шипит помехами. — Быстрее начнём, быстрее кончим. — Новый девиз? Не повезло твоей пассии. «Да, ему со мной не повезло». В принципе. Чего бахвалиться? Мирон идёт на второй круг принятия. — Будешь у меня на день рождения? — В том гей клубе? Что я там забыла. — Ну да. Там же не будет твоих друзей. — Можем сходить куда-то потом. Если хочешь? — Мягко предлагает. У них же не холодная война. И оба исполняют волю своих семей. Она — старшая дочь. Он — старший сын… Всё сходится. — Мироша, ты из-за меня расстроился? — Я тут всё думаю. — Идёт издалека. — Как лучше? Делать вид, что всё хорошо или поговорить, даже если говорить о чём-то больно? — Мне кажется, иногда можно и в обмане пожить. Зато спокойно. — Сам факт обмана не даёт успокоиться. — Тогда нужен тот, кому твоя правда тоже подарит спокойствие. Даже если больно. — Она прищуривается. — Так у тебя, правда, кто-то есть? Острые чёрные ноготки, стрелки, пухловатая линия губ — Мирослава красивая. И ей, пусть она говорит, что не против умалчивать, не замечать в комнате слона, Мирон знает, больше по душе в лоб и прямо. Как и хочется поступить. Но… В голове не она. В голове виляющий лисьим хвостом, вечно до последнего тихий Алмаз. Что с ним сделать… Любимых не выбирают. Любимые выбирают нас? Или кто кого всё-таки выбирает? — У меня? Есть. Он не говорит: «Был». Потому что это тоже неправда.

***

За два дня до тридцать первого числа Толя возвращается к Мирону с Артемием под ручку. Тот делает вид, что ничего не произошло, но улыбку из себя давит. Мирону впервые хочется его ударить. Это же надо. Актриса погорелого театра. Может говорить часами, а в итоге все слова будут пустыми — ни о чём. Алмаз тоже у него учится, зовёт через раз — папа. Они катаются по новогоднему Екатеринбургу целый день. А под вечер, на диванах в любимой чайхане у Мирона сдают нервы. — Вам не надоело? — Шо? — интересуется Толя. Артемий молчит. Ему даже спрятаться не за чем — заказ ещё не принесли. — Арт, это глупо. — Интересная у тебя позиция. — В голосе яд. Ох, как это знакомо. — Тебя даже в планах не было, когда всё это произошло. Хотя, нет. Учитывая вашу семейную традицию — был. Но в мамином пузе ещё не появился. — Зато ты появился! И прожил достаточно, чтобы научиться делать выводы. — Так я и сделал. Думаешь, неправильные? Разве я виноват, что они тебе не нравятся? Мирон, у людей на одну вещь мнений может быть на каждого своё. А это миллиарды. Давай не будем спорить в ситуации, когда ты держишься за хобот, а я оказался напротив жопы. Толя фыркнул, мгновенно попытался сделать вид, что ему не смешно. — Я больше не стану настаивать. Им приносят заказ. Официантка Улыбается каждому и не видит как Толя под столом держит Артемия за голое колено в прорези модных чёрных джинс, а тот что-то набирает в телефоне. Мирон роется в рюкзаке. Его перебивают с этим заказом на полуслове. И никому нет дела до радушной девичьей улыбки. Даже грустно. — Держи, — вручает Мирон удивлённому Артемию крафтовый свёрток, когда их стол накрыт, ярко пахнет мясом и восточными пряностями. — Там разберёшься: надо оно тебе или нет. Не спрашивай. — Давайте есть! — Привлекает внимание оживившийся Толя.

***

А тридцать первого Мирон сидит за скромным праздничным столом и пьёт любимый виски. Один. От семейного застолья он уезжает ещё час назад, сейчас лишь ждёт полуночной отметки, чтобы лечь спать с чувством выполненного долга. Обращение президента, недогоревшая бумажка с желанием в бокале игристого. Хочется оставить это между собой самим. Или рядом просто нет кого-то ещё. Кого бы хотелось поместить рядом — между собой и новогодними привычками. Он думает сразу обо всём. Каким он запомнит этот год? Одиноким наполовину. Таким же обещает стать и новый: с бременем сожалений несказанного и сказанного, возможного и упущенного. Дальше будет день рождения, февромарт, лето. В прошлом году март полнился и другими праздниками — Алмаз и Артемий отмечали свои дни рождения друг за другом занимая «Пи’рам» аж на три дня подряд. Две золотые рыбки. Мирон помнит и то тепло, какое никогда не знал в семейном круге, и ту свободу с которой он мог обнимать Алмаза на чужих глазах, кружить его в танце и смущать не пошлостью, а нежностью, на которую, думал, не способен в принципе. Всё это мог делать — без осуждения в чужих глазах. Они же не были даже любовниками, они не трахались, хотя оба в прошлом не отличались целомудрием — друг с другом им было хорошо и без секса. Мирон вздохнул. Такие как Алмаз, ему представляется, в жизни идут единственным экземпляром. Кризис ориентации давно не беспокоит. Ещё свежа, конечно, травма из детства. Но с Алмазом рядом она становится блёклым шрамом под татуировкой — видно только при определённом угле обзора. И сейчас болит совсем не от того, что его вновь отвергает «мальчик, который нравится». Болит от чистосердечного: «Меня бросил любимый человек». Догоняет только сейчас, когда не спрятаться за работой, за делами, за встречами сливающимся серой массой без края и конца. Но следом: «Если он любимый, то почему ты выбираешь не его?» Где-то здесь пространство режет звук домофона. Холодный вопрос администратора, проверяющего внизу каждого входящего в дом человека спрашивает: — Гостей ожидаете? Мирон не ожидает, но на автомате говорит: — Да. Сердце прыгает до горла, там и застревает. Он судорожно вспоминает, щёлкая замком входной двери: точно ли не заказывал доставку? Точно. Стол накрыт маминой стряпнёй из контейнеров. Зачем бы ему?.. Надеяться. Мирослава машет ему рукой из другого конца коридора. На ней короткая шубка, платье в серебристую пайетку и голые ноги на тонкой шпильке. Колени красные, как и губы измазанные помадой. Мирон думает не о ней, а она не о нём — такая ирония. Но когда она заходит и скидывает шубу с туфлями, становится лучше чем было до.

***

Они женятся в марте. Так получается случайно. Череда совпадений приводит Мирона в точку, где за праздничным столом он, слушая поздравления дальних родственников, смотрит публикации Алмаза и Артемия, где те празднуют свои дни рождения. Он понимает, что ошибается, но уже не видит альтернативы. Улыбается отцу изломанно. Тот всё знает. Ведь он тогда оказался не против внезапного (повторного знакомства). В ответ: крепкая рука на плече. Алмаз зря его боялся тогда, а грубость получил из-за незнания старшего Мирона: кто перед ним. Да и сам Мирон тогда не знал ничего точно — лишь догадками. Да и не предал значения… Тётя Катя скромно протягивает ему коробку с нежно розовым бантом, а Мирон вдруг придерживает её руку дольше положенного. Эта женщина так и не смогла стать полноценной частью их семьи, примерить фамилию, но про неё никто никогда не забывал. Она так и не вышла замуж, так и не стала матерью, так и не нашла счастья быть любимой… От этих внезапных мыслей у Мирона комком в горле набухли сотни невысказанных слов. Валентин Добрынин был для неё всем, пока в восемьдесят седьмом, после его смерти, она не разобрала его личные записи и переписки, и не узнала, что он её, на самом деле, никогда по-настоящему не любил. Его сердце было отдано другому мужчине, имя которого в дневниках он заменял местоимением или лаконичным и нежным «мой северный капитан» — Мира, ты же меня не любишь? — Странно спрашивать такое, когда совсем недавно мы поклялись друг другу в верности. — Мир. — Их кодовое слово. — Мир? Он снова смотрит на тётю Катю, в её грустные глаза, натянутую улыбку. Был ли с ней честен Валентин? Или до смерти приходил домой и обнимал, когда мыслями всегда был далеко, очень далеко от своей квартирки на Невском. На этот вопрос не отвечают даже его старые записи, личные дневники, заметки на полях любимых книг. Тайна осталась с ним и с ещё одним человеком этого не равнобедренного треугольника. Они вдвоём унесли эту тайну в могилу. — Могу обещать лишь ту верность, где я всегда буду с тобой честен. Она ему улыбается, что на щеках появляются ямочки. — Я знаю. Руку и сердце не прошу предлагать. Да ты и не предложишь. Это же видно. Кто с тобой это сделал? Мы больше не можем трахаться по пьяни и гулять днями и ночами, — она говорит тихо, склонившись к мужу и прикрыв рукой губы. — Я ей завидую немного. — Нет никакой «ей». Мирослава понимающе хмыкает. Но больше ничего не говорит.

***

Порой жизнь разворачивается на сто восемьдесят, когда узнаёшь семейные тайны, которые близкие именно тебе по духу. Такой тайной для Мирона оборачивается судьба его двоюродного дяди. Валентин Добрынин умер ещё в восемьдесят седьмом году. Прежде объездивший весь союз мужчина застал чернобыльскую трагедию будучи в Припяти журналистом обозревающим счастливую жизнь местных жителей процветающего города. Конечно, узнавая его по рассказам отца и личным запискам самого Валентина, Мирон постепенно понимал, почему тот оказался так близко к аварии, чтобы нахвататься радиации и заболеть, и потерять жизнь уже через год. Тимур Зимин стал человеком, державшим умирающего достаточно прославленного журналиста в своих руках. Валентин уехал на арктическую полярную станцию, чтобы остаться там и душой, и телом, и сердцем. И было страшно даже представить, что чувствовали эти два человека, считая дни до неизбежности. А ещё через десять лет не стало и Тимура — по глупой ошибке кого-то из состава полярников тот сгорел в своём собственном кабинете даже не попытавшись выбраться. Но, может такое быть, Мирон не понимает чужие чувства до конца. Не смотря на скорую смерть, не оглядываясь на неё, эти двое провели вместе целый год, когда до этого виделись урывками… И почему так волнует чужое? Так трогает внутренности железной клеткой — как рёбра у Замятина — сжимает до боли. Мирон раньше не замечал за собой подобных сантиментов, он был далёк от этого — жил по наставлениям папы, верил в них. Потому что однажды сошёл с этой «верной» дороги и был наказан? Детские обиды важнее взрослых потому что остаются с нами до конца. Вот и получилось, что услышав из уст отца про семью Зиминых, историю Валентина Мирон замкнулся в этой петле, как и они когда-то — закружился по спирали. А выйти на «правильную» дорогу уже не смог. Спустя почти полгода Артемий звонит сам. Они долго говорят, обсуждают чужой дневник — такие далёкие от истины и такие к ней близкие дети своих родителей. В какой-то момент Артемий шмыгает носом. Ведь он тоже был когда-то ребёнком. И его тоже когда-то бросили. Но бросили ли по правде? Тимур обеспечивал бывшую жену и сына до самой смерти, да и после все его внушительные сбережения достались Арту. Грех жаловаться, но, конечно, деньги никогда не заменяли тепло объятий и ласковых слов сказанных в нужное время. Именно этого не хватало когда-то маленькому Артёму, который привык к холоду и чтению сказок про Муми-троллей. Мальчик Артём, которому родители не рассказали: почему они втроём больше не могут быть вместе? Семья — это сложно. А в дневнике Валентина мальчик Артём видит себя глазами виноватого отца, который считал правильным жить далеко, потому что так решила его жена, потому что он сам считал себя тем, кто не достоин обнимать даже собственного сына, но всегда скучал и помнил, делился этими мелочами с чужим для Артёма, но для себя — любимым человеком. — Почему я должен его прощать? — спрашивает Артемий. — Ты никому не должен, Арт. Просто отпусти. У тебя есть семья, которая хочет узнать тебя. — У меня есть семья, которая меня знает, Мирон. Другая мне не нужна. — Я обещал больше не лезть в это. Ладно? Прости, что решил за тебя, как будет лучше. Потому что искренне считаю так. С обратной стороны связи шипит тишина. Эх, сказал бы кто раньше, что так много места займёт даже не своя трагедия. Хотя проблема как раз в том, что границы стираются. Свой или чужой — корнями уходит в прошлое. Сейчас же они разговаривают о чём-то важном так, как не говорят друг с другом чужие незнакомцы. — Толя мне признался, — переводит тему. — И я это отпустил, — опережает комментарии. — Видишь? Как легко. Сидят два мужика, плачут друг другу в трубку. И вроде «так» — неправильно. Но кто «так» говорит? Разве нужно совсем ничего не чувствовать, чтобы другие видели тебя настоящим мужиком? — Ты поэтому хотел с Алмазом познакомиться? — Не надо искать в моих поступках то, чего нет. Я узнал про него… — успевает закрыть рот. Лишнее. Ложь. Сам прицепился с этим к Толе, сам же готов соврать, когда соображает — удобнее промолчать. Арт понятливо хмыкает. — Толя тебя сдал. Вы же вместе моего бывшего и отца Алмаза в места не столь отдалённые отправили. Батя у тебя крутой. И память у него хорошая. — Снова шипит тишина. — Ничего не говори. Дай… нам время. Это «нам» проходится лезвием по живому. Почему-то сразу представляется квартира Алмаза, его уютный бардак, цветные носки повсюду, диван с пушистым пледом, Артемий и Алмаз сидят рядом, может быть, рядом с ними и Женя, Лёша, Толя. Семья. И Мирон так хочет стать её частью… Без причины. Просто — хочет.

***

Летом Мирон вспоминает как весело проводить время с друзьями, катаясь по ночному Екатеринбургу с гремящей в ушах музыкой, с кальяном в багажнике, с перекусами шаурмой, заляпанными жиром пальцами. Давно он не появлялся и в Академе — тот разрастается пряничными высотками, но всё ещё сохраняет укромные уголки для больших и шумных компаний на дешёвых и дорогих колёсах. — А вы слышали? У Жеки брат-то дыря-явенький, — гогочет Илья, затягиваясь и слюнявя общий мундштук. Мирон брезгливо морщится. — Уехал в свои гейропы и ебанулся. А мы с ним!.. — Тебе прям дело есть до чужих дырок, — наигранно устало комментирует Гена. Да, тот самый Крокодил. — Не, просто противно. Вдруг он там насосал уже себе… не ебу на что. Мирон выбирает не вступать в спор, хотя с приятным удивлением слушает Гену. Тот, будучи традиционно женатым и счастливо влюблённым, подозрительно вступается за права отношений совершенно не традиционных. Хотя, зная его, это банальное нетерпение к несправедливости. Кого и чего бы эта несправедливость не касалась. — Да идите нахер, пацаны, — заключает Илья и снова затягивается, пуская дым ноздрями. А еще Гена знает про Алмаза. Отдалённо, представленного другом, конечно, но — Мирон хмурится — вполне может оказаться, что вся эта тайна для коллеги и друга уже давно тайной не является. Тогда, что это? Желание вступиться? Тогда это приятно. Они ещё говорят о чём-то, доедая шаурму, пока рядом с ними не останавливается спортивная однодверная Audi вырвиглазно синего цвета. А потом из неё ещё и Антон выбирается — в чёрных джинсах облегающих ноги второй кожей, объёмном свитшоте с оранжевым Trasher на груди. Как со страниц пабликов ВК сходит, ей Богу. А на ногах — Vans, носки в сетку… Мирон знает, что Алмаз сейчас одевается карикатурно похоже на Антона и в принципе на всех нынешних школьников — зернистые фото в Instagram тому подтверждение. Интересно, они всё ещё не общаются? — Вот это фѝфа, — свистит Илья. Правильно говорят, что гомофобия тесно граничит с латентным желанием. Мирону вот не хочется свистеть в спину парню. По крайне мере, этому. Антон оборачивается. Очки-авиаторы ночью это, конечно, финальная точка его образа. Замирает, улыбается, без страха шагает в их сторону. Слабоумие и отвага. Мирон даже не знает к чему готовиться, когда Антон подходит ближе к нему и говорит: — Вот же потеха, какая встреча! — И протягивает руку. Тонкая, но пальцы короче. А ещё у них с Алмазом один вкус в парфюмах. Запах лучший триггер воспоминаний. Мирон отвечает на рукопожатие, но готовится отбиваться от комментариев Ильи, наблюдающего за ними выпучив глаза. Гена только ухмыляется. — О, — продолжает Антон, тычет пальцем в Илью, — я тебя помню. — Здесь, стоит заметить, глаза выпучивают все, кроме Антона. Под очками же не видно. — У меня отличная память на всех гомофобов. — Иди нахер, пигалица. Я с такими, как ты… — Илюха, хорош, — осаждает его Гена. А Мирон не знает, что сказать. Хрупкий Антон сейчас выглядит во много раз сильнее его — Мирона Добрынина. Как вступиться, если сам за себя не можешь ничего сказать? — Лучше бы следил за своими манерами. Девчонки бы тебя не боялись. А так, получается, у тебя конструктивный диалог с одними мужиками складывается ровно. Разве это гетеросексуально? — Чо пизданул?! — Илья пыхтит, Антон скалится, провоцирует. Весь такой аккуратный, а костяшки сбиты. — Ладно, парни, весело с вами. Но я пожрать хочу, до встречи. — Саркастично. И уходит. Мирон тяжело вздыхает и, кивнув зачем-то Гене, идёт следом. — О, какая честь! Ты что-то хотел? — Но не останавливается. А говорить при усатом армянине за стойкой с заказами как-то неловко… — Я не ожидал тебя здесь встретить, — не находится Мирон. — Да и не знаю, что говорить. — Одну классическую, пожалуйста, с сыром. — Антон платит переводом и садится за высокую стойку вдоль окна забегаловки. Как раз видно, что происходит снаружи. И внутри. — Неловко, согласен. Зачем тогда пошёл? — Мирон сел рядом, Антон снял очки. — Ты с кем-то подрался? — срывается с губ, когда Мирон видит причину надеть очки ночью. — Гога? — Мы сегодня расстались, — пожимает плечами. Фингал под глазом так и притягивает взгляд. — Но ты хотел поговорить не об этом. — Давай я… — Не надо! Сам разберусь. Спасибо за участие. — Он молчит, ждёт чего-то, а когда не дожидается, бурчит уже без радушной маски: — Как дела у Алмаза? — Мы расстались. — Не захотел быть любовницей? — понятливо кивает. Вот ведь городской сплетник. — Могу его понять. Он напрыгался по таким батутам. Теперь хочет любви и верности. Семейности, что ли. Как у папочки. — А вы с ним? — Не. Сложно мириться, когда столько времени прошло. Да и слишком много было сказано слов, чтобы глаза закрыть. — Брось, это отговорки. На самом деле, кому-то надо сделать первый шаг, а слова забудутся. Иначе дружбы не существует. — Заказ готов! Антон забирает свой свёрток и садится обратно. Делает большой укус и удивительно не заливает пальцы майонезным соусом. Такие люди бесят — которые умудряются есть шаурму аккуратно. — Твои друзья нас сейчас с потрохами съедят, — фыркает Антон, прикрывая рот салфеткой. Мирон даже не смотрит в окно. — Как у тебя это получается? — Что? — Быть собой? Я даже друзьям не могу открыто сказать. — Вот потеха! Смысл ведь не в смелости трепать всем подряд, Мироша. Самому себе скажи прямо и всё.

***

Ещё через месяц Мирон видит в ленте Instagram совместную фотку Алмаза с Антоном, и эта фотка становится единственным положительным моментом за целый день. Общие подписки тоже радуют — Антон ответно подписался на того самого «дыря-явого» брата Жеки. Мирон успел поработать ненавязчивой свахой, скинув одному ссылку другого. Жизнь так и не научила не лезть в чужое, но с другой стороны кто-то же должен был исправить ошибку, срок которой шёл на десятилетия невыносимой жизни и синяков со сбитыми костяшками. И хорошо, если дело заканчивалось лишь на них. В личной жизни наблюдается штиль. Мирослава сбегает с подругами в Турцию, отец с матерью отдыхают на горячих источниках, что иронично, под Тюменью. Мирон же работает. Будто это спасает его от дурных мыслей. В обед какой-то пятницы звонит Толя. Он уже post factum предупреждает о своём приезде в Екб. Зовёт с собой на какие-то съёмки. Обычно после этого он ещё и просит Мирона там поучаствовать. Из заметок Валентина Добрынина известно, что его отец, сменивший фамилию с Кукшина на девичью фамилию жены, отличался тогда той же непосредственной наглостью. Почему-то Мирону нравится сравнивать прошлое с будущим. И копаться в этом всём — тонуть с головой. Но с такой новостью день подходит к концу быстрее, а не тянется резиной. Выходные не обещают отдых, как у честных пятидневок, но всё-таки обещают что-то помимо рутины ответственного за работу целой сети магазинов готового питания. (Алмаз бы точно сказал: «Зажрался».) Говорят как? Лучик, солнце. Мирон вот ненавидит эту присказку. И сейчас. На студии полно людей, полуголые модели и… Алмаз. Одетый, но больше всё-таки раздетый — как-то так. Сколько они не виделись? Очень долго. Всё такой же высокий, худой, кудрявый, разве что немного набравший массы за счёт мышц — решился пойти в зал. Это Мирон знает благодаря Instagram. Теперь только убеждается вживую. Глаза тёмные, внимательные, всегда заполненные мыслями до краев. Эти глаза… — Привет. — Мирон идёт к нему, Алмаз лишь ждёт. Но не бежит. Нарочитое спокойствие. — Рад тебя видеть. От лёгкого поднятия головы, чтобы смотреть в глаза, сердце сбивается. Вот все эти фетиши на маленькость Мирона доведут до чего-то нехорошего. Например, преступления. Даром, что жертва против лишь из собственной вредности и принципов. — Тебя Толя позвал? — вместо приветствия, условной вежливости и других слов «привет-скучал-тоже». Алмаз же — самый крепкий минерал? — И тебя. — Пожимает плечами. Надо отвечать по правилам. Но Мирон устаёт играть в эту игру. Осознаёт: нет никаких обид. Только желание обнять, даже заплакать, хотя привычнее — слёзы утирать. Их отвлекают, зовут продолжать. Алмаз строит безразличие, но Мирон, наблюдая безотрывно, его ломает. Несколько часов съёмки, перекуры, шутки с фотографами, с Толей, с другими организаторами, снова наблюдения. Где-то тогда Алмаз нервно сбрасывает с себя наряд, на голые плечи нервно роняет плед и широким шагом выходит на летнюю террасу. Красиво сверкающий вечером «Пассаж» будто продолжает съёмки своими бликами — на чужом лице. Красиво. Мирон, конечно, идёт следом. Горький дым, тонкая сигарета в тонких пальцах. — Ничего не говори. — Куколка, я молчал. Вся эта связь сквозь время, города, отношения, ошибки и случайности — такая тяжёлая. Мирон много думал на этот счёт. Кого он видит в Алмазе? Отпечаток прошлого? В отличие от Артемия с тем прошлым Алмаза не связывает даже кровь. Отец так и сказал: «Сын Тимура смог стать отцом ребёнку, который ему не родной, чужой, случайный, а всё равно…» И вот он стоит, курит, прячет лицо и странно дышит. «Молчи». Мирон обнимает со спины, сгребая так властно, так уверенно. Нет. Он видит не отпечаток прошлого. Он видит человека, которого любит вопреки, наверное, всему. Отпечатки прошлого дают нотку значимости, но не подменяют чувства местами. — Арт давно уже отпустил. Зачем ты продолжаешь себя наказывать? Кто-то забредает на террасу, но Мирон закрывает Алмаза спиной, обернувшись, даже не видит никого, но недовольно фыркает. Не мешайте. Не сейчас. Дверь хлопает снова. — Я уже говорил тебе. Не хочу быть занимательным только… — Не ври мне. — Шёпотом в перекат длинной шеи, худого плеча. С удовольствием наблюдая мурашки. — Если бы не Артемий, Толя бы нас не свёл сегодня намеренно. Да и ты знал, что едешь в Екб. Дело не в них, не в прошлом. Алмаз взбрыкнул, но Мирон его удержал, стиснув за плечи медведем. — Конечно, дело не в прошлом, Мирон! Ты взял и женился, а теперь спрашиваешь: почему? — Надрыв в голосе будто ножом режет по живому. — Что с тобой не так? — Почему, когда ты говоришь про Артемия — я должен сразу понимать причины? А когда я говорю про своего отца — ты огрызаешься, что я не могу дать ему отпор. Эта свадьба была важна для него. А мне важен ты. И ты сам об этом говорил! — Но разница есть, — не соглашается Алмаз. — Я делаю это… — Ты любишь Артемия. Он заменил тебе отца. Когда ты ушёл с ним тем летом, я понимал это, но не хотел принимать, был обижен. А у меня есть мой отец. И я — удивительно? — его люблю. Пойми, пожалуйста. — А теперь ты принял? — Да. На самом деле, я очень хочу стать частью твоей семьи, куколка. Ведь их я тоже люблю.

***

Вечером собираются у Мирона. Артемий тоже приходит, отчитывается добычей с фуршетного стола со съезда рестораторов — бутылками дорогого шампанского. Все в сборе. В квартире шумно, наконец-то полно. Алмаз кутается в любимый плед, жмётся на диване, строит из себя скромника. Мирон за ним наблюдает — никогда не знаешь, что от него ждать. Вот вроде поговорили, пришли к общему знаменателю, но уже в следующий момент всё может измениться. Посреди ночи придётся ловить на пороге эту вечно сбегающую от проблем и их решений личность. — Хочу на Северный полюс, — заявляет Арт с улыбкой. — Купишь мне путёвку на ледокол? — обращается к Толе, а тот говорит: — Конечно! — Бро, ты знаешь на что соглашаешься? — хмыкает Мирон. — Я давно за этим приколом наблюдаю. Года два точно. Путевки стоят миллионы. — Да я уже всё пробил, — отмахивается Толя. — У меня схвачено всё. Мы с блогерами в тусовку вольёмся, а им эти путёвки оплачивают! Шо? Здорово я придумал? — В каком смысле, ты «пробил»? Я же тебе не говорил об этом. — Тём, у нас с тобой связь… — Миндальная, — подсказывает Мирон со смешком. — …ага! И я успел подготовиться. Так шо через месяц у нас с тобой будет Северный полюс. До белой зависти — просто. Алмаз закатывает глаза, и Мирон с ним полностью согласен. Правда у Артемия глаза ясные, счастливые, и от его улыбки даже ночь светлей. Это искреннее счастье вскоре неосознанно делят между собой все собравшиеся. Как апельсин. Тихой сапой Мирон подсаживается к Алмазу. Руки так и тянутся к нему, но приходится бить по ним — мысленно. Ещё стать причиной испуга не хватает. Но заполночь отпускает напряжение: плечом к плечу. Наблюдать за скачущими в пьяном азарте Артом и Толей забавно. Мирон опускает голову на плечо Алмазу, а тот удивляет, осторожно трогая за бедро. Голое бедро — дома тепло, штаны заменяют шортами… Вот и запрещёнка началась. Мирон аж встрепенулся. — Спасибо за Антона. — Алмаз ранимо смотрит, но отводит взгляд, стоит Мирону к нему повернуться. Скулы румяные. Наверное, кожа там горячечная… — Ты удивишься, если я скажу, что та семья с нами тоже крепко связана? — У тебя какой-то фетиш на семейные древа? Печально, что я тебе не смогу никого родить, чтобы ты совсем экстаз поймал… Ну и кто тянет его за язык? Телефон на столе вжикает беззвучной вибрацией. На экране контакт Мирославы, их диалог в Telegram, фотография с двумя полосками. — Вижу, моя помощь тебе не нужна. — Теперь ты не будешь со мной разговаривать ещё и по этой причине? — Мы ничего не решили по поводу предыдущих причин. Мирон скрипит зубами. Алмаз отодвигается, вжимаясь в подлокотник дивана. — Ну нет, куколка. Пока мы всё не решим, я тебя не отпущу. — Это незаконно. Уже забыл, как говорил: «Если уйдёшь, то больше не возвращайся»? Давай повторим! Арт и Толя как раз притихают в спальне, чтобы хорошо расслышать повышение чужого голоса. — Тогда ты вытрепал всё моё терпение. Пока тебя не было рядом, я это терпение так в себе вырастил. Тебе и не снилось! — Поспорим? В глаза не смотрит. Вот же заноза. Давай Мирон, отвечай за базар про терпение! — Я тебя укушу сейчас. — Чт-? Ай! Кутагымамы ?! Алмаз порывается упасть с дивана, но Мирон прижимает его собой и кусает в плечо ещё раз. От ругательств на татарском, смачных таких, но непонятных слов отчего-то так тепло в груди. И смешно. — Я же предупредил. Ещё раз пробует вырваться и тяжело вздыхает, когда не получается. Мирон вспоминает кота в доме родителей, который с такими же тяжкими вздохами терпит любые человеческие руки. — Что за детсад? — Я не хочу тебя отпускать. — А я хочу, чтобы ты меня отпустил. Разговаривать с тобой, как с маленьким? — У нас ролевые игры? — Мирон! Ткнувшись носом в ключицы, повторяет: — Не отпущу. Потому что хочется держать в руках, хотя бы временно. Чувствовать тепло, запах. Когда так давно не видятся — логично голодать тактильно. Драка пусть и выходит, но шуточная, ленивая. Алмаз колотит по чужой спине, а потом по тем же местам гладит. Мирон не двигается вовсе, обвиваясь конечностями о чужие, лишает права на движения. Его поцелуй в вершину кадыка становится последней каплей. Алмаз выдыхает со стоном и замирает, будто удивляется сам себе. — Мы гулять! — Хлопает входная дверь голосом Толи. Их сборы оказываются незамеченными. — Тебя предали, — поясняет Мирон. — Ненавижу тебя, — парирует даже без нарочитой злости. Да-да. — Люблю тебя. Сдавшись, Алмаз опускает руки на плечи Мирона. И обнимает, всхлипнув с той же интонацией, с какой всхлипнул несколько часов назад — под бликами вечернего Екатеринбурга.

***

А потом время летит наскоками, будто кто-то нажимает перемотку на старом кассетном плеере. Осенью Арт и Толя всё-таки отправляются в «круиз» на Северный полюс. И когда возвращаются, говорят о своём путешествии до самого декабря. Артемий показывает тайком снятые на камеру iPhone кадры документального фильма из архивов ныне опорного пункта Национального парка «Русская Арктика», а когда-то полярной станции под названием «Мыс Желанный». Их упоминают украдкой, мимолётно, но рядом, и даже называют имена. Тимур и Валентин. Северный одинокий капитан и журналист всегда трепетно составляющий статьи о тех местах, о которых мы почему-то так часто забываем. Где-то в середине декабря Мирослава попадает на сохранение. Ей прогнозируют угрозу выкидыша. Кроме того, в делах сети «МирМарт» начинаются проблемы из-за поздно обнаруженных нарушений условий хранения нескольких продуктовых линеек. Разгрести это дело получается только к тридцатому числу, и Мирон в ужасе пишет Алмазу, а тот, конечно, «был в сети недавно». Тридцать первого Мирон сидит за скромным праздничным столом и пьёт любимый виски. Один. От семейного застолья он отказывается ещё вчера. Думает сразу обо всём. А каким он запомнит этот год? Снова одиноким? Где-то здесь пространство режет звук домофона. Холодный вопрос администратора, проверяющего внизу каждого входящего в дом человека спрашивает: — Гостей ожидаете? На самом деле, ожидает только чувство дежавю. Мирон на автомате говорит: — Да. Сердце прыгает до горла, там и застревает. Он судорожно вспоминает, щёлкая замком входной двери: точно ли не заказывал доставку? Точно. Зачем бы ему?.. Надеяться. — …Возьми ответственность за то, что сломал мне Арта! С ним невозможно. Он только и говорит, что о Севере. Теперь к нему и Толя присоединился. В квартире — проходной двор из родственников!.. Мирон целует Алмаза, обрушившись на него без обратного билета. Тот брыкается, хватается за волосы, щипается, но зачем-то отвечает и послушно перешагивает порог. За ними хлопает дверь. …одиннадцать, двенадцать!.. Звук курантов — из квартиры соседей. Гремит салют. Наступает новый две тысячи восемнадцатый год.