Похорони мою особенность

      Златовласый юноша рвано вздохнул, выпустив из себя крайне мучительный воздух, и прикрыл свои безмятежные отяжелевшие глаза, прислоняясь широким лбом к холодной стене неизвестного здания посреди темной улицы. Чужой голос беспрерывно проносится в его голове подобно заедающей пластинке, а тело содрогалось от бесконечной боли; его не на шутку трясло. Парень был готов проклясть весь Адов мир за те безжалостные чувства, что разъедали его хрупкое, столь ранимое сердце (хоть другие этого и не видывали) на крошечные кусочки и медленно губили изнутри: измывались над ним. Сильный ливень лишь подливал масла горящей картине. И Сонхун ударяет в стену… И ударяет не единожды. Раз за разом, разбивая свои руки до кровавых разводов, стекающих вниз вместе с каплями леденящего дождя, потерянному хотелось испариться, как влаге в жаркий солнечный день.       — Мне просто не стоило рождаться! — Кричит через боль тот и скалится до безумного скрежета зубов. Боль раздирает внутренности своими острыми коготками, и остановить это, увы, не было никакой возможности. — Да чтобы я просто сдох!       Юноша озверевал с каждым мгновением. Единственное, что он мог прямо сейчас — это кричать. Кричать изо всех сил и проклинать самого себя за свое жалкое существование, которое лишь портило чужие жизни. Да кто он такой, чтобы что-то иное заявлять? Верно, никто. Совершенно никто. Ведь он не более чем очередной, попавший под руку человек на этой неконтролируемой и гнусной планете, незатейливо терзающей нутро каждого.       Какого же это чувство — перестать быть особенным для самого важного человека в вашей никчемной жизни? Для того, кто стал последним светом в конце туннеля? Постоянная ревность по любому странному пустяку, а может чувство безвыходности и никчемности в ранее теплых и приятных отношениях? Возможно, что это именно так. Но Сонхуну и представлять не пришлось: он отведал этот вкус сполна… Та горечь, которая уже давным-давно засиживается у него во рту — просто не имела ни края, ни конца. И она же была готова беспрерывно литься из уст кровавым потопом. Пак уже настолько смирился с этим щемящем сердце ощущением, что лишь ухмылялся на собственные же муки, уготовленные мерзкой судьбой. Со временем темные глубокие глаза были наготове вылететь в любую секунду из огромных орбит из-за бесчисленных страдальческих слез, сколько парень пролил, а легкие готовы были прорвать крепкую мужскую грудь, заодно задавив стучащий в такт объект.       — «Мне нужен ты, Сонхун-а. Поверь мне!»… Сколько же раз я слышал это от тебя? Сколько?! Почему же я не вижу этого?! — Юноша в очередной раз громко взревел, словно дикий зверь давно живущий в дремучем лесу, оплакивающий свою утрату в родной стае. Хотя, может быть, так оно и было для Пак Сонхуна?       К большому сожалению, Сонхун действительно не тот человек, кто заслуживает безграничной любви и быть вечно любимым. Но пару лет тому назад один паренек рискнул всем, чтобы полюбить такое «чудовище», как златовласый. И Сонхун не знает по сей день: дурак ли он или самоубийца. И… этот парнишка и вправду испытал очень много всего находясь рядом со своим старшим: и проблемный холодный характер, и боль от предшествующих событий, и росли они тоже вместе; любили друг друга так трепетно и жадно и готовы были на всё лишь бы сделать приятное второй половинке. Но в один момент словно что-то рухнуло… И следом рухнуло всё.       Сонхун до сих пор помнит всё: как этот малец, не смотря на свой безумный страх, прыгнул в его каменные объятия и повис на крепкой шее; как этот малец осмелился бессовестно касаться его каждым миллиметром своего тела и быть куда ближе всех людей вокруг; как, после расставания старшего, тот поцеловал его и грозился его заткнуть всеми способами мира, лишь бы тот ничего не говорил дурного; как сердце пропускало ритмичные удары от их несказанной близости и тот плавно влюблял в себя юношу; как они постоянно делились всем на свете и делали друг друга особенными, а также со временем поучали тому, что было неведомо другому. Чёрт, Сонхун и правда помнил всё в мельчайших деталях!

Но ведь и счастье не может быть вечным. За всё приходится платить.

      В то время их радости не было никакого предела, но раз за разом старший чувствовал себя лишь хуже и хуже, что уж говорить о его замкнутости и скованности. А сердце подсказывало, что вскоре всё изменится до неузнаваемости. И дело вовсе не крылось в любви. Младший, чье имя ознаменовалось Рики, не знал и грамма такого понятия, как обыденная «верность»; больше всего Пак погибал изнутри из-за этого, вскидывая все их ужаснейшие проблемы лишь на свои, как ему казалось, сильные плечи, не имея и доли поддержки ни от кого вокруг. Он был совершенно одинок. И он же был на волоске от своей смерти.       — Рики, — протяжно и слегка грубовато окликнул Пак своего возлюбленного в своем небольшом воспоминание, которое подобно старинной матовой пленке прометнулось в темных глазах, а в реалии мурашки пробирали прямиком до самых костей, — ты вообще границы имеешь? Что это, черт тебя побери!       И в тот момент Сонхун разъяренно смотрел в чужие дёгтевые глаза, протягивая злорадно смеющийся телефон с сообщениями напрямую в лицо к японскому пареньку: мужские руки крепко сжимали края металлической коробки, что треск невозможно было перекрыть какими-либо инородными звуками. Сильнейшая ревность брала верх, и он не мог больше сдерживать этого в самом себе.       — Сонхун… это не то, о чем ты подумал, — неправдоподобно выпалили в ответ нишимуровские усты, и Пак подошел к нему вплотную во весь громоздкий рост, крайне резко впечатывая, шаг за шагом, младшего в прохладную стену. К сожалению или счастью, старший умел распознавать чужую ложь за считанные мгновения. — Хун-а…       — Не то, о чем я подумал? Твои друзья слишком борзые, и ты с этим ничего не делаешь. Нет, даже наоборот, ты, их, блядь, поддерживаешь во всём, когда я неоднократно просил это прекратить по-хорошему, — тембр покрывался ядовитыми шипами и змеиным шипением, а нецензурная лексика выплескивается произвольно от несдержанной злости, скрывавшейся за вечно хладнокровным обликом юноши. Те отвратительные шутки, те чёртовые действия и те омерзительные выражения спущенные с губ Нишимуры, увиденные старшим невзначай через знакомых, заставляли кипеть кровь бурлящей и раскаленной лавой.       — Но они знают границы, — брови Рики сразу же свелись к переносице в ничтожном виде несогласия, будто бы такие омерзительные пошлые шутки в отношениях с другими являются совершенно нормальной обыденностью, чем разозлили еще пуще держащегося на последним порах старшего юношу.       — Ну да, как же! Они ничего не знают! Они поступают, как малолетние шлюхи, снимающиеся в «мультфильмах» для взрослых, и ты позволяешь им с тобой так поступать, зная, как мне это не нравится и мне мерзко от этого! — Желчно рявкнул светловолосый и схватил младшего за воротник белоснежной измятой рубашки (которая от сего действия лишь сильнее помялась), вжимая неизменно сильно своей крепкой грудью в твердую поверхность, чтобы не позволить сбежать ни в одну из сторон. — Если ты продолжишь в том же духе, то я разберусь с этим сам.       — Этого больше не повторится, — поклялся Нишимура.

Этого больше не повторится…

Этого, больше, не повторится…

Этого… больше… не повторится…

      Но это была не более чем очередная нишимуровская ложь. Голосистая ложь, на которую повелся Пак Сонхун и пожалел всем своим сердцем… что это всё началось…       Ники вызывал множество эмоций и противоречий, сильно действующих подобно возбудителю в коктейле: тот неоднократно заменял старшего другими, без стыда и совести лгал в аристократичное корейское лицо, даже ни разу не моргая, и бросал телефон на беспрерывную беззвучку, чтобы отправиться глубокой ночью гулять со своими «друзьями», беспардонно ходить в разного рода бары и выпивать тонны крепчайшего алкоголя, или чтобы с наигранным интересом послушать, сколько же раз друзья смогли переспать с кем-то за прошедшую неделю. И Нишимура довольствовался этим. Парень действительно считал, что всё это верно и не имеет изъянов. А следом Сонхун потерял последний контроль, державшийся в руке сжатым кулаком, над всем: младший сумел изменить юноше со своим близким другом Сону, после чего драматично следовала череда куда серьезных и устрашающих воспоминаний и правды. Увы, но как оказалось, Пака в первые месяца всего лишь использовали, как легкодоступную возможность забыть свое прошлое, и забыться в игре под названием «любовь». И лишь только потом случилось непреднамеренное чудо. Но это окончательно уничтожило половину сердца златовласого: боль оказалась куда сильнее, а доверие исчезло навсегда. Ничего не спасло.       И вновь младший брался за свое, даже после рокового признания. Ему нравилось причинять иным боль и он никогда не задумывался о чужих чувствах, как о чем-то драгоценном. Сонхун возненавидел это, но в угоду своим бушующим ощущениям — терпел, как верный щенок у хозяйской ноги. В подсознании нередко промелькали мысли, к примеру, о том, неужели Рики так любил доводить до неизможения и пены у рта (от злости или ревности) своих партнеров. Как можно доверять после того, что было узнано спустя длительное время, когда всякий божий день происходил спектакль нежности и честности? Неизменно променивать того, кого любишь на необоснованных людей, чьи имена регулярно умели взывать желание прополоскать рот с мылом, заставляя оставаться при любых обстоятельствах в одиночестве, тем самым обрекая на истязающие мучения, несет звание предателя.       Постепенно измученный жизнью Сонхун впадал в безумие. Раз, два, три… восемь, девять… Вероятно частоту нишимуровских «измен» было непостижимо подсчитать. Рики и вовсе ничего не заботило, за исключением утоления своей неприклонимой жажды. Так и исчезла та, построенная на грани любви и ненависти, особенность, которая заставила чувствовать себя (старшего) чужаком в собственном же доме. А раньше заставляющая испытывать тепло и людскую нужность…       И однажды японец в очередной раз открыл занавесы тайн, скрывавшихся от некогда любимого человека. Это была неожиданность. И Сонхун был предельно уверен, что не будь у него длиннющего языка в обыденные спонтанные разговоры, то и реальности он никогда бы вовсе не познал: о происходящих заговорах за его широкой спиной. Да и младший бы не рассказал ни за что стыдливую истину.       Одним лишь взглядом ярости и сковывающего негодования, Пак тут же принудил открыть скрытый блог, что вел Ники за спиной со своими изумленными друзьями, в тайне от первого. Там творился мрак для каждого партнера. Откровенная чертовщина, причиняющая необъятную боль даже самым неревнивым людям в этом мире: чудовищные и омерзительные шутки и желания о сексе втроем (без какого-либо участия и ознакомления Сонхуна), эскорты, интимные видео и слова, которые разбивали светловолосого на микроскопические осколки… Слова о том, какой же Сонхун мерзкий и примитивный, да и какие же его друзья жалкие, что отнюдь не было и каплей действительности; слова о том, что Ники с юношей исключительно из нищенской привязанности и он ничего больше не чувствует…       Сонхун держался из последних сил: беспрерывная тряска покрыла его тело с ног до головы — невероятная ярость неконтролируемо рвалась наружу. И, в последствие, одна отяжелевшая рука выходит из-под невероятного самоконтроля Пака, хватая за изящную, как бамбуковая ветвь, японскую шею, сжимая горло до глубины его же собственной душевной боли. Шаг за шагом, мощными движениями хрупкое тело впечатывается в ледяную стену квартиры, а пути отхода всецело оказываются заблокированы. Нишимура прекрасно знал, что старшего ни в коем случае нельзя было выводить из себя, но и подумать не мог, что, в это мгновение, целиком и полностью, юношу сорвет с ранее крепкой цепи. И услышав заслуженное «какая же ты мразь», предначертанное Рики, Пак Сонхун ринулся прочь из помещения, пропитанного во всех закромах ложью и обманами, где предательствовали и глумились над абсолютно всякими и этакими. И тот ушел на крайне долго, с грозным хлопком металлической двери, кровью на ногтях от чужой тончайшей кожицы и фразой, что он мертв, как и их названные отношения.       Но всё это было обыкновенным блефом. Разве что кроме того, что блондин и вправду погиб изнутри.       И снова настает грязный предательский день.       Сонхун смог убедиться в собственноличной «нужности» чужаку, которого некогда величал любимым. Казалось бы, это всего-то малюсенький пустяк, но для внутреннего мира старшего — это полнейшее разрушение — хаос. Можно закрыть глаза на многое, но не на то, как самый важный человек, не посчитавший тебя чудовищем, пока все тебя видели таковым, меняется за считанные секунды прямиком на твоих собственных. Привычки, что прежде приветствовали повседневную рутину, тотчас взмахом руки были стерты, походя на пару «грифель и клячка»: больше не было нежных поцелуев в шею и тепло сказанного «доброе утречко!»; не было и вечерних прогулок в парк, где парни часто безвылазно бродили в уединенных тайных уголках, сидели у самых корней деревьев и что-то смотрели по экрану телефона; не было и пожеланий «сладких снов». Молчание — вот, что появилось вслед за холодрыгой. И как бы не пытался самообманываться светловолосый, он всё прекрасно понимал — всё увидало подобно черным розам. И промозглый вечер это определенно подтвердил.       Никто и в мнимых раздумьях не удосужился чем-то поинтересоваться у корейца. От этого становилось непозволительно грустно, словно кошки бесщадно скребут по старым рубцам сердца. Он ведь разбирался, понимал всё в чёртовой теме, но неужели Рики посчитал, что Сонхун не достоин ничего знать и единственным его решением было спросить человека, знакомым с ним от силы дней пять, более правильным? Неужели Сонхун не заслуживает и капли внимания с мальчишеской стороны?       Он сгорал. И сгорал непростительно быстро.       Последней каплей в переполненном кувшине, пустившемся полностью по малым, но заметным трещинам, звонок близкого друга, который разрушил единственные надежды на грандиозное будущее, что плавно выстраивалось в бурной сонливой фантазии ночи.       Звонок не был довольно длинным, но и коротким его совсем не назвать. Хисын (так звали человека) был поначалу коллегой по работе, но в следствие ставший хорошим другом Сонхуну, и частенько гуляющим в неопределенных местах нелюбимого города, барахтаясь по его самым неприметным и удивительным уголкам: от великолепия парков и ночных огней до погрязших в крысах районов. Его голос успокаивал подобно медленной и ласковой колыбели, а потому Сонхун и на миг не думал о плохом, чересчур безнадежном будущем, предначертанным ему злосчастной судьбой уже давным-давно, но признаваться в этом было уж больно позорно.       — «Сонхун, я совершенно не хочу тревожить тебя, но Рики сейчас с тобой?» — Беспокойно и слегка шипяще протараторил в микрофон юноша по ту сторону разговора, вызвав легкое напряжение во всех возможных частицах тела рослого парня, пропуская табуны морозных мурашек по спине.       — Нет, не со мной, — тревожно отзывается Пак, чувствуя на себе миллион устрашающих взглядов, направленные темной кровавой луной исключительно лишь на него одного. Ветер обдувает в лицо с открытого настежь окна, и хоть блондин клялся больше не брать в руки привычный табак, но дьявольское желание и трепещущая от предстоящего нервоза грудь просила о своем любимом успокоительном.       Всего лишь один короткий щелчок металлической зажигалки старинных времен и огонь прожигает тончайшую сигарету: клубок томного и мрачного дыма обильно выходит из плотно сжатых уст. Глубина чужих переживаний не имела и малейшего намека на хотя бы небольшие границы этого драматичного и загадочного пространства, ведь то, что прячется глубже всех тайн на поверхности — прячется немыслимо хорошо и умело от посторонних рук и корыстных желаний. Тяжесть и мрак.       — «Мне не хочется тебя расстраивать…» — Хисын постепенно, с незаметной запинкой смолкает, растворяясь в напряженной атмосфере их несчастного разговора: не имеющего ни конца, ни начала. Обстоятельства вынуждали держать язык за зубами, так как единожды неверно сказанное слово и всё пойдет коту под хвост — клеветать явно хотелось бы исключительно напоследок.       — Просто скажи правду. Я всё приму таким, какое оно есть, — безвыходность наполняет молодого человека со дна до самых краев, каждую клеточку его измученного тела, и ментоловый дым сигарет срастается с легкими так, что выпущенный дым закружился красивейшим вальсом в объятиях ветра, направляющего вихри с удивительной силой в холодные долины города.       — «Твой парень только что вышел на моих глазах из известного ночного клуба «DEVIL», — юноша сделал небольшую паузу, набираясь собственных сил, — с толпой каких-то молодых мужчин и девушек».        — Откуда ты сказал? Из бара, да еще и с шайкой людей? — Сказанное проблемно укладывалось ровными рядами на книжных полках в разуме блондина — небольшой камушек сбивал целостный механизм из целесообразных шестеренок. Кто же сомневался, что Нишимура Рики действительно пойдет на обычную прогулку в парк? Невозможно верить тем, кто уже некогда бросал острые кинжалы прямиком в самое сердце, оставляя уродливые шрамы по всем участкам нежной кожи. — Спасибо, что сказал. Позвоню тебе позже.       И изящные длинные пальцы плавно проезжаются по экрану устройства и сбрасывают раскрывающий правдивость разговор, но Сонхун окаменело таращился в неизвестном направлении за далекие красивые высотки, где проклятая Кровавая Мэри пряталась своим истинным обличием. Преподнесенный подарок был горек на вкус, как редчайшая гадость из низкосортных трав, и желание заточить коготки перед боем оказывалось самым адекватным среди всех гуляющих бесовских думах воображения.       Алкоголь так и норовит влиться в пересушенную глотку от изводящей внутренности обиды, ощущения полнейшего предательства и одиночества среди безумной толпы. Крепкий виски, лед и бокал в компанию к раскуроченной пачке сигарет, из которой так и выпадают настырные сигары, прося натворить дурости на собственную бездумную голову, срубая ее с плеч одним лишь взмахом наотмашь — звучало подобно наркотическому приливу и сумасшествию. Один бокал чистейшего алкоголя пробуждал в сухом горле целый вулкан ощущений, но беря единожды — захочется и дважды, попадая в горестную неозвученную жажду забыться. И голова постепенно теряется в круговоротах диковинных торнадо, убивающих дымными парами из груди, набирая новые обороты скорости.       Щелчок открытия входной двери казался в этот миг всего лишь неизменным проклятьем среди ночных иллюзий, выстроенных опьяненной затуманенной головой. Молодой парень проходит в холл небольшой и уютной квартиры вялыми телодвижениями, но улавливая подозрительные запахи и трескающие стеклянные звуки, с неприкрытой опаской на тишайших цыпочках проходит на маленькую кухонку, где наблюдает картину написанную яркими красками. А вот по мнению Сонхуна крайне мрачными.       — Какого хрена ты творишь?! — Возмущенный нишимуровский голос прорезал ушные раковины своим возгласом в могильной тишине, процветавшей до чужого появления на горизонте, коего гостя и видеть было убийственным самобичеванием. Пронизанное тысячными иглами тело златовласого было настоящей опаснейшей миной, готовой взорваться по любому происшествию, и одно простейшее касание руки могло превратить хрупкий, едва живущий на последнем вздохе, как утопленник среди леденящей морской водицы, мир в разруху, уничтожив его вдребезги. — Я спросил какого хрена ты творишь!       — А разве не я должен подобное спрашивать? — Усмешка холодна и мрачна, как и волчий оскал, что украшал мужское лицо, которое опьяненно разгладилось и испустило всё свое напряжение до завершающего вздоха. Красные губы лишь продолжают алеть от крепкого и горящего алкоголя, разъедающего и так искусанные губы до крови ровными зубами и пронзительно привлекательными клыками. Слегка сошедшая голова с правильного направления рельс никоем образом не влияла на адекватность состояния, не смотря на то, что выпил юноша чуть ли не целый бутыль чистейшего виски; Сонхун четко соображал о вещах, что грузом сидели противными чертятами на широких плечах, но тело его впервые за долговечные изнурительные сутки смогло расслабиться, подобно летящему перешку в воздухе. Так легко и непринужденно. Ему не хотелось беседовать с беспардонным предателем, ни разу не сознавшемся искренне о содеянном и продолжающим до сей поры творить, что душе взблагорассудится, но вряд ли в бездушном мире людей у Сонхуна был бы выбор со множественными ответвлениями, как в сказах на развилках: направо пойдешь — смерть найдешь, налево — счастье принесешь, прямо — жизнь вернешь… — Ну и как? Хорошо поразвлекся со своими новыми друзьями в баре?       Громкое молчание обволокло комнату и прохладный воздух резко превратился в затхлый, прискорбный, что подстать было нишимуровской чести. Тишина продолжалась огромное и мучительное время, снимая все сросшиеся маски на чужом личике, которое было отнюдь обаятельное, да только гниль пряталась под ним из уродства души.       — Серьезно думал, что я не узнаю о твоих обманах и поступках за моей спиной? — Ядовитая кобра, засевшая на долгосрочную спячку души проснулась, агрессивно выплевывая свой кислотно разъедающий кости яд, прожигающий лазерными лучами лживые глаза цвета дёгтя. Сердце в моменте сжалось, а дыхание сперло в грудной клетке до такой степени, что вдохнуть кислорода казалось нереальным действием. Кровь в жилах бурлила и боролась с узостью «каньонов» тела, но человеческая натура куда хитрее проворных лисов: ухмылка расползлась по всему периметру аккуратного лица, а боль прорывалась с каждым мгновением быстрее и мощнее, полноценно захватывая бедного юношу. Мужские слезы были на грани поприветствовать ожесточенную реальность. — Может… тогда у нас всё кончено? Кто я для тебя? Никто? Объект для сбагривания своих потребностей, которому ты причиняешь бесконечную боль?       — Т-ты! — Нишимура явно хотел возразить своими воплями протест, но его зубы издали своеобразный скрежет, а это невзначай привлекло особое сонхуново внимание: светловолосый никогда не замечал, даже украдкой туманных глаз, за Ники и малой капельки открытой агрессии, вылезающей впредь из-под маски и показывающей весь акт трагичности и драматичности сцены предстоящей лжи. — Ты мой парень! — Заявил ненароком тот и тихий смех слетал с персикового лица, ухмылка разрасталась по всем губам и хотелось выпалить «правда что ли?», но губы Сонхуна останавливались в моменте. — И ты мне нужен… Но… я не знаю, куда исчезла твоя особенность.       Безвыходность, неуверенность, неповторимая боль души, беспрерывная ревность, ощущение собственной никчемности, сдерживающиеся слезы в уголках азиатских глаз. Эти ощущения обволакивают со всех направлений… Ненужность. Сонхун прочувствовал в каждом проговоренном слове Нишимурой ноту обмана и манипуляций, которые проезжаются по венам острыми лезвиями. Вот каково оно — потерять особенность и услышать в этот момент обожаемую чужую ложь.       — Снова будешь отговариваться, что всё не так, как я подумал? Нет, Рики, твоя ложь окончена! Мне это по горло! — Шаткое тело вскочило с мягкого кресла и бокал со льдом громко разбился на многочисленные осколки, янтарная жидкость медленно растекалась по всему столу и каплями разбивалась о пол. Острые, исхудавшие от вечно преследующего стресса, скулы, казались раскаленными ножами над пламенем ярости: златовласый агрессивно двигал нижней челюстью, крепко-накрепко сжимал бедные пальцы до белесости и тяжело дышал полной грудью, обозленными кипящими глазами рассматривая лицо обманщика. — Катись к своим любимым шлюхам! Я достоин лишь твоей вечной лжи, скрытости, холода и каждодневных измен? Это я-то твой парень?! Серьезно?! А по-моему я только друг для секса!       Жизнь предостерегала и просила давным-давно златовласого снять нафантазированные очки, но любой звук блокировался берушами, глаза — неповторимой слепотой, а голос вечным — криком. На сей раз ни гласа ни воздыхания с обеих сторон не доносилось.       — Нам стоит расстаться, — с железной уверенностью заявил юноша, сжимая осколки разбитого предмета в ладонях. Поразительно. Боли вовсе нет и не ожидается.       — Сонхун, послушай, я… — Ники изо всех сил старался увильнуть по любимейшей привычке, подобно змее по земельным просторам, от нагрянувшей темы как гром среди ясного неба, но каждое его слово словно проваливалось в глотку и застревало там, как вреднючая кость. — Ты не друг для секса… Я… хочу быть больше, чем просто знакомым. Я не хочу терять тебя!       — Нет, Рики, я для тебя всего лишь друг без обязательств. Только секс. Хотя и его давно не было, — прорычал сквозь плотно сжатые зубы тот, оперевшись сильными руками на окровавленные осколки, рассматривая алые капельки и порезы, что украшали нежную кожу на всю жизнь, как воспоминание о кинжалах и предательстве. — Ни страсти, ни романтики — ни поддержки, ни тепла. Кому нужны такие отношения?       — Сонхун… Я хочу быть несколько больше, чем просто знакомыми, — шепнул намеренно японец, прячась безнравственным лицом в пол, чтобы спрятать свою очередную брехню от прямолинейных карих глаз. — Ты мне важен, хоть я к тебе больше ничего не чувствую.       Пустота обволокла остатки сознания. Не особо пухлые губы растянулись в пугающей улыбке и притупленный взгляд уставился в белоснежный потолок, что погряз в пыли и неонах ночных фонарей. Смешок незатейливо высвобождается из цепей, утягивая за собой кровавую дорожку по привлекательному лицу. Безумие.       — Надо же, сам Нишимура Рики сознался в свой блядской лжи? Что ж, стоит ли ожидать сегодня ядовитый дождь? — Обезумевший голос источает от себя стужу, мрачность, злость и необъятную радость, что вальсом кружилась вместе с телом юноши в крикливой головушке; необъяснимо было и то, как Сонхун перестал сдерживать внутренних демонов под потайными замками, требующих страданий и молящих слов на коленях остановиться. Простить! — Ты мое главное сожаление за последние года. Ты — действительно ошибка, каковым себя во всем и считаешь!       — Эй, Пак Сонхун! — Спустя баснословный век обманов и тысячных крепких стен, младший в конечном итоге сбросил шкуру культурного и миловидного паренька, срывая вдребезги разбитую хрустальную маску: теперь пред другим красовался истинный, настоящий Нишимура — оскаленное лицо, обрызганное в темно-красных каплях кровушки изорванных на части врагов, агрессивный волчий рык вместо крохотной пташки, и когти, готовые разорвать и выцарапать прямо сейчас глазницы. — Я делал всё возможное, но каждый раз ты меня отталкивал! И ты еще что-то говоришь мне?! И чего же ты хочешь?!       — Это я-то тебя отталкивал?! — Пак Сонхун — это подлинный безбашенный тигр, что одним своим пронзающим рёвом изрубал предстоящие преграды на малые кусочки, и не задумываясь, большая ладонь незамедлительно швыряет нелегкую бутыль с остатками недешевого хмеля в самые ноги японца, разбиваясь и окровавливая щиколотки. И Нишимура хотел было уже поднять хилую ручонку на сильного юношу, как действие мыслей его перехватывают, и губы у уха шепчут: — Я готов был сделать все десять, сто, триста шагов в твою сторону, но только после того, как ты бы сделал хоть один в мою. Я прощал тебе всё: от измены с твоим любимым Сону до твоей бескрайней наглости срываться на мне по любому поводу. Я хотел всего лишь искренней любви и верности, но единственное, что я получил — это бесконечный обман, твою блядскую безответственность, несдержанность обещаний каждый Божий раз, и по итогу измену. Ты заставлял вставать меня на колени, когда я не был виновен, заставлял извиняться за просто так и даже смел унижать меня за это, ведь я очень горделивый. Я отвечал тебе тем же в ответ. Из-за тебя я ненавидел себя. И теперь я ненавижу тебя.       Душа юноши — чистейший горный хрусталь и невинна она как новорожденное дитя. И думы его заполнены тем, что тело его и душа, после дьявольских ужасов, восполнились духом и расправили крылья, воспарив к самим небесам. Сонхун исповедовал то, что сидело червоточиной в его темном сердце, что когда-то искренне любило. Но теперь там нет места любви — в нем таится злоба.       — И не надо мне петь в уши, что ты был готов на всё! Мы оба прекрасно знаем, что если бы хотел, то уже давно сделал бы, — юноша более не скрывал своих невыдуманных раздумий, предпочитая совсем не щадить занятный дурман рядом с ним, стараясь уничтожить его бесчувственные корни. Пак прирожденный актер, который даже и повода в себе усомниться не даст, но боль всё же разъедает его медленно и жестоко, — видеть темноволосое исчадие ада он не выдержит. И сигарета, волшебным образом не тронутая разлитыми виски, в мгновение ока, удобно располагается ловким движением меж палец, а после зажимается в губах, и маленькая искра приводит механизм в действие. Горький табак втягивается в адски иссушенное горло: Сонхун не желает церемониться и выдыхает едкий дым в скривившееся лицо иностранца, тем самым показывая полное прискорбие нынешнего положения дел, и напоследок решается съязвить тем, что бесповоротно отсиживалось у него неприятным комом в горле. — Убирайся к своему любовнику, забирай все свои манатки и чтобы мои глаза тебя больше никогда не видели в моем доме!       И Нишимура озлобленно всматривается в знакомое, но столь далекое и притягательное лицо, понимая, что больше никто в этом доме. Его попытки остаться и закрепить свои позиции, как на войне, не увенчались никаким успехом. Скорее это было крахом. И хоть он не любил златовласого, но было единственное, в чем он ни разу не солгал — это то, что тот считал его близким другом, знающим о нем очень-очень много всего. Но теперь последняя связывающая их нить была разрезана собственноручно Сонхуном, и он всем своим видом говорил о том, что теперь мальцу здесь и в помине не рады.       — Я обещаю тебе, что не стану влезать в отношения в ближайший год. Я слишком устал от этой тягомотины, — зачем и почему Рики заговорил об этом прямиком на пороге квартиры, Пак искренне не понимал, но и самому себе мысленно пообещал то же самое. Но он-то знает, что обещание Рики окажется всего лишь, в который раз, обыкновеннейшей безделушкой, которую многие забудут по первой же возможности. И несколько опечаленный щенячий взгляд привел старшего в недолгое смятение. Ему казалось, что Рики взаправду прощался с ним без слов: вот так вот, по-ребячески — как тогда, когда они только-только познакомились.       И дверь хлопнула. Мягко, не очень громко.       И Сонхун ежесекундно поник всем своим великолепным, безразличным видом: его сердце сжималось адской нестерпимой болью, ноги затряслись как листья по ветру, и он плавно скатился по громоздкой металлической двери. Неглубокие раны и кровавые линии на лице уже запеклись под высокими температурами квартиры.       И дурость снова пробирается в пошатнувшийся разум юноши.       Тот набирается остатков бывалых возможностей тела и поднимается с нереальной силой воли, выбегает на туманную улицу, несясь сломя голову, сам не зная куда, останавливаясь лишь когда грудь непростительно испепеляется изнутри дымящим пожаром, а местность становится и вовсе незнакома.       Его руки били и били стены, пока костяшки бледных рук не покрывались одной лишь алой оберткой, что медленно смывалась под струями мощного леденящего ливня.       И тот возвращается походя на нечто живое. Это был совершенно не человек, а истерзанное в клочья существо, пытающееся выжить в ожесточенных условиях. Сонхун старательно изнурял себя день за днем. Увы, но в нем еще скрывались остатки корней незабытых чувств к ушедшему человеку и лучшим решением юноша выбирал уничтожать себя окончательно, замыкаясь лишь на одной только боли. Но кое-кто с этим был категоричен. И это был Хисын.       — А ну-ка вставай! — Необычайно спокойный голос прямо сейчас звучал с нотками строгости и Пак покорно вставал с кровати, в замедленном режиме перебирая своими ногами по небольшой квартирке чем-то напоминая ленивца. Но неприятная привычка всё же вновь вернулась в руки к нему, и соответственно, первым делом сигарета с пачки, непринужденно лежащей на кухне на ежедневной основе, оказывается зажжена и дымок отправлялся в распахнутую форточку, откуда доносился утренний холодок. Стужа. — Прекращай курить! Посмотри на кого стал похож!       Ли вовсе не был из робких. И тем более не был из тех, кто боялся юношу перед собой: он знал лучше других все его изъяны с недостатками, преимущества, страхи и даже любимые вещи, о которых тот заговаривал всего единожды. Но больше всего в другом ценил он прямоту и умение доказывать реальность. И потому, пальцы молниеносно крадут вредную диковинку из пасти и тушат на недоумевающих карих глазах, что молвили лишь взглядом «что ты сделал?». Но Хисын был из крайне спокойного семейства и такими мелочами его уж точно не взять.       — И что это было? Хисын? — На малую секунду Ли прищурил свои кофейные глаза, похлопал пышными ресницами и неодобрительно покачал головой, чем вызвал в Сонхуне небольшой, но растерянный тайфун, ласково накрывающий того, как плед укрывает мягкую постель. К величайшему сожалению, дождаться ответа со стороны друга было какой-то уж больно мучительной затеей. И по этой же причине, тело светловолосого змееобразно уплывало сквозь «старческий» надзор, призывая к обычным бытовым действиям, допустим, вставить капсулу одну за другой в кофемашину, подставляя прозрачные стеклянные чашки, прикупленные накануне, в которые медленно стекало уже готовое кофе. Это необычно, но почему-то именно легкое движение рук вызвало улыбку на чужом обворожительном лице.       Мужской голос более не звучал в просторах владельческой берлоги. Уютная тишина совсем не настораживала, скорее наоборот, медленно приводила в облегчение и умиротворение, а неразрешенные беспокойства и принятые решения сбрасывались с плеч подобно тяжелым камням. Сонхун даже не раздумывал о том, что с Хисыном он будто проходит качественную, никуда не бежащую психологическую терапию, что так крайне нужна была именно внутреннему миру.       И после неподвластного молчания, голос Ли снова озарил милую и эстетичную, как на картинках в интернете, кухонку:       — Еще раз возьмешь сигарету и оставлю тебя без денег. Будешь жить от моего прихода к другому! — Поспешно выдал свои нравоучения тот с легкой задоринкой угрозы, чтобы слегка угомонить непоседливого Сонхуна и его необъяснимое влечение взять сигарету меж губ и выпустить табачную гадость из легких. Брюнет отдавал себе отчет в том, что таким образом светловолосая бестия испускала стресс, но этот метод он воспринимал неподобающе; сам прошел этот терновый путь.       — Да ты же сам куришь. С чего вдруг мне прекращать? — Пак возмутительно приподнял бровь в вопросительном предложении, пытаясь ухватить прыткий непонятный момент суждений своего давнего друга в собственные же руки, но казалось, что ничего и близко не выходило.       — Я бросил, — внезапно признался Хисын и вывернул карманы облюбовавшийся куртки наизнанку, чтобы доказать правдивость своих ошеломляющих слов, что поразили Сонхуна не меньше, чем вчерашнее нежданное сообщение о том, что спустя длительное время его наконец приняли в желаемую компанию на любимую работу, — после того, как у тебя всё произошло и ты обо всём рассказал.       — Не знал, каюсь.       После такого неожиданного признания никто не проронил и слова. Повисла неподвластная тишина. Но задумка Хисына отправиться прогуляться студеным и дождливым утрецом воспринялась очень даже позитивно и уже через пару мгновений их ноги медленно шагали, прогуливаясь по красивому скверу, находящимся возле дома.       Деревья казались печальными, меланхоличными, но изумительно прекрасными, ведь их кроны на фоне утреннего солнца светились как яркие звезды на мрачном небе, ветер легонько бился в лицо холодным дуновением и щипал пунцовые щеки. Листья со временем начали опадать, получая свой долгожданный, столь чудный золотистый оттенок, а где-то вдали прогуливаются одинокие ранние пташки, довольствующиеся красотами природы. Правда ее было не так уж и много, но и такое радовало юные сердца людей.       Лужи посреди асфальта навевали на детские воспоминания, где будучи еще маленькими оборванцами все плескались и прыгали по лужам, а приходя домой — получали самых настоящих люлей от любимой матушки. Жаль, что для Сонхуна и это время было не лучшим.       — Хисын, можно тебя спросить? — Невольно проговорил вслух Пак, остановившись возле известного местным жителям фонтана, присаживаясь на мраморный камень его обрамления. Хисын кивнул на вопрос со своим привычным «валяй» и блондин слегка выпятил губы уточкой, взвешивая интересующий вопрос и приходя к правильному решению в своих думах. — Почему ты всё еще помогаешь мне? — Со странным любопытством Пак глянул на привлекательного мужчину подле себя, что в моменте свел хмурые брови к переносице и шумно вздохнул.       — Прошло уже более четырех месяцев, — пробормотал тихо, сдавленно Ли и потянулся к своей извилистой мужской шеи, показывая всем своим видом неготовность к полному ответу. Сонхун всё понимал и не торопил его. — Я тебя тут на ноги поднимаю, знаешь ли, обалдуй. Кстати об этом, выглядишь ты намного лучше. Что сейчас чувствуешь к нему и по отношению к себе?       — Да пошел он к черту, ублюдок! — Пак решается не скрывать свое рычание и ненависть к личности, которая причинила ему слишком много боли и ущерба. — И без него отлично живется. У меня новые крылья прорезались: новые возможности, хобби, старые занятия, да даже работу нашел по душе. Я больше месяца убивался по нему, а во второй еле в себя пришел. Мне что, ему полгода жизни дарить? Ну уж нет!       — Тебе за что-то обидно?       И внутри начался не как иначе, чем самый настоящий кавардак: старые обиды и шрамы ныли о своей бесконечной, не имеющей конца боли, а переломанные колени так вовсе кричали о несправедливости бытия. Казалось, что Пак Сонхуна разрывало на множественные кусочки, которые потом пришлось бы собирать воедино снова. Но он знал правду.       — Мне обидно за самого себя, — выпалил сквозь сжатые зубы юноша и взглянул на синий, слегка пасмурный небосвод, потирая большими ладонями свои плечи. Печальные кофейные глаза глядели на него с желанием поддержать, нежели с жалостью подойти и обнять, а после сказать лестные слова. — Я тоже совершал ошибки, но в отличии от него я помнил каждую, и я сдерживал каждый наш уговор. А он же мной в наглую пользовался, точнее моей очень низкой самооценкой, привязывая к себе, как собаку. А как только я начал уважать и любить себя — перестал быть ему удобным и податливым щенком. Я тогда так устал от этого всего! А потом… Я сразу же узнал всю чертовщину про него, но как дурак простил. Знаешь, жил нездоровым альтруизмом и самообманывался о лучшем, которого в априори быть не могло в наших нездоровых отношениях, в которых один пользовался положением второго. Так что признаю, я — придурок! И Джейк тоже был прав в то время, когда говорил в один день расстаться с ним.       — Не повторяй тех же ошибок, — коротко сказал брюнет и положил руку, с надетой кожаной перчаткой, на голову юноше, слегка трепля уложенные пушистые волосы, корни которых отросли в своем натуральном цвете. — Все говорят о том, что нужно любить партнеров такими, какие они есть. Забавно, но никто не говорит, что ради этого нужно работать друг над другом. Вместе. Просто так гармонии не достичь, — Хисын говорил крайне правильные вещи, на которые Сонхун медленно кивал и внимательно рассматривал знакомую местность годами. И вдруг тело высокого юноши приземлилось совершенно близко, бедром к бедру. — Да и этот Рики еще в первые месяца нарушал данные тебе обещания: ваши разговоры вроде были, но вроде их не было, потому что этот придурок не сдерживал договоренности. Плюсом, скидывал всю ответственность на тебя, сам ничего не предлагая, со словами, что «тебе будет приятнее самому всё решить». Ну и бред конечно. Меня это настораживало тогда, да и Джейка тоже. Мы просто не хотели лезть в ваши личные дела. Отношения — дело исключительно двоих, другим там не место.       — Это был сильный урок по мне на всю жизнь, — шумно выпустив непокорный воздух, Сонхун улыбнулся солнцу в ответ и сам походил на рассветный лучик, что бегает по комнате сквозь плотные шторы и щекочет нос.

Но среди подобного мимолетного счастья всегда есть неконтролируемый жизнью подвох.

      — Джейк что-то скинул, — телефон Хисына провибрировал в его кармане куртки особым звуком, который оповещал об отправителе. Взгляд коллеги быстротечно приковался к экрану гаджета, а тело его пугающе напряглось: глаза налились гневом, а пальцы сжались, когда фотографии и отрывки переписок, присланные Джейком, оказались открытыми. — Вот же дрянь! Только вспомни дерьмо, так оно появится!       — Что там? — В этот момент Пак бесстыдно сунулся лицом в чужой экран и его лицо окаменело, серьезность так и затронула каждую извилину и мышцу. Фотографии были личностного характера, которые обычно размещают на просторах соцсетей различные парочки и тут златовласый понимает — на фотографиях его бывший, обжимающийся с неизвестным ему новым парнем (хотя Сонхун знал каждого из бывших в лицо), который был неимоверно похожим на Сону. — Я же говорил, что он обманет всех и себя.       И снова Нишимура Рики нарушил свои же нищебродские обещания, которые клялся держать до самого гроба и безмолвного молчания. Но радости Сонхуна не было предела: мимолетно он осознал, что сердце и его душа больше не цепляются за безнадежного мальчугана и боль больше не прожигала его сердце насквозь, а лишь наоборот, с его губ слетал тихий и незаметный смех. Юноше искренне было смешно с того, как японец снова ошибся. И ошибся уж больно ожидаемо.