Где тень безутешная ищет меня

      Он садится и утреннее солнце обливает светом его затылок. Непослушные волосы торчат во все стороны после сна, футболка надета наизнанку.       — Доброе утро, колдун, — внезапно проносится рядом с ухом. Олежа оборачивается: Антон по-доброму щурится, улыбаясь чему-то.       — Я?       — Ты. Чего носки-то разные?       — Ой… Не заметил… Правда разные.       — Оставь. Мне так больше нравится.       Антон отворачивается и продолжает готовить что-то в милом розовом фартуке в горошек.       — Ты завтракать будешь? — спрашивает он. Олежа отводит глаза и застенчиво, полуулыбаясь, говорит:       — Буду, накладывай.       За окном тихо щебечут птицы; слышится размеренный городской гул, шелест листьев, и доносится на кухню запах цветущей липы сквозь тонкую нежно-розовую шторку. Его волосы теребит весенний ветер. Кажется, он сам — часть наступившей весны. В голубой рубашке, как чистое небо, и в светло-синих домашних штанах. Антон ставит на стол две тарелки — там холодный рис, смешанный с мёдом и изюмом.       — Вкусно?       — Вкумно, — отвечает с полным ртом.       Антон садится, облокачивается о стол и ложится щекой на ладонь. Олегсей отводит взгляд и старается смотреть только в тарелку — не выходит, — он снова возвращается к нему. Посмотреть, смотрит ли Антон. Они заводят разговор о цветении вишен, потом о подорожании книг, говорят о носках с принтом коровы, о новом сезоне дурацкого сериала.       Олежа смеётся, и молоко едва не льётся у него из носа.       Антон рассказывает, как в детстве упал с двухэтажной кровати и сломал себе руку. Если бы он рассказывал без улыбки, Олежа бы уже разрыдался.       — Ты очень вкусно готовишь.       — Это всего лишь рис, — смущается Антон.       — Ты очень вкусно готовишь рис.       Он снова смотрит на часы, но стрелки не хотят двигаться. Олежа касается его запястья: он всё это время на него пялился.       — Антон, — зовёт Душнов. — Я хотел тебе сказать…       Солнце всё также печёт Олеже затылок, и ветер тревожит волосы, и птицы всё ещё орут, но это больше не воробьи — это вороны. Вороны каркают и каркают без конца.       — Часы… встали, — говорит Антон. — Может, поменять батарейки?       — Какие батарейки? Ты чего?       — А что?..       — От часов в принципе немного толку, зачем они теперь? Да и где ты батарейки купишь… Дурашка.       На Антона отчего-то наваливается тоска. Сердце сжимается узлом, и думается, что если сделать вдох поглубже — она уйдёт. Но она никуда не девается.       — Вообще, можно вставить палку в землю, так будет больше толку. Умеешь по солнцу определять? Я вот не умею, если честно…       Карканье становится всё громче. Кажется, вороны повсюду — сидят, облепили всю липу, стервятники, и ждут. Чего они ждут? Уж не станут ли дырявить клювами москитную сетку, продираясь в квартиру словно…       — Но на улице уже нет смысла делать часы… А в подвале свет не тот.       Антон чувствует резкую боль в груди. Становится тяжело дышать, и мир кружится, будто карусель. Нестерпимо хочется лечь на пол, прикоснуться к чему-то холодному.       — Вообще-то и другой способ есть, но сам понимаешь — товар нам не доступен.       Он улыбается во весь рот, его глаза, прищуренные от радости, блестят. Почти как живые.       — Ты же умер, — тихо говорит Антон. Олежа замирает.       — Что?       — Зачем ты снова мучаешь меня?       Птицы замолкают. Не слышен становится даже городской гомон; вставшие часы громко падают на пол. У Олежи трясутся руки, он не знает, что сказать.       — Перестань… Прекрати это. Мне не смешно, — просит он.       Антон поднимается с места.       — Прости меня, — говорит, а у самого губа трясётся. — Прощаешь?       Олежа молчит. У него глаза по пять копеек.       — Прости меня, — не сдерживая слёз, умоляет Антон, и падая перед ним на колени, обхватывает за ноги. — Я такой козёл… Я во всём виноват. Убей меня пожалуйста!       Вороны стаей влетают в квартиру. Спустя мгновение они полностью обволакивают Олегсея своими телами; Антон снова остаётся один.

1.

      Он просыпается в поту. В подвале прохладно и сыро — Антон скидывает с себя плащ и садится. Кошмары снова донимали его всю ночь. Неприятно, но куда от них денешься? Света в комнате мало; жёлтая полоска пробивается у потолка сквозь жирную щель между дверью на одной петле и потолком. Стоит тишина. Кажется, в темноте жужжат мухи; они ползают повсюду, где им вздумается. Заползут в рукава, будут сидеть на лодыжке, ползать по горлу, если им позволить… Антон дёргает рукой, но их этим не прогнать.       За его спальней в узком проходе из стены торчит лампочка. Длинные тени от тумбочки с одеждой тянутся к двери; когда лампочка мигает, они исчезают, а потом, кажется, становятся всё длиннее. Фиолетовые очертания старых часов следят за ним свысока.       Дима сидит в убогой комнате со сломанным телевизором и пьёт кипяток. «Водка у него закончилась», — думает Звёздочкин. — «И слава богу». На полу валяются бутылки, а на столе лежит мусор и пожелтевшие газеты. Антон решает к нему не лезть. Самому тошно, а этот ещё и ныть начнёт.       На «кухне» закончилась вся вода. Из еды — картофельные очистки. Звёздочкин пытается вдохнуть поглубже и успокоиться, но не выходит. Ещё вчера, в конце почерневшего шкафа, он припрятал сухарь. Белый сухарь, который по вкусу бы мог оказаться хоть немного схож на засохший батон. Он три дня носил его в потайном кармашке плаща, выбирал день, когда будет лучше всего его съесть, даже соскрёб в пакетик с полки рассыпанный сахар, чтобы попить его с кипятком. Но этот эгоист нашёл сухарь и сожрал сам.       — Дмитрий, — произносит Антон, вламываясь к нему в комнату. Он знает, что причин высказать Побрацкому недовольство полно: можно, например, завуалированно назвать его ленивой свиньёй — всё равно ничего не поймёт, — и отправить мыть туалет голыми руками, мол, перчатки потерялись. — Я вчера просил тебя убраться в своей комнате.       — Ты мне кто, — глухо отвечает тот. — Мать мне что ли?       Антон так часто слышит эти грубые отмазки, что давно уже перестал обращать на них внимание.       — Я всё понимаю, но-о…       — Господи боже, ну как же ты меня достал… Иди нахуй.       — Да пожалуйста, — произносит Антон снисходительно. — Просто знаешь… Мне вчера передали, что заражённые очень любят запах пота и грязи. Так что… Уж прости, если тебя укусят… Я предупреждал.       Дима поворачивает к нему голову. Он устал, может быть, ночью не спал совсем — у него под глазами синяки, а в волосах кусок малярного скотча. Он молчит, и что-то неуловимо меняется в этом лице.       — Там пишут, обратить процесс невозможно, — подавленно говорит он. — А ты говорил: «Всё будет хорошо… Мы… мы справимся…»       Антон смотрит на него как на палача. Руки, до этого момента упёртые в бока, безвольно падают вдоль тела. В голосе Димы слышится ужасная тоска, которая, вообще-то, больше похожа на скорбь. Антон и сам всё это знает. Он знает и то, что Россия восстановлению не подлежит, потому что страна — это люди. А людей в ней осталось так мало… Но теперь это понял и Дима. И Дима снова утонет в депрессии, а Звёздочкину снова придётся обслуживать его, как жёны обслуживают своих недозащитников-полуинвалидов.       — Ну да, пока мы не знаем как это лечить, но раньше не могли побороть даже…       — Что делать со сгнившим телом? — перебивает Дима.       Антон косится, не зная, что ответить.       — Органы можно заменить…       — Она ушла из дома полгода назад. Она уже совсем сгнила. Да?       — Ну с чего ты вообще взял, что её заразили?       Дима не отвечает и пялится в стену. Антону становится гадко на душе, и он невольно вспоминает своего сгнившего человека.       — Наука не стоит на месте, — воодушевлённо говорит так, словно душу не выскребли кошки. — Человечество постоянно развивается, ты в курсе, что общество — динамичная система? Благодаря технологиям…       — Какие технологии? У нас даже телевизора нет.       — Вон же стоит.       — Он сдох. И мы сдохнем.       — Знаешь что, Дмитрий? Будь мужчиной. Я сказал: всем тяжело. Мне тоже не нравится так жить. Между прочим, если бы ты выходил на улицу, ты бы знал, что на Молчановке отстроили новую больницу. Я был там во вторник.       Дима поднимает на него глаза.       — Неужели?..       — Да. Там работают немцы. Видимо, из наших врачей не осталось… Наши там только полы моют. За еду. Меня вот не взяли. Говорят, я им не нужен и всё тут.       Побрацкий опирается подбородком о ладонь и замирает. Мгновение спустя нервное возбуждение даёт о себе знать, и он хочет сказать что-то, но передумывает, и только продолжает мечтательно молчать, а потом вдруг хватается за волосы и начинает реветь.       Антон делает к нему шаг, но знает, что если попытается успокоить Диму — получит в глаз. «Я жалкий, я такой жалкий, я просто грустный кусок дерьма!» — всё это Звёздочкин уже слышал. Ему остаётся только быть рядом и ждать, когда истерика прекратится. После неё у Димы всегда начинается фаза самообмана вроде: «А вдруг всё ещё можно изменить?» Наконец Побрацкий успокаивается, и вытирая сопли, говорит так, словно всё снова хорошо.       — Но я же выходил в прошлый раз, почему я не заметил?       Антон вздыхает.       — Ты выходил месяц назад. Месяц, Дмитрий.       — Как?!       — Я иду за продуктами. А ты постарайся, наконец, починить машину.       — Пожалуйста, водочки —       — Нет! — рявкает Антон и Дима замирает.       Дверь за ним захлопывается. Надев плащ и рюкзак, и прихватив пистолет с топором, он выходит на улицу — солнечный свет бьёт по глазам. Больно смотреть на сгинувший сад; он иссох без любви и заботы. Весь забор увешан колючей проволокой, в нескольких местах стоят бидоны с кислотой, на случай, если зомби начнут ломиться. Погибла и липа. В доме выбиты все окна и заколочены досками. Там полнейший разгром.

2.

      Вскоре он покидает частный сектор. Москва встречает его молчанием вперемешку с чавканьем чьих-то челюстей и диким зловонием, которым несёт от дороги. Пот рекой стекает с Антона, но снять плащ нельзя. «Может быть, если на ранних стадиях… Но мозги-то совсем в кашу превращаются. Мы даже деменцию вылечить не можем, а тут…»       Дороги стали совсем плохи без постоянного ремонта. Лужи хлюпают под его сапогами, в них столько мусора, что противно смотреть. «Что я бы сделал, если бы встретил его? Убил бы и Диме ничего не сказал. Потому что если Олю можно спасти, то и Олега тоже. Вопросами засыплет… Не нужно ему об этом знать».       Слышится треск, шебуршание и чьё-то тяжёлое дыхание — Антон покрепче берёт топор, замахивается — через секунду из-за угла высовывается зловонная голова. Звёздочкин бьёт без промаха несколько раз и бежит по улице, чтобы скрыться в укромном месте и вытереть кровь с лезвия. Солнце плещет лучами по чёрной коже плаща — дышать нелегко, но нужно терпеть.       «А смог бы я убить его? Господи, кем я стал! Я думаю о том, как буду издеваться над телом друга. Я хуже чудовище, чем он».       Он вытирает платком всю грязь и кладёт сверху на горку мусора в урне.        «Но у меня нет другого выбора».        Встаёт, разворачивает карту: отсюда до склада недалеко, но придётся пройти через пустырь. Раньше пустырь был площадью. Антон помнит как сейчас, как прямо здесь выступал Дипломатор. Здесь стояли люди и слушали только его одного, а вон там, прямо рядом с ними, — автозаки. Теперь на площади остались только разбитые фонари, мусор и жирная надпись, выведенная на стене многоэтажки неизвестным: «Я хочу смотреть балет. Пускай танцуют лебеди». В сердце что-то колет, и он идёт дальше, стараясь не обращать на это внимания.       — Они убивают нас! — слышится чей-то вопль.       Антон прислушивается — спустя пару мгновений ему становится ясно, что голос доносится из-за угла старой многоэтажки. Он подходит ближе и тогда ему открывается картина: на возвышении, перед небольшой толпой выживших, стоит брюхастый мужчина с крестом на груди лет сорока. На нём обноски и старые ботинки, примотанные к ногам бинтами. Кажется, от горя он совсем обезумел.       — Посмотрите, что они делают с нами каждый день: сколько погибло людей? У нас больше нет домов и нам приходится жить в погребах, в каких-то сарайчиках, в подвалах — грязных и сырых, — нам приходится жрать картофельную кожуру. Я лично сожрал даже собственного пса. А они? Они живут в чистых помещениях и кушают жареную картошку!       Толпа стоит перед ним и внимательно слушает. Она полна таких же отчаявшихся людей, как он сам.       — Посмотрите вокруг: во что они превратили нашу Родину? Они отняли у нас всё, что могли, и всё, что хотели. Но знаете, почему? Потому что они нас боятся. Мы — самая сильная нация на планете. Бог ни за что бы не послал нам этих испытаний, если бы не верил, что мы с ними справимся.       Согласная толпа гудит; люди выпрямляют спины, гордятся собой.       — Спасибо, Господи! — снова орёт он. — Никогда ещё я так не чувствовал, что Господь Бог избрал меня и всех нас, чтобы мы перевернули мир!       Все начинают поддакивать, снова поднимается гомон.       — Эти немцы… Они больше не стесняются, заняли несколько домов и привезли туда свою инфекцию в банках. Вы знаете, что они делают там? Они заражают здоровых людей, губят нашу страну изнутри! Они губят наших детей. Как мы могли допустить это!       — Святой отец, вчера они забрали моего сына! Что мне делать? Он мой единственный ребёнок, пожалуйста, помогите мне…       Антон уходит прочь. От стыда он отводит взгляд, и увидев одинокую голубую бабочку, старается думать лишь о ней, о её прекрасных крыльях.       — Не бойтесь, друзья мои! Наша церковь беспрестанно молится за спасение наших душ, мы делаем всё, что в наших силах…       — Гнать ссаными тряпками! — кричат из толпы. — Нужно гнать их отсюда, пока ещё есть надежда на спасение!       Святой отец подзывает крикуна к себе поближе, чтобы тот встал напротив него.       — Именно! — говорит он. — Спасти Отечество — дело нелёгкое, но богоугодное. И я тебя на него благословляю, сын мой.       Толпа ревёт. Молодой человек падает на колени и лобызает священнику ботинки.       — Омойте улицы кровью врага и ваши души будут спасены! Не будьте трусливыми зайчиками, это ли в нашем менталитете?       Всё можно пережить, если думать о чём угодно, кроме настоящего. Кто-то начинает представлять себе далёкую сказочную жизнь, которая ждёт в будущем, но у Антона, наверное, нет столько надежды. Он привык вспоминать, и даже самые противные воспоминания теперь стали для него любимыми. Иногда он вспоминает, как его наказывали в детстве — запирали в комнате, где ему не угрожала никакая опасность, или как он переживал из-за всяких мелочей лёжа в тёплой чистой кровати…       Самые хорошие воспоминания Антон бережёт и никогда с них не начинает. У него ведь ничего не осталось кроме них. Сначала — боль от утраты, стресс, постоянная ответственность за сотни жизней, а потом уже… вечера с Олежей.

0.

      Вставшие часы глядят на Антона, когда распахивается дверь. Жар разливается у него по спине, хотя на улице январь. Дрожащими руками он запирает её, заставляет все окна, боясь пропустить хотя бы одно. Антон не помнит, как дошёл до ванной. Шум воды из-под крана заставляет его дёрнуться от неожиданности. Он опускает взгляд в раковину — сердце замирает. Руки по локоть в крови.       «Я убийца. Я его предал».       Но стоит воде коснуться кожи, как до Антона доходит — это ему померещилось. Это и бледный силуэт за спиной в отражении зеркала. Одежда снова мокнет и липнет к телу, а тень, подобравшись поближе, тянет к нему посиневшие руки.       — Помоги мне, — шепчет оно.       Вновь дёрнувшись, он ударяется локтём о полку, которая висит рядом. Потирая ушиб, Антон пытается побыстрее убраться из ванной. В спальне он накрывается одеялом с головой и неподвижно лежит несколько долгих мгновений.       «Что я мог для него сделать? Я бы не смог дотащить на себе семьдесят килограмм два километра подряд. Я не виноват. Зомби были слишком близко».       Луна тихо восходит на небо. Она светится мертвенно-голубым светом, от лучей исходит тоска. Снег идёт.       «Я даже не пытался его спасти. Пришёл, посмотрел и развернулся… Я ничего не сделал для него».       Он наблюдает за крупными белыми хлопьями, которые падают с неба; он представляет, как они ложатся на бордовый снег, мокнут и тают. Кровавое пятно становится всё глубже и глубже, пока, наконец, не покрывается слоем льда.       «Для предателей оправдания нет…»       Руки леденеют. Ещё немного — и в них, как у трупа, отомрут все ткани. Антон застывает, будто немой с открытым ртом; хочется реветь, но глаза сухие. А в ушах стоит шум, и непонятно, то ли это в его голове, то ли окна выбиты.       Что-то движется перед глазами.       Антон вздрагивает, полусадясь в кровати, и по спине стекает капелька ледяного пота.       «О боже, пощади!»       Он чувствует: в этой комнате лучше не расслабляться. Лучше этой ночью вовсе не спать. Антон закутывается в одеяло и подходит к письменному столу; во всём доме нет света, приходится использовать фонарик. На столе лежат карта и стопки склеенных между собой тетрадей. Желтоватый свет скользит по записям.       «Всё началось утром двадцать четвёртого августа. У солдата начала отмирать рука…»       Он переворачивает страничку.       «Ранее сослуживцы отмечали неконтролируемую агрессию, лихорадку и обильную потливость. У других заражённых наблюдалась гидрафобия. Они создали вирус на основе бешенства? Судороги… У заражённых наблюдали судороги?»       Он перечитывает записи, которые собирал, наблюдая за поведением зомби в развитие эпидемии.       «Почему болезнь не завершается остановкой сердца? Бьётся ли оно у зомби, или некий паразит поднимает их после смерти? Если бешенство действительно имеет к этому отношение… мы должны начать прививать людей. Но спасёт ли это нас от второй половины инфекции?»       Он обхватывает лицо руками, не давая себе разреветься. Пусть это будет только очередной кошмар…       «Чёртова война, она не оставит нам ни малейшего шанса. Как привить людей, если нет ни вакцины, ни чистых шприцов? Мы тут все сдохнем, если не от зомби, то от ВИЧа».       Глаза закрываются — он как может сопротивляется этому. Но в какой-то момент о себе даёт знать усталость и сон забирает Антона: он видит, как падает снег. Из сугроба торчит острый кусок арматуры, а рядом, с окровавленным рукавом, лежит и едва дышит Олегсей. Кость торчит — она порвала старую джинсовую ткань. Он уже почти не двигается, потому что не может.       Из темноты выходит человек в чёрном пальто. У него горбатый нос, щетина и морщинистый лоб, один глаз отсутствует — на этом месте зияет алая дыра. Взгляд единственного глаза суровый и диковатый, он словно сама смерть приближается к умирающему. Олегсей дёргается, пытаясь рассмотреть, кто подошёл к нему — его сердце разбивается в очередной раз, потому что он до последнего надеялся, что Антон вернётся и спасёт его. Но не антоновы нежные руки стряхивают с одежды снег.       К человеку подходят ещё двое. Минута — и Олегсея уже несут по мрачному коридору, где отовсюду слышатся хрип и предсмертные стоны. Немцы укладывают его на койку. В палате с ним ещё пятеро раненных. Олежа весь горит, но половины тела не чувствует от боли; врачи начинают хлопотать над ним, пичкают препаратами, раздевают, чтобы избавить от мокрой и пропитанной кровью одежды.       Олежа недолго живёт даже несмотря на их усилия: на пневмонию накладывается сепсис. Последние минуты невероятно тяжелы, они полны агонии, жара и бреда. В своих последних снах он лежит у Антона на ноге в тени старой липы. Антон перебирает его волосы пальцами, гладит по голове, негромко рассказывая историю. На липе звонко поют птицы, и трава покачивается от дуновения летнего ветра.       Врач уже несколько часов пытается спасти его, но безрезультатно. В бреду его сердце делает последний удар. Аппарат смолкает. Умирает последний пациент в палате.       Помощники выходят, и дверь за ними закрывается. Немец прижимается спиной к стене и медленно падает на пол.       — Мне очень жаль, но у меня нет для вас хороших новостей, — говорит он пустоте, потому что никто не придёт к его погибшему пациенту и не станет по нему скорбеть.       Только снег тихо идёт за окном и лампа светит на мёртвое тело.       Врач снимает с головы шапочку и сжимает в руках, примостившись в дальнем углу, чтобы никому не мешать; его плечи подрагивают, но он старается не издавать лишних звуков.