Таяние

- Оул, милая… - Хрипло и как-то жалобно простонал Кэйа, пошатнувшись на встречу слабому напору несмелой ласки. Ощущение объятий её тёплых рук на шее адски искушало подхватить льнущее к нему тело под бёдра, сквозь темноту комнаты донести до постели и вжать собой в мягкость простыней и подушек, зарывшись носом в шею, хранящую ненавязчивый запах цветочного мыла и туалетной воды – полный контраст с его хмелем. Вытряхнуть её из этой безразмерной ночнушки и касаться, изучать, целовать каждый уголок и неровность на коже, покрытой прозрачным пушком, делающем её похожей на персиковую кожуру, соблазняющей, чтобы вкусить её чарующую сладость. Она близка, как никогда, он чувствует движения её грудной клетки, когда та через раз дышит, разрываемая предвкушающим волнением. Зачем, чёрт возьми, он обернулся? Затем, что она его позвала, причём кричал не только её голос, кричало всё её дрожащее от волнения естество, готовое провалиться сквозь доски в полу в ожидании ответа. Ему не показалось, как сквозь гаснущий свет от задуваемых свечей к нему на встречу потянулись руки, под которые он не помедлил подставиться. «Да, Оул, как угодно, но прикасайся ко мне.» Она недостаточно высокая, чтобы достать до его губ, но горячая дорожка поцелуев от края челюсти до выступающей из-под рубашки ключицы кружит голову не хуже крепкого алкоголя, отзываясь разливающимся с мурашками теплом внизу живота. - Да, капитан? – Останавливается напротив выемки меж ключиц, проводя по ней кончиком носа, продолжая вести щекотливую линию ниже тёплыми пальцами, к границе кожи и одежды, сводя с ума невинностью почти шепчущего голоса и нарастающей смелостью действий. Надо остановиться, не касаться ее губ, чтобы только не пройти точку невозврата, чтобы только не натворить глупостей. Хватает её за плечи, но отстраняет осторожно, будто игривого котёнка, зацепившегося когтями за складки одежды и повисшего на них. - Прошу тебя, - соприкасаясь с её лбом, он едва мог сохранять дыхание ровным, изнутри сгорая от желания и ужаса, как легко его тело откликнулось на её нежность. – Я в стельку пьян, не надо делать того, о чём на утро мы оба можем пожалеть. Я останусь, обещаю, но… Не успел он договорить, как в объятиях резко стало пусто, только исчезающая тень её тепла фантомом растворилась в темноте, в которой, казалось, он внезапно остался один, потеряв под собой опору и по инерции шагнув вперёд. - Я вас поняла. – Где-то в стороне отрешённо прозвучал её надломленный голос. – Простите, капитан, прошу, простите меня. – Раздалась нервозная насмешка. – Не знаю даже, что на меня нашло… Утро встретило Кэйу пульсирующей головной болью, подкрепляемой назойливым щебетом стаи воробьёв над приоткрытым на ночь окном. Пробившийся сквозь колышимые свежим ветерком занавески тонкий луч света остро резанул его прямо по глазу, стоило ему перевернуться на бок, и вновь столкнулся с его спиной. Тесная кухня, в которой он расположился на ночлег, дышала уютом и ароматом свежего винограда, оставленного на круглом столе ещё вечером. Здесь пахло домом. Снаружи звонко заржал конь, отчаянно трущийся лбом о запертую дверь конюшни. Оул не рискнула пускать его с своей кобыле, так что ночь ему пришлось провести на привязи в терзаниях о том, что в паре метров от него стояла молодая строптивая лошадь. - Бедолага Ангус… - Цокнул Кэйа, наблюдая за стенаниями своего напарника, яростно бьющего копытом землю. В такие моменты мысль о том, чтобы сделать его мерином не казалась такой уж и жестокой, учитывая то, как часто его отвергали кобылы. Будто бы услышавший его мысли конь резко обернулся, фыркнул и зашагал прочь от непоколебимых дверей. Кэйа усмехнулся, накрыв глаза ладонью. А может идея действительно плохая… Из размышлений его вырвал болезненный стон, донёсшийся откуда-то из недр маленького дома, где находилась комната Оул. Раздалось отчётливое шебуршание и глухие удары о пол, как будто что-то на него попадало, но всё быстро стихло, как если бы ему показалось. Кэйа не помедлил проверить. - Оул, всё в порядке? – Он осторожно приоткрыл дверцу и заглянул в чрево затемнённой водопадами штор комнаты, в которую не осмелился бы пробиться солнечный свет. На смятой постели, сжавшись калачиком, лежал беспокойно дышащий свёрток, и только по лохматой макушке было понятно, что это Оул. - Оул? Девушка не отозвалась, а только глубже зарылась в складки одеяла. Она изо всех сил старалась прикинуться спящей ну или хотя бы сделать явным тот факт что в данный момент не горит желанием кого-то видеть, её буквально выворачивает наизнанку. Приступ острой фантомной боли настиг её слишком не вовремя, а пилюлям требовалось время, чтобы подействовать, так что оставалось лежать и не двигаться, затаив дыхание в надежде, что боль, как если бы она была чем-то одушевлённым, покружит над ней и, потеряв интерес, уберётся прочь. - Я в порядке, капитан. Ступайте. Дверь можете не закрывать… Пожалуйста. Последнее слово сработало выросшей между ними стеной. Рука Кэйи застыла на полпути к её плечу и вновь повисла вдоль тела. Раздались медленные, неспешные шаги, своей протяжностью молящие, чтобы его остановили, и глухой скрип. Комната снова застыла, парализованная тишиной.

***

Черношерстный конь неспешно шагал по пыльной, вытоптанной тысячами таких же копыт и ног, дороге, плавно покачивая в своём седле пару всадников. В очередной раз оценив ситуацию, Дилюк всё же принял решение перестраховаться и усадить захворавшую подопечную прямо перед собой, чтобы та ненароком не выпала из седла и не заработала себе ещё энное количество травм. Жаропонижающее успешно сделалало своё дело, но бонусом подарило жуткую слабость. Он грудью ощущал, как Оул время от времени заваливалась назад. - Извините… - Уже далеко не в первый раз пробормотала девушка, подаваясь вперёд, к поросшей жёсткой гривой шее. – В сон очень клонит. И голова ещё кружится. В черепной коробке, — она готова была поспорить на что угодно, — перекатывалась из стороны в сторону слаймовая слизь вместо мозгов. Хотя это не мешало ей прокручивать по очередному кругу их с Кэйэй диалоги, при этом в них нагло вклинивалось то, что произошло между ними той ночью, когда капитан заявился к ней домой. Воспоминания заставляли болезненный румянец мигрировать на кончики ушей, густо краснеть их по всей раковине. Он ведь помнит всё? Как и она, прекрасно помнит, чёрт возьми, но упорно делает вид, что забыл, ведь сам отверг её, в первый-последний раз отчаянно смелую, готовую открыться перед ним. Больше Оул не решится так поступать. Ей казалось, это не она тогда целовала его кожу, сгорая от того, как его руки водили по её спине, очерчивая лопатки, а потом вдруг… Он отстранил её. Если размышлять трезво, то была здравая мысль, рациональный поступок, но кто бы знал, чего ей стоило тогда решиться сделать этот шаг! Теперь они ведут себя, как ни в чём не бывало, пара взрослых детей, не решающихся об этом поговорить, проявить настойчивость и разложить всё по полочкам. «О, Миднайт, ты свободна? Надо поговорить.» Её руки тогда плотно сжали стопку рапортов, а сердце зашлось в бешеном ритме, когда за спиной эхом по коридору прокатился его будничный тон голоса. «По поводу той ночи. Я тогда…» Она едва не выронила документы в машинальном порыве замахать руками, но успела опомниться. Снова сочинила на лету. «О, ничего страшного, капитан. Я успешно доволокла вас до матраца и вы благополучно уснули на моей кухне. Не думала, что в пьяном угаре мужчины могут быть настолько покладистыми.» Брови Кэйи сначала искривились, а потом медленно поползли под чёлку, а губы едва ли комично вытянулись в трубочку. «Я… Что?» Оул испустила внутренний облегчённый вздох. Она бы ещё утёрла пот со лба, но это бы выдало её с потрохами. «О, так вы ничего не помните? Когда вы хотели уйти в конюшню, я вас окликнула. Вы обернулись, но потеряли равновесие. Я успела подставить плечо, помогла вам добраться до кухни, где в итоге вы и переночевали.» «И... Всё?..» Абсолютно ничего не понимающий капитан окинул её скептическим взглядом, заламывая перед собой руки. Смутно, но он помнил совершенно иную версию происходящего. «Да.» Она и сама почти поверила в свою ложь. Вот, значит, как рождается правда? «И я не делал ничего странного?» «А что по-вашему будет считаться странным для человека под дурманом вина из одуванчиков?» Внезапно поток жестоких мыслей прервала рука Дилюка, обвившая её талию, привлекая ближе к груди. - Господин? – Вяло откликнулась девушка. - Ты снова съехала. – Поспешил он оправдаться. – Если тебе будет так удобнее, можешь откинуться на меня, я подстрахую. Осторожно, будто боясь, что он взорвётся, Оул медленно опустила голову на его плечо и облегчённо вздохнула. - Пожалуй… Нахождение рядом с ним в столь тесной близости не вызывало у неё бурных эмоций, она не смущалась. Не то чтобы, это было чем-то будничным. Их взаимоотношения давно зашли за рамки стеснения от случайных прикосновений или симпатии, хотя на людях они всё ещё придерживались строгой субординации. Так или иначе, они давали окружающим минимум поводов для порождения слухов об их мнимом романе. Даже не друзья, скорее товарищи – наниматель и исполнитель, которых связывало нечто большее, чем работа за оплату, - общая тайна. - Смотрю, Кэйа сильно тебя утомил? – Раздалось над головой, что пробило Оул на усмешку. Среди всех рыцарей в отряде она была самой низкой, только в седле начинала чувствовать себя увереннее, смотря свысока на сослуживцев, Дилюк снова напомнил ей об этой проблеме. - Вы пришли очень вовремя. Боюсь, ещё пара вопросов, и я бы на чём-то точно прокололась, он начал что-то понимать, тут-то и пригодилась наша легенда. – Девушка раздражённо цокнула, вертя пощёлкивающей кистью. – Шарниры бы смазать, они стали слишком громкими. И большой палец что-то заедает, когда делаю им резкие движения. - Понял… - Её макушки коснулся его подбородок. Видимо, он кивнул. – Пошлю за алхимиком-протезистом, как только поправишься. Что-то ещё беспокоит? - Рука стала сильнее болеть по ночам, особенно в месте слияния. Кажется, пора увеличивать дозировку болеутоляющих. Снова. Оул не хотела думать о том, что с ней будет дальше. Доза выше и выше, лекарства – новее и опаснее, но делать-то с этим что? Очевидно, что жить. Байчжу ведь как-то живёт? - Я напишу письмо Байчжу, если проблема окажется не в неисправности механизма. Но имей в виду, побочный эффект никуда не денется, даже если он снова поменяет препарат. Это как посмотреть. Отсутствие возможности беременеть, как побочное действие, было неплохим дополнением для тех, кто не имел в планах создание семьи и рождение детей, так что Оул к подобному была равнодушна. Нет так нет, у неё другие цели. - Ничего, он мне не особо мешает. – Девушка, усмехнувшись, пожала плечами. – Тем более, моё будущее не благоволит на семейную жизнь. - Как знаешь, Оул. – Вздохнул Дилюк, потягивая поводья, чтобы конь, сошедший с дороги завидев цветок-сахарок, вернулся обратно. – Моё дело – предупредить, твоё – принять во внимание. - Как я рада, что вы меня понимаете… За это она искренне любила их своеобразную дружбу, понятную только им. В меру заботы, будто из вежливости, без лишних вопросов и настойчивости, и в меру уважения, чётко, не пресекая осязаемых только для них границ. - Я не могу понять разве что твоих мотивов. – Донес подувший ласковый ветерок его томный голос, и её шеи коснулись подхваченные потоком волосы, которые их хозяин поспешил поправить. Щекотно. У Кэйи волосы почти такие же на ощупь и пахнут примерно так же. В глубине души хотелось ей, чтобы её лопатки упирались именно в его грудь. Стоило прикрыть глаза, и дурман вновь подступающей лихорадки и внешние ощущения рисовали в воспалённом подсознании желанную картину. - М? О чём вы? – Оул едва сдержалась, чтобы не обернуться. - Ты так отчаянно скрываешь свою руку, - его пальцы случайно задели поднывавшее плечо, - словно из-за неё тебя могут отстранить от службы. - Было бы дело только в моём протезе, господин. – Оул испуслила тяжёлый вздох, мысленно усмехаясь тому, как в её истории ложь тесно срослась с собственным порождением – уродливой правдой. - Не секрет для меня? Вопрос, подобно гильотине, обрубил все звуки, оставив только свои отголоски на просторах сознания. А что в её жизни вообще секрет для него? Перед ним впервые она предстала с завязанным в узел рукавом и культей на месте теперешнего протеза, перед ним её грудь разрывали вопли стенаний во время вживления нервных окончаний в металлические проводящие импульсы нити. Он видел, слышал, чувствовал. Знал всё о ней, точно кукловод о марионетке собственного производства. Если не знал, то догадывался и всегда наверняка был прав. - Я неровно дышу к вашему брату. – Отчётливо, звонко, дерзко прозвучало в застывшем в тишине воздухе, несмотря на сковавшую горло и лёгкие боль. - У него к тебе встречные чувства, можешь не сомневаться. Дилюк усмехнулся, и ей показалось, что его слова лились сквозь улыбку – чересчур редкое явление на бесстрастном лице. - Однако я не уверена, что его отношение ко мне не изменится, узнай он мою действительно правдивую историю… - Не всегда то, что мы видим снаружи делает кого-то хуже, чем он есть на самом деле. Было непонятно, это ярость или всё-таки температура поднялась из самого живота, вспыхнув обжигающим кострищем по центру груди, от чего заходили желваки, и руки вцепились в край седла, едва его не ломая. Как он может так над ней издеваться? Избитая фраза, чёрт бы её побрал, которую ей доводилось слышать тот свой искалеченный отрезок жизни, по факту не значащая ничего, кроме жалости, и именно он произнёс её с каменной уверенностью и хладнокровием! - Пустые слова, господин… Вы сами-то в них верите? Вы бы смогли полюбить такую, как я? Обернуться бы, схватить за грудки, притянуть ближе, чтобы он видел, как заискрились её глаза. – Очень в этом сомневаюсь. Любой мужчина хочет видеть рядом ту, чьё тело не опорочено шрамами, а уж тем более протезами! Вы и ваш брат в том числе, просто, будучи «джентльменами», предпочитаете красивые слова тем, что правдивы на самом деле! Слова лились из неё гноем, нашедшим прорыв в воспалённой ране, беспрерывным потоком, сбивая дыхание, быстрее, чем у неё получалось осознать, что она произносит их вслух, а не прокручивает в голове. Конечно! Ему легко говорить. Сильный, полноценный, не нуждается в признании, так как его имя и так у всех на слуху, уважаем многими, если не всеми в Мондштадте! Его жизнь наполнена безмятежностью и рутиной наследственного ремесла, его взгляд, подобно лучам восходящего солнца лишь смотрит свысока, окидывая своими лучами только видимые окрестности, не забираясь в подземелья, сочащиеся тайнами и подвохами, а заглянуть туда следовало бы. Так, по крайней мере, она считала. Гудящее молчание застыло невидимой стеной между ними, касающимися друг друга теснее некуда. Кто знал, что творилось в голове у самого Дилюка? По сути, если разграничить этикет и правду жизни, побеждало второе, и в этом он был согласен с Оул, которую умудрился задеть элементарной вежливостью и попыткой подбодрить. - Простите меня. Я с горяча... Пожалуйста, не воспринимайте мои слова... Спрятав лицо в своих ладонях, она сгорала от желания спрятаться в них целиком. Сквозь разведённые пальцы мир смотрелся словно через прутья клетки, а из неё Оул, едва высунувшись, добровольно заползла обратно. Не в том она положении, чтобы на эмоциях крушить всё на своём пути, доказывая свою бесполезную точку зрения. Её буквально подобрали с улицы, как неисправный механизм, починили и позволили использовать свои таланты – владение огненным клинком и охотничьи навыки, - в верном русле. Оул – отремонтированный и улучшенный инструмент, беспрекословно следующий приказам того, кто дал ей возможность подняться со дна. Ей этого не забыть, пускай Дилюк ни разу не акцентировал на этом внимание, её сдерживали оковы чувства долга перед ним. - Снова температура? На её покрытый испариной лоб легла обтянутая кожаной перчаткой рука. - Не пойму… Над ухом раздался скрип – он стянул её зубами и проверил снова. - Горишь. И в прямом, и в переносном смысле. - Дома есть лекарства? - Господин, я же сама, как гремучая смесь лекарств, ядов и тяжёлых металлов. Сквозь усмешку звякнули шарниры, подкрепляя шутку ради разрядки обстановки. Им нельзя ссориться, недопустимо, Оул на борту его судна, и пусть не было предпосылок к тому, что за мятеж её пустят по доске, с огнём лучше не играть. Дилюк ласково потрепал её макушку, и она лопатками ощутила, как — пару раз точно — вздрогнула его грудь. Конфликт исчерпан. Каждый остался при своём, будто ничего и не случилось.